Империя Розы: сначала спасём вас, потом уже поработим

Город мёртв, но выглядит так, будто просто устал. Небо здесь — небо ли вообще, а какая‑то серая кожа, натянутая над дырой. Свет просачивается через неё ленивыми пятнами, падает на руины и делает всё ещё более больным на вид. Я стою посреди улицы, которая когда‑то, наверное, называлась красиво — «Центральный проспект», или что‑то из этого пафосного набора. Сейчас это не проспект. Это кишка. Каменная, переломанная, забитая хламом и трупами Гримм. Дома по сторонам — как выбитые зубы. Некоторые ещё стоят, но с огромными рваными дырами вместо окон. У каких‑то просто остались фасады — пустые маски, за которыми ничего. Где‑то на уровне второго этажа болтается вывеска «Супермаркет Глен» — на одном болте, как петля. Асфальт под ногами в трещинах, между ними — чёрный налёт, как плесень. Вдалеке в эту же улицу упирается завал из обломков машин, куски бронетехники, скрученные, как фольга. Я слышу, как под моими ботинками хрустит стекло — старое, мутное, со следами чьих‑то когда‑то разбитых витрин. Воздух тяжёлый, вязкий. Не тот свежий холод, который щиплет лицо в горах, не тот тёплый, пахнущий едой и городом воздух Вейла. Здесь пахнет… отстоем. Как в комнате, где когда‑то кричали, а потом дверь закрыли и никого туда больше не впускали. И в этом всём — я. Руки налипли от крови. На левой — порванный кожный ремень перчатки, на правой — засохшие чёрные разводы вперемешку с красными. Волосы частично прилипли к виску чем‑то липким, уже подсохшим — лучше не думать, чем. Каждый вдох чуть отдаётся в правое ребро — там, где раньше по мне кто‑то из них всё-таки попал. Я не знаю, с какого момента перестала считать, сколько их было. На каком‑то десятке это перестало иметь значение. Сейчас имеет значение только одно: я до сих пор стою. Порождение Гримм впереди рвётся ко мне из полутьмы, как слишком длинная тень. Высокий, иссушенный, с вытянутыми конечностями. Его кости под чёрной кожей торчат, как корни мёртвого дерева, вывернутые наружу. Маска — почти человеческое лицо, растянутое в звериной оскал, треснувшее через один глаз, из трещины сочится тусклый красный свет. Он движется рывками, дёргано. Как будто кто‑то таскает за невидимые нитки — слишком резкие остановки, слишком быстрый старт. Каждый его шаг — будто по моему нерву. Он шипит, низко и рвано, и бросается. И вот тут всё сужается. Я вижу улицу, небо, тени. Но фокус — на нём и на том месте, куда он сейчас прыгнет. Я знаю, где он будет через долю секунды. Не потому что посчитала. Просто… знаю. Тело двигается раньше мозга. Я смещаюсь в сторону, ощущая, как воздух бьёт по щеке от его когтей. Асфальт там, где я только что стояла, лопается, как корка хлеба под ножом. Я пригибаюсь, и кулак сам находит путь в его корпус. Не идеальный боковой, как нас учили. Грубый, короткий, с небольшого размаха, но в то место, которое чувствуется мягче под его панцирем. Удар. Кость под кожей — как мокрый камень. Я чувствую, как что‑то поддаётся. Не настолько, насколько хотелось бы, но достаточно, чтобы его повести. Его разворачивает, он утыкается в стену, оставляя на ней чёрный след. Вдох. Выдох. Следующий уже здесь. Слева — вторая тварь, похожая на первую, только с оторванным куском маски. От этого она выглядит ещё злее. Она бежит — не прыжком, а низко, почти стелется по земле, передние лапы перебирают так быстро, что пальца не разглядишь. Я встречаю удар плечом. Чувствую, как по телу проходит заряд боли. Доводилось ловить такие удары в зале. На тренировке всё кончалось синяком и смехом. Здесь — если