Империя Розы: сначала спасём вас, потом уже поработим

Снег лежал идеально ровно. Это было первое, что я заметила. Ни грязи, ни слякоти, ни корочек серого льда, как это обычно бывает в городах. Белый слой — тонкий, как скатерть, стелился по мостовой, по ступеням, по крышам домов. Настолько аккуратно, что мне сразу захотелось найти, где здесь подвох. Я стояла посреди площади Глена. Только Глен… был не тот. Дома — целые, без проломов. Фасады — ровные, свежая краска. Вывески — с правильными буквами, ни одной перекошенной. Фонари — все на местах, ни один не валяется, ни один не искорёжен. Как будто кто‑то взял разрушенный город, стер с него все трещины и кровь и нарисовал заново по чертежу. Только добавил льда. Тот самый тонкий снег под ногами — это был не снег. Лёд. Почти невидимый, но достаточно настоящий, чтобы под ногой поскрипывать. Я посмотрела вниз. Мой обычный сапог стоял в чёткой, аккуратной лунке, будто кто‑то заранее снял с него форму и подготовил идеальный отпечаток. Я моргнула. Не было боли в боку. Не тянуло плечо. Рука — целая, ни одной царапины, ни крови. Странно. — Отлично, — пробормотала я. — Город разваливается, а моё подсознание решило, что ему срочно нужен глянцевый вариант. Эхо вернуло мне слова, тихие и глухие, как под куполом. Я медленно повернулась. На другом краю площади стояла девушка. Белый силуэт на белом. Фигура — до боли знакомая. Та же осанка — выпрямленная спина, приподнятый подбородок. Та же коса, спадающая на плечо. Тот же выверенный до миллиметра шаг. Если бы кто‑то поставил меня в чистое зеркало и смазал отражение тонким слоем инея — получилось бы то, что стояло напротив. Разница — в глазах. У неё радужки были светлее, чем должны. Слишком светлые — почти белые, с тонким ледяным оттенком.Зрачки были, но казались крошечными на этом фоне. И ещё — снег вокруг неё падал не так. Вокруг меня снежинки просто опускались на лёд. Вокруг неё — зависали в воздухе, как будто передумывали падать, и начинали кружиться в маленьких вихрях. Я прищурилась. — …прекрасно, — сказала я. — Теперь у меня есть персональная снежная статуя. Кто‑нибудь, пожалуйста, скажите, что это просто последствия сотрясения. — Ты и во сне отказываешься признавать очевидное, — отозвался мой голос. Только это была не я. Я на автомате сжала рукоять рапиры. Рука сама нашла привычный вес. Рапира была — в руке. Чистая, холодная. Как будто её только что сняли с подставки. — Во сне? — переспросила я сухо. — Спасибо, диагноз-сама-о-себе, очень информативно. Я провела взглядом по площади ещё раз. Слишком аккуратно. Слишком чисто. Даже вывеска «Гора Глен — город будущего» висела ровно, а не обгоревшая и перекошенная, как в реальности. Даже в самых дорогих районах Вейла не бывает настолько идеально. — Допустим, — сказала я, — что это сон. Тогда логично спросить: зачем мне снится я же, только ещё более раздражающая. Она ухмыльнулась — так, как ухмыляюсь я, когда уже на грани терпения, но всё ещё держу вежливость. — Потому что ты никогда не слушаешь себя бодрствующую, — ответила. Приходится ловить момент, когда твоя голова наконец замолкает. Я вскинула бровь. — Так, давай сразу договоримся, — я медленно шагнула вперёд, лёд под сапогом жалобно пискнул. — Если это «разговор с подсознанием», то у меня есть право жаловаться на формат. — У тебя было право жаловаться всегда, — спокойно парировала она. — Ты им не пользовалась. Сбоку, на краю поля зрения, что‑то шевельнулось. Я перевела взгляд. Из узких переулков, словно из темных щелей, по одному начали выходить Гриммы. Но не такие, как я видела внизу. Без лишних шипов, без распухших форм. Классические бёвульфы и похожие на них — только будто рисованные по эталону. Точные, правильные, как картинки из учебника «Гримм для начинающих». Они выходили медленно. Маски — белые, чистые, ни царапины. Тени чёрные и ровные. И становились в круг. Я подняла рапиру. Привычно — острие вперёд, корпус слегка в сторону. — Ну конечно, — сказала я. — Даже мои кошмары соответствуют стандарту — идеальные монстры и идеально чистые улицы. Где грязь, где хаос, где реальность? — Грязь и хаос ты видела достаточно, — заметила Она. — Здесь речь не о них. Я перевела взгляд обратно на неё. — Хорошо, — коротко сказала я. — Давай без… длинных вступлений. Кто ты? Внятно. Без «я — твоя тень», «я — твой внутренний ребёнок» и вот этого всего. Она фыркнула. — Я — ты, — просто