Право на жизнь

Хёнджин не помнил, как это началось. Он помнил только жар — невыносимый, всепоглощающий жар, который разливался по телу, заставляя каждую клетку гореть. Течка. Она пришла так неожиданно, так неправильно, так рано. Он помнил, как метался на кровати, сбивая простыни, как хватал ртом воздух, который казался раскалённым. Помнил запах — чужой, альфа-запах, который сводил с ума, который хотелось вдыхать, впитывать каждой клеткой тела, даже когда разум кричал: «Нет! Это брат! Нельзя!» Он никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Никогда не знал, что такое течка — по-настоящему. В школе им рассказывали, конечно. Объясняли, как это будет, как тело станет чужим, как инстинкты возьмут верх над разумом. Но рассказы — это одно. А реальность была совсем другой. Реальность была огнём, плавящим сознание. — Минхёк... — прошептал он, когда в забытьи увидел брата. — Помоги... мне плохо... Воды... — Я помогу, — ответил тот. Голос звучал странно, но Хёнджин не мог понять, почему. А потом были руки. Чужие руки на его теле. Тяжёлые, настойчивые, нетерпеливые. Они стаскивали с него одежду, срывали пуговицы, не заботясь о том, что ткань рвётся. Хёнджин почувствовал холод воздуха на обнажённой коже и вздрогнул. — Что ты... — начал он, но брат уже навалился сверху, придавливая к кровати своим весом. — Тш-ш-ш, — прошептал голос над ухом. — Всё хорошо. Я помогу тебе. Ты же хочешь этого, правда? Твоё тело хочет. — Нет... — Хёнджин попытался открыть глаза, но веки были словно свинцовые. Попытался пошевелиться — тело не слушалось. Только дрожь, мелкая, противная, и жар, который требовал выхода, который предавал его, заставляя тело откликаться на чужие прикосновения. — Минхёк? — выдохнул он, узнавая запах. Голос прозвучал чуждо, хрипло, будто не его. — Что ты... остановись... — Помогаю, — повторил брат, и в голосе его было что-то, отчего внутри всё похолодело, несмотря на жар. — Ты в течке, Хёнджин. А я альфа. Сама природа велит. Ты же знаешь, омеги без альфы в течку не могут. Им нужен альфа. — Но ты мой брат! — Хёнджин нашёл в себе силы крикнуть, дёрнуться, попытаться оттолкнуть. — Ты не можешь! Это неправильно! — Правильно, — голос брата стал твёрже. — Это единственное, что правильно. Ты мой. Всегда был моим. Ты просто не знал. — Нет! — Хёнджин забился сильнее, но силы были неравны. Он всегда был слабее — младший, хрупкий омега. А Минхёк был старше, сильнее, и сейчас в нём говорил не просто альфа, а что-то тёмное, звериное, не знающее пощады. — Тихо. — Ладонь закрыла ему рот, тяжёлая, пахнущая потом и чем-то ещё, от чего к горлу подкатывала тошнота. — Не сопротивляйся. Всё равно бесполезно. Ты же омега, твоё тело хочет этого. Я чувствую, как ты течёшь. Как ты готов принять меня. Хёнджин захрипел, пытаясь вырваться. Слёзы потекли по щекам, заливая уши, капая на подушку. Он пытался кричать, но рука душила звук. Он пытался царапаться, бить, отталкивать — но тело омеги в течке слабее котёнка. Инстинкты требовали подчинения, требовали альфу, и разум тонул в этом хаосе, не в силах сопротивляться. — Вот так, — прошептал Минхёк, и Хёнджин почувствовал, как чужие руки раздвигают ему ноги. — Будешь моим. Всегда будешь моим. — Нет, пожалуйста, — захныкал Хёнджин в ладонь. — Не надо... я не хочу... я никогда... ни с кем... Он хотел сказать, что это должно было случиться по-другому. С кем-то, кого он выберет сам. После свиданий, после признаний, после нежных слов. Что он мечтал, что его первый раз будет особенным — с любимым человеком, который будет осторожен, будет спрашивать, будет заботиться. Но брат не слушал. А потом пришла боль. Хёнджин даже не успел понять, что произошло. Просто вдруг внутри него оказалось что-то чужое, огромное, разрывающее. Он закричал — беззвучно, в ладонь, заглушающую рот. Крик утонул, не долетев ни до кого. Боль была невыносимой. Она разрывала его изнутри, будто его тело раскалывали на части. Он чувствовал, как что-то движется в нём, входит и выходит, с каждым разом причиняя новую агонию. По бёдрам потекла кровь — он