промажешь, можешь уже не вдохнуть. Он шипит мне в лицо, чёрная слюна брызжет на щёку. Я хватаю его за шею, под маской, сжимаю — кости под пальцами напоминают сухие ветки. Он выгибается, пытается цапнуть меня по плечу, я бью коленом в живот. Чувствую, как мои связки протестуют, но щадить себя, как всегда, некогда. Его подбрасывает. Я поднимаю кулак, и в этот момент чувствую странное — как будто за моей спиной невидимая рука толкает меня вперёд. Сила в ударе не моя, не только моя. Мир как будто секунду помогает. Кулак впечатывается ему в морду с таким звуком, которого не было бы в обычных условиях. Не только мясо и кость — ещё и воздух хлопает, как будто кто‑то руками по воде ударил. Его голову разворачивает. Треск. Он валится, выворачивая лапы под странными углами. Я чуть замираю. — …что? — вырывается сквозь зубы. Не время. Слева уже рвётся третий. Я не думаю. Шаг назад, резкий поворот корпуса, его когти скребут по моему наплечнику, оставляя борозды. Глубже — ещё чуть — и были бы рёбра. Я бью сверху. Кулак, локоть, кулак. Каждый удар отдаётся по костям. Он падает. Я хватаю его за шип на спине, рву вниз, и его голова с треском встречается с бетонной крошкой. Где‑то внизу, в животе, поднимается знакомое чувство — адреналин, злость, тот самый кайф от удара. Но его глушит другая штука — усталость. Правая рука тяжёлая. В кисти покалывает. Левая тоже уже не хочет подниматься. Спина липкая. От пота или от чего похуже — уже не разбираю. Я делаю вдох, и воздух врезается в лёгкие, как нож. Где‑то справа ещё один шорох. Я оборачиваюсь, на рефлексе поднимаю кулак — там никого. Только трупы, развёрнутые под разными углами. Чёрные лужи. Пыль, которая садится на всё, как пепел. Я стою среди этого. Лишняя живая точка в пейзаже смерти. — Возьми себя в руки, — выдыхаю. Сжимаю пальцы в кулак и ощущаю, как сильно они дрожат. Не от страха. От нагрузки. Лес всплывает в голове сам. Невермор — огромный, чёрный, с крыльями, отбрасывающими тень на полполя. Сталкер, что вылез тогда из земли, его лапы, его пасть. Те удары по моим щитам. Там тоже было страшно. Лес, чужие крики, звериные глазницы. Но там за спиной было четыре силуэта, которые я могла не видеть, но знала: они есть. Руби с её невозможными рывками. Вайсс с глифами, которые появлялись под ногами «вдруг», когда они были нужны. Блейк, исчезающая и возникающая за чьей‑то спиной. Потом — Жон, Пирра, Нора, Рен. Лес, город, доки — там всегда была команда. Даже когда казалось, что нас зажимают, у тебя был кто‑то, кто мог крикнуть «сзади!» или встать вместо тебя под удар. А здесь — только я. Улица, заваленная мёртвыми. Ветер, который гоняет по ней пыль, как пепел по надгробью. И чувство… что за каждым углом может быть ещё одна волна. Я ненавижу признавать, но это гложет. А если следующий скачок ты уже не выдержишь, Янг? Я выдыхаю. Плевок чёрно‑красный летит на асфальт. — Хватит, — говорю себе. — Ты не на уютной тренировке. Ты не в симпатичном лесочке с проверкой. Это — Глен. Он не сдаёт зачёты. Он их проваливает. Капля пота скатывается по шее. Думаю о том самом голосе Руби: «Ещё круг.» «Ещё раз.» «Мы не останавливаемся, пока тело не начнёт материться.» Тогда это казалось садизмом. Сейчас понимаю: это был… кредит. На вот такие дни. Я втягиваю воздух, разгибаю спину, поплотнее застёгиваю перчатки и делаю шаг вперёд. Глен не собирается становиться легче только потому, что я устала. Так что и я не стану. Город молчит. И эта тишина тяжелее, чем любой рёв. Гриммы вокруг больше не двигаются. Чёрные тела валяются, как сломанные игрушки, которые кто‑то в ярости