сказала. — Та часть, которая всегда молчит, когда тебе хочется сказать «нет». Твоя злость. Твой страх. Всё, что ты выкидываешь из уравнения, чтобы формула получалась красивой. Я поморщилась. — Звучит как неудачный отчёт психотерапевта, — сухо заметила. — Я обхожусь без него, спасибо. И без лишних «частей» тоже вполне жила. — «Жила» — громко сказано, — заметила она. — Скорее, функционировала. Гриммы сузили кольцо. До ближайшего было шагов пять. Они пока не бросались — изучали. Я не сводила с них глаз, но говорила с ней. — Ты выбрала странное время для сеанса самокопания, — сказала. — Может, потом? Когда вокруг не будет потенциально смертельной аудитории? — А когда у тебя нет такой аудитории? — ответила она вопросом. — В детстве это был отец. Теперь — преподаватели, команда, Совет, мир. Ты всегда играешь на сцене, Вайсс. Даже когда никого нет. Я стиснула зубы. — Зато я знаю текст, — отрезала. — И не забываю реплики. — Даже ту, которую никогда не произносишь, — наклонила она голову. — «Мне больно. Я зла. Я не согласна.» Сердце неприятно дернулось. Я ненавидела, когда меня читают по буквам. Даже если этот «кто‑то» — я сама. Я посмотрела ей прямо в глаза. — И что дальше? — спросила ровно. — Ты хочешь, чтобы я встала здесь посреди кошмара и начала кричать, как мне тяжело. Разоралась, расплакалась и стала «настоящей»? Гримм справа тихо зарычал. Я слегка повернулась, рапира чуть сместилась. — Ты же знаешь, что я этого не сделаю, — добавила. — Так зачем вся эта… постановка? Она смотрела спокойно. Слишком спокойно. — Я знаю, что ты не любишь «истерики», — кивнула. — И не прошу. Она подняла руку. На ладони легла снежинка. Она не растаяла. Развернулась крошечным узором, как мини‑глиф. — Я хочу, чтобы ты хотя бы себе перестала врать, — сказала она тихо. — Ты злишься, Вайсс. Ты боишься. Ты устала быть «правильной». И каждый раз, когда это поднимается, ты говоришь себе: «Нет, это некрасиво. Это неправильно. Я Шни. Я должна соответствовать. Я фыркнула. — Шни это когда все делают вид, что ничего не чувствуют, — сказала. — Поверь, я выросла в этом. Я знаю правила. — И продолжаешь их соблюдать, — аккуратно добавила она. — Даже здесь. В кошмаре, который, по идее, принадлежит только тебе. Гриммы ощутимо придвинулись. Когти царапнули лёд. Эхо этого звука прокатилось по площади. Я почувствовала, как напряглись плечи. Это было… злое напряжение. — Хорошо, — сказала я, выдыхая. — Давай, у тебя есть пара минут, пока они не решат нас попробовать на вкус. Что ты хочешь услышать? — Не я, — поправила она. — Ты. Попробуй сказать себе правду. Хоть раз. Она сделала шаг вперёд. Лёд под её сапогами не просто скрипнул — он лёг под другим углом, как если бы подстраивался. — Скажи: мне страшно, — произнесла она. — Без «но». Без оправданий. — Скажи: я зла. — Скажи: мне надоело. Я стиснула рукоять. Это звучало… по‑детски. По‑дурацки. Как будто меня хотят заставить разучить какую‑то мантру из дешёвых книжек по самопомощи. И при этом каждая фраза находила в груди точку, которая болела уже давно. Гримм слева опустился чуть ниже, готовясь к прыжку. — Мне сейчас не до… — начала я, и сама услышала, как это звучит. Отговорка. Точно такая же, как «я не злюсь, просто устала» и «я не плачу, просто попало в глаз». Я сжала губы, вдохнула носом. — Мне страшно, — выдохнула. Слова упали на лёд, и мне показалось, что он под ногами стал тоньше. Гриммы рыкнули. Словно почувствовали запах. — Громче, — не давила, но и не отступала она. — Мне страшно, — сказала я уже твёрже. — Страшно, что я не успею. Что они… Я запнулась. — …что они могут погибнуть, пока я тут… занимаюсь… Чем угодно, только не спасением. Руби. Янг. Блейк. JNPR. Лица вспыхивали одно за другим. И каждый раз в груди что‑то сжималось. — Дальше, — мягко подтолкнул мой же голос. Я сжала зубы так, что почти заболела челюсть. — Я зла, — это было сложнее. — На отца — за всё. На Глен — за то, что он вообще есть. На тех, кто сделал вид, что это… просто пункт в учебнике истории. На Озпина — за то, что… Я остановилась. Говорить это вслух казалось почти кощунством. — …за то, что он тоже пользуется нами, — всё‑таки договорила. — Мягче, умнее. Но пользуется. И на себя — за то, что я всё равно соглашаюсь. Потому что «так правильно». Грудная клетка будто стала чуть шире. Как будто я наконец вдохнула до конца. Гримм напротив меня дёрнулся, как от удара. По его