швырял об стены, пока не устал. Я стою посреди улицы, дышу так, будто до этого бежала марафон вверх по лестнице, а не дралась. Воздух режет горло, лёгкие шипят, как перегретые трубы. Живая. Пока что. С ноги скидываю чёрный обломок, который был когтем секунд тридцать назад, выпрямляюсь. Глен смотрит на меня пустыми окнами. Город‑призрак, который даже не притворяется, что когда‑то был живым. Так. Двигаться. Стоять — значит дать им время подойти с другой стороны. Шаг. Асфальт под ботинком крошится. Между плитами — чёрные ниточки чего‑то вроде грибка. Он растёт, как плесень в старом подвале, только здесь подвалом стал целый город. Слева — витрина. Стекло треснуто во всех направлениях, как паутина; в нескольких местах его нет, торчат торчащие зубья осколков. За стеклом — манекены. Когда‑то на них висела одежда, теперь — обрывки ткани, как засохшая кожа. Лица у них гладкие, без черт, но всё равно ощущение, что смотрят. Я отвожу взгляд. Не хватало ещё пугаться пластиковых людей, когда настоящие уже давно под землёй. Правее — вход в кафе. Над ним выцветшая вывеска «Кофейня», буквы «ф», «е» и «й» отвалились, осталось «Ко…ня». Столики на улице — только металлические ножки; столешницы сгнили, разлетелись, их остатки впитались в землю. На одном стуле кто‑то до сих пор сидит. Скелет. В остатках формы — не военной, а обычной, с нашивкой «Охрана». Кости рук обняли ствол ржавой винтовки, как игрушку. Череп чуть склонён набок, будто он так и не понял, почему никто не пришёл. Я стискиваю челюсть и прохожу мимо. Сейчас мне не надо представлять, как он умер. Достаточно знать, что там, где он не справился, я тоже могу не справиться. Свиток на поясе вибрирует. Достаём. — …рём… — …Гримм с… — …RW—… Голос тонет в треске. Как старый радио‑приёмник на чердаке, который ловит станции с другого конца света и из другого времени. — Ну же, — шепчу. — Давай, маленький. Ещё раз. — …пят… сектор… — …связь… — …приём… св– … И снова тишина. — Прекрасно, — выдыхаю. — Город мёртв, связь тоже. Было бы легче, если бы я знала, что ими там руководит Руби, а мы тут просто «лишняя страховка». Но сейчас… может быть вообще всё наоборот. Шаг. Ветер в этом месте странный. Не обычный «дунул с той стороны — пошёл туда». Он кружит, как собака, которая не может найти себе место. Раскачивает остатки вывесок, гоняет по пустой улице обрывки бумаги. Один такой обрывок лепится мне к ноге. Наклоняюсь, поднимаю. Листовка. Когда‑то яркая, теперь выцветшая. «Фестиваль урожая в Горе Глен! Семейные развлечения! Охота на Гримм с участием охотников!» Фотография: улыбчивые лица, улыбчивые охотники, за спиной у них — прикрученный Гримм‑аттракцион формата «пугать детей». Я сминаю бумагу и швыряю в сторону. Глен иронично промолчал. Иду дальше. Каждый шаг отзывается в ногах. Мышцы забитые, как после трёх тренировок подряд. Бок ноет, плечо гудит, рука тяжёлая, как свинец. Это не первый раз, когда всё болит. Тело уже проходило через это: синяки на полруки от первых тренировок с папой; вывороченные пальцы после драки за «честное слово» в баре на окраине; колени в кровь, когда в детстве летела с мотоцикла, потому что решила, что «газ — это лучший друг». Тогда казалось, что мир кончается от того, что ты разбила коленку. Падаешь на пыльную дорогу перед домом, сидишь, ревёшь, глотаешь сопли и пыль, воняет бензином и жареным мясом из кухни, а солнце давит сверху, как крышка кастрюли. Папа выходит, смотрит, пожимает плечами: «живёшь — уже неплохо», забирает байк в сторону и тащит тебя за шкирку в дом, чтобы промыть рану. Ты орёшь, ругаешься, но знаешь, что это «потом»: сначала боль, потом еда, потом сон. Мир сам по себе не рухнет. Сейчас всё то же самое, только: вместо пыльной дороги — асфальт Глена, прожжённый и треснувший; вместо запаха бензина — гарь и тухлая кровь Гримм; вместо папы — никто. Падаешь — и поднимать себя приходится самой. Орать можно сколько угодно — в ответ только эхо. Мир вполне справится без тебя, и именно это ощущение здесь, в Глене, самое мерзкое. — Где вы? — вырывается вслух. Голос глухо отзывается от стен. — Где сестра? Где Вайсс, где Блейк, где… все? Никто не отвечает. Только ветер снова шевелит мусор. Снова свиток. Снова треск. — …RWBY… — …JNPR… — …—… Хочется стукнуть им об стену. Вместо этого я просто убираю его обратно. В сердце что‑то ёкает: плохо там. Им. Может быть даже хуже, чем мне. Внутри поднимается старое знакомое раздражение: «Конечно. Как только стало совсем дерьмово, все разбежались, а ты — в центре.» Но за ним идёт другая мысль, тихая и противная: «А может, это ты от них отбилась.» Память подсовывает картинку: как мы шли плотной группой, как что‑то рухнуло сверху, как пол ушёл из‑под ног, как крик «Назад!» перекрыл остальные звуки. Не сейчас. Потом. Сейчас главное — не дать этому куску асфальта под ногами стать последним. Впереди — перекрёсток. Четыре улицы сходятся в точку, как вены. По одной видно старый транспорт: перевёрнутые автобусы, поваленный столб. По другой — вперёд — странный свет, как будто там гроза, только без молний. По третьей — туман плотнее, он лежит у земли, как разлитое молоко. Я выбираю ту, которая чуть светлее. Меньше тьмы — не значит, что меньше опасности, но хотя бы видно, откуда прилетит. Шаг. Ещё. Слева — здание, когда‑то похожее на офисный центр. Сейчас — скелет. На втором этаже висит мотивационный плакат: «Твой труд — будущее Города!» Труду теперь тут нечего делать. Под ногами что‑то хлюпает. Опускаю взгляд. Лужа. Не вода. Чёрная, вязкая, с поблёскивающими в ней белыми кусочками. Остатки брони и костей. Гриммовая кровь. Она тянется за ботинком, пока я не отдираю ногу. — Фу, — морщу нос. Запах ударяет сильнее: тяжёлый, горький, немного сладковатый. Как будто кто‑то пытался сварить суп из машины и страха. Слышу шорох. Резко вскидываю кулак. Из‑под обломка, откуда мне теперь не видно, вылезает… не Гримм. Камень. Просто скатился. Я выдыхаю. Перегиб. Ты уже слышишь врагов там, где их нет. Протискиваюсь между двумя обломками стены, прохожу через узкий проход. Слева — развалившийся ларёк, по стеклу которого кто‑то когда‑то нарисовал смайлик пальцем на грязи. Сейчас улыбка растянута по трещине, как шрам. Внутри меня всё время скребёт одно и то же: «Надо найти их.» Не «добить всех Гримм». Не «отвоевать Глен». Просто — найти. Сестру, с её дурацкими плащами и глупой привычкой лезть вперёд. Вайсс, с её вечными «это не по правилам» и скрытым стальным стержнем. Блейк, у которой в глазах всегда вопрос «а стоит ли оно того?». Жона, который ещё не понял, что уже стал опорой. Нору, Рена, Пирру. Если я жива — значит, они тоже должны быть. Сила внутри иногда шевелится странно. Не так, как в бою — когда она толкала кулак вперёд, подсказывала, когда уходить. Сейчас это больше похоже на… на то, как ты заходишь в комнату и знаешь, где окно, даже если там темно. Я останавливаюсь на очередном перекрёстке, даю себе пару секунд прислушаться не ушами, а чем‑то ещё. Тихо. Но есть… ощущение тонкой струйки тепла где‑то справа. Словно там недавно кто‑то дрался, как я. Остаточное тепло боя. — Ладно, — шепчу. — Верю тебе, странное внутреннее радио. Поворачиваю направо. Прохожу под аркой