маске прошла сеть тонких трещин инея. Я моргнула. — И я устала, — слова сами полезли наружу. — Очень. Устала делать вид, что мне всё это… нравится. Что я хочу быть идеальной. Что мне… достаточно быть «хорошей Шни», а не самой собой. Последняя фраза прозвучала громче, чем я рассчитывала. Даже Гриммы на миг притихли. Я выдохнула, чувствуя, как где‑то очень глубоко что‑то… треснуло. Не неприятно. Скорее, освобождающе. — Вот, — тихо сказала Она. — Это уже похоже на тебя. Не на их версию, не на аккуратную картинку. На живую. Гриммы завыли. Круг сжался. Теперь сомнений не было: сейчас они прыгнут. — И что, по твоей чудесной схеме, я должна с этим делать? — резко спросила я, разворачиваясь так, чтобы видеть и её, и ближайшую маску. — Орать? Ломать всё? Стать ещё одной неконтролируемой… чем‑то? Она протянула руку. На ладони у неё появился клинок — прозрачный, чистый, как лёд в бокале, когда его только достали из морозилки. — Нет, — сказала она. — Перестать это прятать. И наконец использовать. Я смотрела на этот лёд. Он был… моим. Я узнавала в линиях эту одержимость совершенством, в прозрачности — ту самую холодность, которую мне вбивали как «достоинство». — Ты предлагаешь мне… — я чуть приподняла бровь, — вооружиться своим страхом? Она усмехнулась. — Я предлагаю тебе перестать быть девочкой, которая только держит щит, — сказала. — И позволить себе быть льдом, который режет. Гриммы, будто по сигналу, бросились вперёд. На этот раз я не стала подавлять то, что поднялось в груди. Не запихнула обратно. Просто… взяла ледяной клинок. Пальцы на секунду онемели от холода. Знакомого. Того самого, в котором я жила всю жизнь. Только теперь он был в руке. А не в сердце. Гримм, прыгающий первым, вдруг начал двигаться медленнее. Я видела, как снежинка за снежинкой облепляют его морду, затвердевают. Иней пополз по его лапам, словно от моих пальцев пошли невидимые нити. — Хватит, — сказала я. Не им. Миру. Хватит так. Лёд взорвался. С площади на все стороны пошла волна инея, как будто кто‑то плеснул ведро замёрзшей воды. Она бежала по мостовой, забиралась на стены, обвивала фонари. Гримм, попавшие под эту волну, застывали частями: у кого‑то намертво прихватывало лапы к земле; у кого‑то маска покрывалась паутинкой трещин инея; у кого‑то между костяными шипами вырастали ледяные перемычки, не дававшие двигаться. Я чувствовала каждый такой «захват» так, будто пальцами прикасалась к их телам. Это было странно. Пугающе. И… правильно. Я повернулась к ближайшему. Он всё ещё рвался вперёд, трескался льдом, напрягался, рычал. — Ты не должен был тут быть, — тихо сказала я. — Ни ты. Ни те, кто вас сюда пустил. Провела лезвием по воздуху. Лёд послушался жеста. Тонкая линия прошла по его шее. Он замолчал. И раскололся. Остальные застыли на секунду, как если бы внезапно поняли, что их «сила» здесь — не единственная. Внутри меня не было ощущения, что я стала кем‑то другим. Только то, что я перестала притворяться кем‑то, кем мне говорили быть. Лёд — не клетка. Лёд — меч. — Вот, — сказала Она — ядругая — откуда‑то сбоку. — Это и есть ты. Без разрешения. Без «правильно». Без «можно?». Я стояла на площади. Рука сжимала ледяное оружие. Во второй — всё ещё была рапира. Мне вдруг стало смешно. — Снежная королева, — выдохнула я, ощущая, как уголки губ приподнимаются. Вот уж чего мне не хватало для полного комплекта. — Можешь звать как хочешь, — ответила она. — Главное, больше не отрицай, что тебе холодно. Я выдохнула — и лёд вокруг чуть ослабил хватку. Не растаял. Просто перестал давить. Тени гримм медленно рассыпались льдом. Площадь опустела. Белый город начал бледнеть, словно кто‑то аккуратно стирал рисунок с бумаги. Последнее, что я увидела, были свои собственные глаза в зеркальной поверхности льда. Не такие уж они и неживые. Сознание вернулось рывком. Я открыла глаза — вместо белой площади надо мной был треснувший потолок, обугленные балки и узкая полоска тяжёлого серого неба.Под спиной — камень, промёрзший насквозь. Я провела ладонью по полу. Холод. Не просто сырость — чистый мороз.