обвалившегося перехода. Там, на камне, замечаю след. Кровь. Красная, не чёрная. Не моя — я знаю свои раны. Это… чья‑то ещё. Рядом — отпечаток сапога. Характерный, с небольшим узором по краю. Я видела эти сапоги сотни раз. — Вайсс, — шепчу. Камень под пальцами чуть теплится. Или это моё воображение? Неважно. Главное — это не просто случайная трещина. — Значит, была здесь, — говорю вслух, будто для самой Горы. — И если она была здесь, значит, ей тоже пришлось очень весело. Это почему‑то придаёт сил. Я не единственная, кто сейчас пробивается через это дерьмо. Ветер задувает в спину. Я иду туда, куда ведут пятна и царапины на асфальте. Каждый новый угол — проверка. Сердце подскакивает каждый раз, когда тень на стене кажется слишком похожей на коготь. Каждый раз, когда тихое «кап» где‑то слева слышится, как шаг. Каждый раз, когда отдалённый гул — как рык. Но с каждым шагом злость тоже растёт. Не только на этих тварей. На себя. За каждый промах. За каждое «я думала, что могу больше». За то, что позволила себе хоть на секунду расслабиться, поверив, что раз мы прошли Лес и доки, то прошли всё. Нет, девочка, всё только началось. Свиток снова вибрирует. — …Глен… — …держитесь… — …отряд…— Я сжимаю его, как будто могу так вытянуть из воздуха слова. Ничего. Только шипение. — Чёрт, — тихо шиплю уже я. — Ну давай же, Руби. Скажи что‑нибудь. Хотя бы «Янг, не умри, пока я не приду и не поругаю тебя». Тишина. В груди неприятно сжимается. Но если она жива — она тоже, как и я, сейчас думает: «Где вы?» Мы всегда сходимся. Рано или поздно. Нужно просто сделать ещё пару шагов. И ещё. И ещё. «Ещё круг». «Ещё раз». Я ухмыляюсь сама себе. — Ладно, командир, — бурчу. — Твои уроки по садизму оправданы. Глен не отвечает. Только где‑то впереди, очень далеко и очень глухо, раздаётся рёв. Не тот, что был у этих мелких порождений. Глубже. Тяжелее. Как если бы сама Гора вдохнула. По коже бегут мурашки. Я подтягиваю ремень на перчатке, выпрямляюсь, и иду на звук. Площадь тянулась передо мной, как старый, вывернутый наизнанку собор. Открытое пространство после узких кишок улиц выглядело неправильным — как если бы кто‑то выдрал кусок города и оставил только пустую обглоданную яму. Слева — остов огромного здания, колонны наполовину обвалились, трещины ползли вверх, как паучьи лапы. Парадная лестница в никуда, затянутая пылью. Справа — провал, тёмный, как рот спящего зверя. Старые фонари вдоль площади торчали, как кривые, ржавые копья. И посреди всего этого — он. Большой. Я видела урс. Настоящих, нормальных. Они были страшные. Но… правильные. Ты смотришь, и понимаешь: это зверь, у него есть свои законы. То, что стояло посреди площади, законом не подчинялось. Туловище — слишком массивное, будто его набивали камнями. Передние лапы — как столбы. Костяные пластины на спине вздыблены гребнем, кончики кажутся острыми, как бритвы. Белая маска треснула во многих местах, и из трещин высвечивается тусклый красноватый свет, словно под ней кто‑то засунул горячие угли. Он был не просто большим. Он был… старым. Не в смысле «давно живёт», а как старое, застоявшееся зло. Как запах в подвале, в который много лет носили мусор, а потом просто закрыли дверь. Он поднял голову, и я поняла, что он меня уже давно видел. И просто ждал, пока я выйду на охотничью тропу. — Охренеть, — вырвалось. Он сделал шаг. Земля под его лапой чуть осела, как под слишком тяжёлой мебелью. Ещё шаг. Каждый его шаг — как удар сердца в этой площади. Инстинкт завопил — беги. Гордость возмутилась — ты же Янг Сяо Лонг, ты что, серьёзно? Я подняла кулаки. Глупо. Но я всегда сначала лезу вперёд, а потом уже с этим живу. Если живу. — Ладно, толстяк, — выдохнула. — Давай проверим, кто кого. Он рыкнул. Рык прошёл по площади, как низкий гул. В груди отозвалось неприятным дрожанием. И рванул. Я не ожидала, что он так двинется с места. Такой размер должен быть медленным, тяжёлым. А он срезал расстояние между нами, как если бы его кто‑то подтянул невидимыми тросами. Я ушла в сторону — не идеально, но достаточно. Лапа раздолбила мостовую там, где только что стояла. Камень разлетелся, осколки впились в мои ноги через ткань. Боль — потом. Я подскочила, всадив правый в его бок. Кость под кожей отозвалась тупым звуком, как по барабану кулаком. Его повело, но не сильно. Плохо. Он занёс лапу, я нырнула под неё — и не успела полностью. Краем когтей он всё же задел плечо. Огонь. Меня развернуло, бросило в сторону. Спина об стену, воздух вышибло. Мир нырнул в серо‑чёрное, в глазах заплясали пятна. «Вставай.» «ВСТАВАЙ, ДУРА!» Я ухватилась пальцами за щель в асфальте, потянула себя вверх. Плечо кричало. Сознание на секунду поплыло. Перед глазами всплыла картинка: я, дома, упавшая с байка, расшибившая колени, как будто кость наружу вылезла. Папин голос:"Пока можешь орать — всё в порядке. Плохо будет, когда перестанешь». Я зашипела и встала. Он уже разворачивался. Не спеша. Уверенно. Для него я — не враг. Я — еда. Отлично. Добро пожаловать в меню дня. Я рванула навстречу. Всё тот же танец: он — сверху, я — снизу и сбоку. Уклон. Удар в морду. Маска трещит ещё чуть‑чуть. Лапа — вниз. Я прыгаю в сторону, чувствую, как воздух оглаживает мне спину. Слишком близко. Я бью в сустав передней лапы. В голове мелькает: «сломай опору — завалишь всё». Мир, кажется, соглашается — что‑то внутри поддаётся. Он мотает головой, рычит, и в этот момент хвост сбоку, о котором я забыла, ломаной дубиной прилетает мне в рёбра. Боль не просто режет — она как будто вгрызается в кость, цепляется, тянет. Я лечу. Руки сами закрывают голову, но всё равно прилетаю спиной о камень. Лопатки отзываются тупой волной, позвоночник — как струну дёрнули. На секунду я даже не понимаю, где верх, где низ. Слышу только собственное хриплое дыхание. Если сейчас не встанешь — он даже не поймёт, что уже убил тебя. Поднимаюсь. Медленно. На автомате. Как будто кто‑то другой поднимает моё тело, а я просто сижу где‑то внутри и смотрю. Ноги дрожат. Плечо пульсирует болью, бок горит. Кулаки — тяжелее головы. Смотрю на него. Он — даже не особо поцарапанный. Чуть трещины на маске, чуть поцарапанная кость на лапе. Он дышит ровно. Ему… всё равно. Вот здесь, если честно, в голове появляется мысль, которой я себе не позволяю. Я его не вывезу. Не в таком состоянии. Не одна. Не сейчас. И это… хуже, чем удар. Потому что удар — это боль, которую можно перекричать. А эта мысль — тишина, в которой ты тонешь. Я сжимаю зубы так, что чуть скрипят. Не хочу умирать здесь. В этом бетонном аквариуме, с этим уродом в качестве последнего зрелища. Я отступаю назад. Ещё шаг. Разворачиваюсь — и бегу. Да. Бегу. Каждый шаг — в бок отдаётся. Краем глаза вижу — он идёт за мной. Не спешит. Не рвётся. Просто… идёт. Как палач, который не сомневается, что жертва далеко не уйдёт. Улицы мелькают. Разбитые витрины. Тёмные дверные проёмы. Обломки. Поворачиваю туда, где по памяти — более узко, надеясь, что ему хотя бы придётся протискиваться. Перепрыгиваю через перевёрнутый киоск. Чуть не падаю — ступня соскальзывает по влажному камню, но в последний момент чудом ловлю равновесие, цепляясь рукой за торчащую арматуру. В ладонь врезаются заусеницы