Под пальцами шершавый камень с тонким, едва ощутимым налётом инея — не декоративным, а как побочный след чего‑то большего. Я села. Тело отзывалось болью, но не разваливалось: бок ныл, рука саднила, дыхание тянуло, но всё это было фоном. Голова — ясная. А внутри, под рёбрами, ровно, спокойно сидел тот самый холод, который я привыкла держать вежливо задвинутым в угол. — Так, — произнесла я, глядя на тонкий иней у стены. — Всю жизнь мне говорили «будь холоднее». Поздравляю, вы только что добились своего. Я поднялась, подошла к пролому в стене. Снаружи — типичный Глен: разрушенные фасады, пустые окна, перекошенные вывески, провалившийся асфальт. Всё это слегка припорошено инеем — лёгким, как дыхание зимы, словно город просто долго стоял без движения. Я поставила ногу на первый обломок. Камень под каблуком крошился, но едва я перенесла вес, на него легла тонкая ледяная корка — не хрупкая, а крепкая, как тонкая сталь. Ступень будто сама решила стать удобной. — Впечатляет, — сухо отметила я. Дальше — ещё одна опора, и ещё: каждый раз там, где я хотела встать, камень покрывался тонким слоем льда, укрепляясь. Спуск вниз стал не падением, а размеренным шагом по вырастающим под ногами уступам. На асфальт я опустилась мягко, снег под подошвами чуть поддался и тут же стал жёстким. Я выпрямилась. Улица тянулась вперёд — пустая, мертвая, с лёгким, почти незаметным белёсым оттенком по краям трещин и обломков. Иней здесь был просто следствием того, что я теперь здесь. Я подняла руку. Воздух перед ладонью чуть похолодел, пошёл мелкой сухой пылью снега. — Вайсс Шни, — сказала я, — похоже, твой внутренний лёд устал быть просто декорацией. Пора перейти к прямому управлению. Снег в воздухе сгустился в маленькое облачко, опустился мне в ладонь и в полёте превратился в прозрачный комок льда. Я сжала пальцы. Комок растёкся, потянулся, и через пару секунд в руке у меня был клинок — чистый, плотный ледяной меч, с острым, почти стеклянным лезвием и тяжёлой основой у гарды. Холод от него не жалил. Он откликался, как верная рука. Где‑то впереди протянулся вой. Я повернула голову в ту сторону. — Терпение, — отозвалась. — Очередь ещё никто не отменял. И пошла. Первые трое вывалились из бокового переулка. Классические беовульфы: белые маски, чёрные тела, костяные пластины. Словно кто‑то листал старый атлас по гримм и решил воплотить первую попавшуюся страницу. Один поднял голову, увидел меня. Остальные двинулись следом. — Скучно, — прокомментировала я. Они сорвались в бег. Я не меняла темп, только подняла левую ладонь, как если бы останавливала надоедливого гостя. Воздух между нами похолодел, в нём проступил тонкий слой снега — лёгкая, белая дымка на уровне их груди. Они влетели в эту думку сразу. Снег моментально примерзал к мокрым поверхностям, застывая коркой льда на масках. Шаг, ещё шаг, и лапы начали скользить: асфальт перед ними быстро покрывался тонким, едва заметным льдом. Я ещё не приказывала — лёд просто хотел быть там, где они собирались наступить. — Молодцы, — сказала я. — Прекрасное чувство инициативы. Ноль чувства самосохранения. Я приблизилась. Ледяной меч поднялся и пошёл по шее первого по касательной. Лёд на лезвии вспыхнул тонкой линией — и туда же, под кость, по этой линии ушёл мороз. Маска треснула, тело подломилось, всё остальное было делом силы тяжести. — Вам повезло, — заметила я, перенося вес и добивая второго коротким уколом под маску. — Большинство приходится платить за услуги Шни. Вы получили билет на тот свет бесплатно. Лёд под ногами чуть посветлел и расширился, закрепляя мои шаги. Я двинулась дальше. Шум нарастал. Дальше по улице открылся более широкий участок — что‑то вроде мини‑проспекта. Там было больше чёрного. Беовульфы, пара мерзких, шипастых тварей поменьше, и одна туша покрупнее — не совсем урса, но уже неприятно массивная. Они заметили меня почти одновременно. — Интересно… — сказала я, не останавливаясь. — Столько лет меня учили управлять льдом через глифы, но никто не спросил, что будет, если я просто перестану спрашивать разрешения. Они пошли в атаку. Я шагнула чуть в сторону, ледяной клинок отбил удар лапы, и в тот же момент под его опорной ногой лёд почти незаметно стал гладким. Он дернулся, лапа уехала, он завалился вперёд — точно на линию моего следующего удара. Лезвие обросло тонкой кромкой инея, словно туман над озером и вошло в шею без сопротивления. — Это удобно, знаете ли, — отметила я. — Раньше, чтобы лёд послушался, нужно было рисовать идеальный знак, считать углы, запас пыли… А сейчас достаточно просто решить, что здесь должно быть скользко, а здесь — крепко. Следующий Гримм прыгнул сбоку. Я ушла полшага назад, лёд под ногами стал жёстче, давая