металла, кровь тут же набухает. Дыхание — рваное. Лёгкие жгут. Где‑то сзади — тяжёлый топот. Он не бежит. Он не устал. Я выворачиваю в ещё один переулок. Тут узко, стены с обеих сторон нависают, как сдвинутые плечи. Я вижу отдаление от площади, но не вижу выхода. Кусок стены обвалился. За ним — тупик. — Да вы издеваетесь, — вырывается у меня. Тупик. Свалка камней и арматуры. Слева — нагромождение мусора до самого верха, справа — трещина, слишком узкая для меня. Назад — шаги. Их теперь хорошо слышно. Каждый — как удар сердца, который может оказаться последним. Я делаю пару шагов назад. Пятками упираюсь в обломок. Сжимаю кулаки. Смотрю вперёд. Он появляется в проёме, как чёрная скала, которая решила зайти в гости. Заполняет собой весь проход. Тени за его спиной двигаются, подстраиваясь под его громаду. Он приближается. Останавливается в паре метров. Смотрит. Я чувствую себя крошкой, прижатой к стенке коробки ботинком. Страх есть. Конечно, есть. Где‑то там, внизу живота, в холодном комке. Но где‑то выше, под сердцем, уже покалывает другая штука. Раздражение. Злость. На него. На Глен. На этот чёртов мир. И — на себя. Ты же такая крутая, да? Та самая «сильная старшая сестра», «щит команды». А сейчас стоишь в углу и ждёшь, когда тебя добьют, как щенка. Мне хочется выругаться, но язык прилип к нёбу. Он поднимает лапу. Тень падает мне на лицо, как крышка гроба. Когти чернеют на фоне серого неба. Воздух между нами густеет. Вот так? Серьёзно? После всего — закончить вот так, в тупике, как загнанная шавка? Это не страх. Страх где‑то ниже, холодный комок под рёбрами. Выше — другое. Горячее. Гораздо хуже. Злость. Не на него. На себя. Ты же «старшая», да? «Щит», «кулак», «всех порву»? А сейчас — вжалась в стену и ждёшь удара. Супер. Внутри что‑то щёлкает. Как если бы до этого там стояла тяжёлая дверца, и вдруг кто‑то с той стороны дёрнул за ручку. Сердце бьёт. Раз. Два. С каждым ударом — жар. Не тот привычный огонь в груди, который помогает идти вперёд, когда устал. Другое. Густое, тягучее, как расплавленный металл. Лапа рушится вниз. Я вскидываю руки. Пальцы сами находят кость под чёрной бронёй. И в этот миг — мир меняется. Я чувствую, как всё во мне, что до этого было разбросано — злость, боль, усталость, страх, ненависть к собственной слабости — собирается в одну точку, в одну жёсткую, обжигающую искру. Она вспыхивает. Мир вокруг будто на секунду становится тусклее. А я — ярче. Я не вижу себя со стороны, но чувствую: как что‑то вырывается из глубины груди, поднимается к горлу, к глазам; как кожа по всему телу покрывается мурашками, но это не холод, а огонь; как аура, которую я всегда воспринимала как невидимый щит, вдруг становится видимой. Где‑то на грани зрения — отблеск. Я на долю секунды замечаю своё отражение в блеске его маски. Глаза. Мои глаза. Они горят. Не метафорически. Буквально. Зрачки — чёрные; радужка — насыщенно‑красная, гораздо ярче обычного, и в ней, словно глубоко‑глубоко внутри, шевелится пламя. Как если бы кто‑то зажёг факел внутри черепа. Аура вокруг меня вспыхивает, как если бы по мне вылили бензин и чиркнули спичкой. Сначала — лёгкое красное свечение на краю зрения. Потом оно становится плотнее, ярче, очерчивая мой силуэт огненной линией. Я краем глаза замечаю, как отблеск красного ложится на стены, как тени от обломков дергаются. В этот момент я, наверное, выгляжу так, как выглядят в историях те, про кого потом говорят: «это был не человек». Словно демон внутри меня действительно открыл глаза. Но я не думаю об этом. Некогда. Лапа давит. Я — держу. Я рычу — низко, хрипло. Горло болит, как будто я кричала много часов. Голос звучит чужим. Он пытается придавить сильнее. Мышцы у меня забиваются до боли, но под этим жаром, который разлился по телу, усталость вдруг отступает в сторону. Я делаю шаг вперёд. Выталкиваю его лапу вверх и в сторону. Он пошатывается. Гребень на его спине чуть изгибается. Кость хрустит — я это слышу, чувствую пальцами. Я иду вперёд, а не назад. Пятки не скользят — земля сама будто подталкивает. Кулак взлетает. Красный свет ауры обрисовывает его, как если бы кто‑то провёл кистью по воздуху. Я бью в маску. Внутри удара — всё, что я ненавижу в себе: каждый раз, когда я не успела, каждую слабость, каждое «не дотянула», каждую ночь, когда я смотрела на свою сестру и думала: она сильнее. А я просто кулак рядом. Все эти мысли сливаются в одну: Я. Не. Слабая. Удар. Маска трещит. Красный отблеск от моих глаз и ауры на секунду освещает её изнутри, делая трещины похожими на горящие швы. Он рычит, отбрасывает голову. Я не даю ему времени. Второй кулак — в шею. Снова этот хлопок в воздухе, как если бы вокруг нас мир на долю секунды сжался и отпустил. Его туловище двигается назад. Пытается уйти, но ярость — лучшее средство от отступления. Я вцепляюсь пальцами в гребень на его спине — костяные выросты горячие на ощупь, через перчатку чувствую их структуру: хрупко‑твёрдые, как старые ветви. Сжимаю и тяну. Каждый сантиметр движения — боль в моих плечах, но жар внутри не даёт отпустить. Он наоборот подстёгивает: Ещё. Ещё. ЕЩЁ. Кость трещит. Я слышу это сквозь рёв, сквозь собственное дыхание. И в какой‑то момент она ломается. Хребет поддаётся. Массивное тело покачивается. Я дёргаю сильнее — и они не выдерживают: часть костяного гребня с хлюпающим звуком выходит наружу, вместе с куском чёрной плоти. Он падает на бок, обрушивая кусок стены, земля дрожит. Красное свечение вокруг меня на секунду усиливается, как если бы аура радовалась заодно со мной. Я подхожу к его морде. Он ещё дёргается — рефлексы, остатки. Глаза тлеют. Внутри меня ещё бушует то самое пламя. Ему мало. Ему хочется добить. Я поднимаю кулаки. Глаза всё ещё горят. Мир вокруг кажется чуть темнее, и мой собственный жар — ярче. Я бью. Раз. Два. Три. Каждый раз, когда кулак встречается с маской, из трещин вырываются крошечные красные искры, сливаясь с отблеском моей ауры. Как будто я бью не только по кости, но и по тому огню, что в нём когда‑то жил. Маска раскалывается, т под ней — месиво. Я не останавливаюсь, пока руки не начинают отказывать. Только тогда жар начинает отступать. Красный свет вокруг постепенно гаснет, стягиваясь обратно куда‑то под кожу. Глаза всё ещё ноют, как после того, как долго смотрел на огонь слишком близко. Я делаю шаг назад. Чувствую, как ноги подкашиваются, опираюсь о стену. Больше никакого сияния. Аура — опять просто невидимый щит, где‑то там, на границе кожи. И только руки — дрожащие, в крови, и сердце, стучащее в груди, напоминают, что что‑то только что рвалось наружу. Не просто моя обычная злость. Что‑то глубже. Темнее. Горячее. Демон? Может. Если демоном здесь считать часть меня, которая ненавидит мою слабость достаточно сильно, чтобы сделать из этого оружие. Я выдыхаю. Смотрю на свою ладонь — красную, в трещинах, и ухмыляюсь уголком губ. — Ну и дерьмо, — хриплю. — И всё равно… спасибо. Потом, может быть, я буду бояться того, что только что произошло. Сейчас — некогда. Я отталкиваюсь от стены, шаг за шагом выхожу из переулка, оставляя за спиной тушу разорванного Гримма и не до конца погасший, неприятно знакомый жар где‑то под рёбрами.