идеальный толчок для разворота. Его лапа угодила в выбоину в асфальте, и в ту же секунду по краям выбоины побежал лёд, схлопывая её вокруг лапы, как капкан. Удар в маску через эту точку опоры стал делом техники. — Глифы, выходит, были просто дорогим костюмом, — сказала я, выдёргивая клинок. — Силу они не создавали, они её прятали. Лёд вокруг меня делал всё, что раньше приходилось вымаливать у пыли: подталкивал вперёд, глушил инерцию, примораживал раненных гримм к земле, чуть подкидывал, когда нужен был удар сверху. Я всё ещё резала их мечом, но уже чувствовала, он не единственный канал. А потом на улицу вышла настоящая волна. Издалека, за дымкой, чёрная масса шла сплошной полосой: новые беовульфы, пара урс покрупнее, ещё какие‑то искривлённые силуэты. Слишком много, чтобы по одному. Они заполняли весь пролёт между домами, шли уверенно, как вода, решившая, что прорвёт плотину. Я перехватила меч. Один из шипастых Гримм прорвался раньше остальных, рванул ко мне, ударил сверху. Мысль «раньше я бы поставила глиф» даже не успела сформироваться. Я просто подняла клинок. Момент столкновения — тяжесть, отдача, лёд на лезвии выдержал, но само лезвие на долю секунды зажало в кости и чёрном мясе. Я резко дёрнула клинок на себя, освобождая его из захвата, и… ослабила хватку. Того, что держало мой лёд, я освободила во сне. Сейчас нужно было только перестать заставлять всё идти через клинок. Холод, шедший до этого по рукояти, расправил плечи. Я шагнула назад, вогнала меч остриём в асфальт, оставив его торчать рядом, и подняла свободную руку. Лёд не исчез. Он просто перестал держаться за клинок, как будто тот был ненужным переходником, и пошёл туда, куда шёл мой взгляд. Передо мной, на десяток метров вперёд, воздух резко остыл. По всей ширине улицы повисла полоса снега — не милая вьюжка, а густой, плотный фронт. Гримм влетели в него, как стадо в буран. Снег мгновенно облепил их маски, бока, спины. Хлопья снега, попадая на тёмную поверхность, не таяли — схватывались льдом. Пласт за пластом. Через пару вдохов их передний ряд был уже в половину покрыт коркой, лапам стало тяжело двигаться — под ними стремительно появлялась сплошная ледяная плиты. — Вот так должно было быть с самого начала, — произнесла я. — Я решила и снег послушался. Я сжала кулак. Лёд под их лапами стал толще, нарастая снизу, как будто земля под ними решила стать цельным куском кристалла. Те, кто были ближе всех, оказались вмерзшими по щиколотку, потом по колено. Задние ещё пытались идти, но толкали вперёд уже не живых товарищей, а ледяную массу. Справа часть стаи попыталась развернуться к переулку. Я лишь слегка развела пальцы в эту сторону. Снег там уплотнился в один миг — вырос с земли вверх ледяной вал и, чуть накренившись, обрушился сбоку, захватывая их, как набережная, рушащаяся в реку. Слева кто‑то отчаянно карабкался по стене. Я провела ладонью вертикально, и по камню побежали струйки льда, впившись в их лапы, утягивая обратно вниз. — Видите? — бросила я, не глядя. — Можно держать людей в ежовых рукавицах, а гримм в ледяных тисках. Второе, признаюсь, куда приятнее. Но этого было мало. Я чувствовала, что могу больше. Холод уже охватывал улицу, снег слушался жестов, лёд держал их, но внутри всё ещё был какой‑то непроявленный резерв, то самое, что во сне я позволила себе разбудить. Я подняла обе руки. — Довольно точечных решений, — сказала спокойно. — Пора изменить… общую температуру. Я вдохнула. Выдохнула — и вместе с выдохом по улице прошёл удар холода. Снег, который до этого кружил в отдельных струях, вдруг взвился одним общим потоком. С неба рухнула ледяная буря. Не просто снегопад, а стена из снега, льда и воздуха, пронизывающая всё пространство. Гримм, замерзшие по колено, оказались внутри белого ада: каждый сантиметр их тел обстреливался мельчайшими кристаллами, которые врезались в кожу, кость, маски, забивая щели, заполняя любые зазоры. Те, что ещё стояли, вмиг потеряли ориентацию: ни запахов, ни звуков, только вой, который тонул в шуме ветра. Я видела это снаружи, стоя на краю буревого фронта — ровно там, где я позволяла себе стоять. Лёд не трогал меня. Иней тонким украшением лежал на моих волосах, на плечах, не причиняя неудобств. Я сжала пальцы. Буря усилилась, ещё на один, последний шаг. Температура внутри потока рухнула вниз. Снег перестал быть мягким, стал твёрдым, плотные массы льда моментально фиксировали всё, что ещё шевелилось. Рык, вой, скрежет — всё стало тише, как если бы я резко выключила звук в комнате. Через несколько ударов сердца буря стихла. Я опустила руки. Снег осел. Передо мной улица превратилась в цельное ледяное поле. Никаких отдельных тел, только искорёженные, вмерзшие силуэты, спрессованные в один монолит. Где‑то выступали обломанные кости, где‑то — застывшие когти, местами угадывались маски — но всё это было частью одной, непрерывной массы льда. Я сделала шаг вперёд. — Вы не первые и не последние, — сказала я, глядя на замёрзшую реку чёрного и белого. Клинок всё ещё торчал там, где я его вонзила. Я подошла, выдернула его. Лёд послушно отдал сталь, и меч снова стал просто частью меня. Снег всё ещё не осел. Ветер гнал по улице мелкую белую пыль, льдистый монолит из вмерзших Гримм тянулся от дома до дома, и только узкая полоса передо мной оставалась чистой — ровный, гладкий лёд, по которому я стояла, как на собственном подиуме. Гул не стихал. Просто перекатился чуть дальше — за следующий поворот. Я подняла меч. — Недостаточно, — сказала пустоте. — Вы всё ещё шумите. Лёд под ногами ответил тихим треском, утолщаясь, как если бы сам соглашался. Я шагнула вперёд, и ледяная дорожка протянулась дальше по улице, перебрасываясь тонким, но крепким мостиком через трещины и завалы. За поворотом Глен снова раскрыл пасть. Новая стая — поменьше той, что я только что запечатала в монолите, но всё равно впечатляющая: беовульфы, один уродливый, горбатый Гримм с лишними шипами на хребту и пара мелких. Они остановились на секунду, разглядывая лёд, тела своих, замёрзших позади меня, и меня идущую вперёд без суеты. — Кажется, я вам не выдала билет, — заметила я. — Непозволительная халатность. Исправим. Они двинулись первыми. Беовульф зарычал и сорвался с места. Я чуть наклонила голову в сторону, как на скучном совещании, и сделала шаг навстречу. Снег между нами поднялся невысокой волной и в тот же миг превратился в плотный лёд. Его лапа ударила по нему и поехала. Я опустила меч вниз и в сторону, встречая его падение под нужным углом: тонкая дуга и голова с частью плеча отделяются от корпуса, уходя в белую пыль. Второй пытался зайти слева, зарычав громче первого — будто звук мог компенсировать отсутствие мозгов. Я скользнула по льду назад, не прыжком, а плавным, точным рывком, который сам лёд под ногами мне обеспечил. Лапы гримм опустились в то место, где я только что стояла, и в тот момент снег там сгустился, схватывая их по щиколотку. — Стоять, — произнесла я. Лёд поднялся по лапам выше, закрепляя его в нелепой позе. Меч сделал короткий, практически ленивый укол под маску. Тело дёрнулось, обмякло, оставаясь колонной в своём ледяном постаменте. Горбатый пошёл вперёд, не торопясь, учитывая мои фокусы. Даже у Гримм иногда включается что‑то похожее на осторожность. Он шёл, проверяя опору каждой лапой. Снег вокруг его шагов тихо шевелился, но не предлагал явных ловушек. Пока. — Умный, — отметила я. — Насколько это возможно для того, кто родился из чужого страха. Я подождала, пока он дойдёт до середины улицы. Потом просто провела мечом горизонтально, на уровне пояса. Но удар пришёлся не по нему, а по воздуху. Снег на всей ширине улицы, в полосе его груди, вздыбился тонкой бритвенной кромкой, на мгновение превратившись в горизонтальный шип. Он сам влетел в него грудью. Кость под напором треснула, мороз пошёл внутрь, одним движением разрубая то, что у него заменяло позвоночник. Он осел, а снег снова стал просто снегом. Остальные рассосались быстрее, чем успели понять, что именно их убило, сталь или стихия. Снег, лёд, короткие движения, и очередной отрезок улицы очистился. Но шум… всё не кончался. Он шёл волнами, как если бы весь Глен готовился к последнему, совместному, истеричному заходу. Я вскинула голову, и увидела новый поток. Не просто стаю — вал. С обеих сторон, из переулков, из проломленных дверей, по остаткам лестниц, по самой мостовой, ко мне стекалась чёрная масса. Мелкие, крупные, средние, кривые, с шипами, без. Слишком много для клинка. Даже хорошего. Я сжала рукоять. — Ладно, — сказала. — Довольно точечных решений. Пора… изменить общую температуру. Я снова вогнала меч остриём в лёд у своих ног. Холод, который до этого тек по стали, едва ощутимо «вздохнул» — как зверь, наконец отпущенный с цепи. Я подняла обе руки — к небу. Снег, который уже давно кружил над нами, словно ждал этого жеста. Он собрался в один огромный пласт над улицей — от стены до стены, от перекрёстка до моих ног. На секунду всё вокруг посерело, как перед настоящей метелью. — Вы любите, когда здесь страшно, — спокойно обратилась я к надвигающемуся фронту. — Позвольте вам показать, что значит настоящий ужас. Я опустила руки. Снег рухнул. Не хлопьями —сплошной массой. Ледяная буря накрыла улицу одним ударом: как если бы кто‑то сверху вывернул наизнанку целую снежную тучу. Гримм, уже почти добежавшие до меня, влетели в стену белого шума. Сначала я слышала их рык. Потом — хрип. Потом — только треск. Снег внутри бури не падал спокойно: он крутился в бешеном вихре, каждый кристалл бил по телам, врезаясь в маски, суставы, швы между пластинами. Я подняла одну ладонь — чуть выше уровня груди. Холод отозвался. Температура внутри фронта рухнула ещё ниже. Снег стал втягиваться в тела, налипая на них, всё толще и толще, пока отдельные формы перестали различаться. Я сжала пальцы. Шум стих. Буря ещё секунду клокотала сама в себе, а потом распалась, оседая слоями льда. Когда воздух очистился, улица передо мной представляла собой не поле боя, а ледяное озеро. Из него кое‑где торчали замёрзшие когти, обломки шипов, силуэты, застывшие в момент последних движений. Один из ближайших беовульфов был виден почти полностью: его тело вмерзло в толщу льда, морда застыла в оскале, глаза превратились в мутные кристаллы. Я сделала шаг вперёд. Тонкая ледяная дымка вокруг меня — та самая аура холода, которой я пока позволяла быть, — чуть заволновалась, легко коснулась поверхности. В том месте лёд на миг стал прозрачнее, как если бы признавал хозяйку. — Теперь — достаточно, — сказала я. И в этот момент мир взорвался огнём. Взрыв тепла пришёл сбоку, как пощёчина после долгой зимы. Правый переулок вспыхнул, обломки стен окрасились в оранжевое, даже мой лёд отбросил красноватый отблеск. В завал врезалась фигура, сметая куски камня, и, почти не задерживаясь, вылетела на очищенную мной улицу. Янг. Только… другая. Не просто взвинченная, а перегретая до предела. Волосы горели — не образно, а буквально: каждый локон пылал ярким пламенем, от них шёл жар. Глаза огненно‑красные, зрачки узкие, радужка — как расплавленный металл. Вокруг тела — плотное марево от жара, асфальт под шагами трескался, местами поблёскивая стекловидной оплавленной коркой. — АААААА! — заревела она, и её кулак врезался в первую урсу, которая не успела убежать от моей бури. Удар сопровождался вспышкой, огненный язык сорвался с её перчатки, маска урсы вспучилась, лопнула, тушу отбросило назад, где она уже примерзла к общему полю льда. За ней двое ошалевших беовульфов бросились иправлять ситуацию. Янг развернулась, проскользнула по собственному жару, пробивая одного коленом в грудь, а второму прописав прямой в челюсть так, что тот сначала подлетел, а уже в воздухе начал гореть. Я смотрела на неё секунду. Потом вторую. — Так вот, — произнесла я почти спокойно, — кто из нас теперь демон. Она увидела меня. В глазах, поверх огненного безумия, проскользнуло знакомое упрямство. — Где… ты шлялась?! — прохрипела, даже не переставая махать кулаками. — Работала, — ответила я. — Кто‑то же должен компенсировать вашу… избыточную температуру. Гримм попытался прыгнуть ей на спину — она даже не повернулась, локтем с вспышкой вырубила его, и тот с шипением сполз по моему льду. Я хотела сказать что‑то ещё — но взгляд сам собой скользнул по разбитому стеклу витрины рядом. Отражение. Моё лицо. Мои волосы, чуть выбившиеся из причёски. И… глаза. Не синие. В радужке, под привычным холодным тоном, вилась едва заметная аловатая искра. Как будто под льдом горела тонкая красная нить. Льдисто‑красные. И вокруг меня та самая полупрозрачная дымка, тонкий морозный туман, почти невидимый, но достаточно плотный, чтобы новые снежинки, долетая до него, застывали на миг и падали уже более тяжёлыми. Я шевельнула плечом — дымка послушно повторила движение, как вторая кожа. — …Вайсс? — голос Янг на секунду прорезался сквозь шум пламени. Я обернулась. Огненно‑красные глаза встретились с моими льдистыми. Мы уставились друг на друга, и даже оставшиеся Гриммы на миг замешкались между двумя стихиями. Янг рванула было вперёд, какой‑то беовульф пытался использовать это и влез между нами. Мы синхронно вскинули руки. — Не смей, — сказали хором. Мой жест — короткий, пальцами вниз. Под гриммом в одну секунду вырос ледяной столб, поднимая его в воздух и вмерзая лапы в кристалл. Янг, уже замахнувшись, лишь чудом остановила кулак и удар её огня пришёлся не в живое, а в уже мёртвый лёд, взорвав его фейерверком осколков. — Эй! — возмутилась она. — Это был мой! — Ты не одна на смене, — спокойно ответила я. — Привыкай. Дальше бой стал… даже странно приятным. Мы двигались как две стороны одной медали. Янг рвалась в гущу, каждый её удар сопровождался вспышкой пламени: маски горели, кости трещали, запах гари смешивался с запахом моего холода. Я шла чуть в стороне, добирая тех, кто пытался обойти или отбежать: лёгкий жест ладонью и под ними рождались ледяные шипы; поворот кисти, снег собирался в плотный заряд, врезаясь в бок сразу двум; короткий вдох и воздух на небольшом участке становился таким холодным, что всё, пролетающее через него, обрастало инеем, ломаясь при первом же ударе о землю. Огонь ломал, лёд закреплял. Когда очередной гримм, отчаявшись, попытался взобраться по стене дома, Янг уже открывала рот, чтобы крикнуть «мой!», но я просто подняла руку. Снег над ним собрался в плотный шар, упал сверху, и за долю секунды превратился в глыбу льда, вдавившую его в стену. — Жёстко, — присвистнула Янг, чуть замедлившись. — Мне нравится. Через пару минут всё было кончено. Пламя поутихло, моё поле холода выровняло температуру, снег падал уже тише и ровнее. Мы с Янг стояли среди обгоревших пятен и замёрзших фигур, дыша тяжело, но внятно. Её глаза всё ещё горели огнём. Мои — холодным, льдистым светом с алым отливом. — Ты выглядишь… — Янг первой нарушила паузу, облокотившись на обломок стены, который тотчас начал потрескивать от её жара, — чуть менее убитой, чем я ожидала. Я хмыкнула. — Ты выглядишь так, будто тебя наконец‑то зажгли по назначению, — ответила. — Хотя да, для Глена мы обе здесь слегка… чрезмерны. Она провела рукой по волосам, огонь на секунду вспыхнул ярче и опал. — Не начинай, — предупредила. — Если ты сейчас скажешь, что это «опасно» и «надо сдерживаться», я устрою ещё один салют. С тобой в центре. — Расслабься, — отозвалась я. — У меня, как ни странно, нет желания отключать тебе питание. Сегодня у меня другая роль. Я официально перехожу из отдела критики в отдел ликвидации. Янг фыркнула, усмехнувшись. — Да я уже заметила, — кивнула на застывшую улицу. — Это всё… ты? — А кто ещё? — пожала я плечами. — Природа наконец‑то решила выбрать сторону. Она чуть прищурилась, ловя взгляд. — И глаза, — добавила. — У тебя они… другие. Я посмотрела на неё в упор. — У тебя тоже, — ответила. — У тебя как у пожара. У меня как у морозильной камеры. Очень гармоничная пара, почти рекламный пакет. Она расхохоталась коротко, хрипло. — Сравнение дня, — признала. — Похоже, мы официально стали ходячим нарушением всех инструкций по технике безопасности. Она замолчала на секунду, взгляд стал серьёзнее. — Слушай, — спросила тише, — ты вообще… как? Я позволила себе вдох — глубже, чем стоило. Холод вокруг прижался плотнее, как напоминание: не прячься снова. — Устала, — сказала. — Зла. И, к ужасу всех, кто пытался держать меня «в рамках», — сильнее, чем была вчера. Янг усмехнулась уголком рта. — Добро пожаловать в клуб, — бросила. — У нас нет членских взносов, только побочные эффекты. Она кивнула на мой меч: — Выглядит круто. Немного ревную. — Не переживай, — я легко взмахнула клинком, ледяной свет скользнул по лезвию. — Твоему огню не идёт лёд. У нас разные специализации. Она посмотрела вокруг: обгоревшие пятна, вмерзшие в лёд тела, падающий мягкий снег. — Зато вместе, — сказала она, — мы только что устроили Глену… как там это называется?.. перезагрузку экосистемы. Я позволила себе тонкую улыбку. — Признаю, — кивнула, — в этот раз наше сотрудничество выглядело… достойно. Где‑то в глубине города ещё слышался отдалённый шум — значит, работа не окончена. Янг выпрямилась, поплотнее сжав кулак. — Пошли, — сказала. — Руби где‑то там, Блейк наверняка влезла в самый худший угол. Не хватало ещё, чтобы они подумали, будто мы без них справляемся. — Ужас, — согласилась я. — Представляешь, какой это будет удар по их самооценке? Мы двинулись вперёд. Янг оставляя за собой выжженные отметины, я прокладывая ровную ледяную дорожку. Огонь и снег шли рядом, и в городе Глен, похоже, впервые за долгое время стало по‑настоящему тихо.