чувствовал её тёплую влажность, смешанную со смазкой, которую выделяло тело, предательски готовясь принять то, от чего разум отказывался. — Нет... нет... нет... — мычал он сквозь пальцы. Каждое движение отзывалось вспышкой боли. — Пожалуйста... остановись... больно... очень больно... — Потерпи, — прохрипел брат ему в ухо, тяжело дыша. — Первый раз всегда больно. Потом привыкнешь. — Я не хочу привыкать! — Хёнджин забился сильнее, пытаясь вырваться, но каждое движение только усиливало боль, заставляя член входить глубже. — Пусти! Пусти меня! — Куда ты пойдёшь? — усмехнулся брат. — Ты в течке. Ты без меня не можешь. Твоё тело знает это, даже если твой глупый разум не понимает. Хёнджин чувствовал каждое движение. Каждый толчок, разрывающий его изнутри. Чувствовал, как член входит и выходит, как кожа вокруг входа горит огнём, как по ногам течёт кровь. Он чувствовал запах пота, запах секса, запах своего страха, смешанный с запахом брата. — Ты такой узкий, — прохрипел Минхёк. — Такой тугой. Ты правда был девственником? Я думал, ты уже с кем-то был. — Нет... — выдохнул Хёнджин. — Я ни с кем... я ждал... я хотел... — Чего ты хотел? — брат засмеялся, не останавливаясь. — Принца на белом коне? Не бывает принцев, Хёнджин. Есть только альфы и омеги. И твой альфа — я. — Ты не мой альфа! Ты мой брат! — Какая разница? — Минхёк дёрнулся сильнее, и Хёнджин закричал от боли. — Кровь не важна. Важно, кто может дать тебе то, что тебе нужно. А тебе нужен я. Хёнджин закрыл глаза, пытаясь уйти в себя, исчезнуть, провалиться в темноту. Но боль не давала. Она была слишком реальной, слишком острой. Каждый толчок напоминал ему, что происходит, что его тело больше не принадлежит ему, что его первый раз — вот такой: в крови, слезах и отчаянии. — Пожалуйста, — прошептал он уже без надежды. — Пожалуйста, остановись. Я не выдержу. — Выдержишь, — ответил брат. — Омеги выдерживают. А потом — укус. Зубы впились в шею — в самое основание, туда, где омежья метка ставится навсегда. Это была не просто боль. Это было что-то гораздо хуже. Чувство, как что-то чужое, чужеродное входит в него, проникает под кожу, остаётся там навсегда. Как будто его метят, клеймят, делают вещью. Хёнджин закричал — но крик снова утонул в чужой ладони. Он чувствовал, как зубы рвут кожу, как кровь течёт по шее, заливая ключицы, как метка запечатывается, становясь частью его. Эта боль была другой — не физической, а какой-то глубинной, будто у него отнимали душу. — Теперь ты мой, — услышал он сквозь пелену боли. — Навсегда. Никто другой не сможет до тебя дотронуться. Только я. — Нет... — прошептал Хёнджин, и это было последнее, что он сказал, прежде чем провалиться в темноту. --- Сколько это продолжалось, он не знал. Часы? Дни? Вечность? Восприятие времени исчезло. Была только боль. Тошнота. Ужас. И чувство, что тело больше не принадлежит ему — оно стало чьей-то вещью, игрушкой, которую использовали и сломали. Иногда он приходил в себя. На секунду, на миг. И видел над собой лицо брата. Но это было не лицо того Минхёка, что учил его кататься на велосипеде, что носил на закорках, что проверял уроки и ругал за двойки. Это было лицо чужого человека. Хищника. С глазами, в которых не осталось ничего человеческого, только голодный блеск альфы, взявшего добычу. — Нет... — шептал Хёнджин разбитыми губами. — Не надо... пожалуйста... я умру... — Не умрёшь, — отвечал брат, даже не останавливаясь. — Омеги живучие. И снова темнота. Иногда он чувствовал, как его переворачивают. Как чужие руки сжимают его бёдра, заставляя принять новую позу. Как член снова входит в него — в израненное, кровоточащее место, которое уже не может защищаться. Как боль становится привычной, почти фоновой, и это было самое страшное — привыкнуть к боли, смириться с ней, принять её как часть себя. Иногда он пытался сопротивляться. Слабо, безнадёжно. Пытался отползти, но руки брата тут же возвращали его на место. Пытался закричать, но горло было сорвано, и из него вырывался только хрип. — Тише, — говорил брат. — Всё уже почти закончилось. Ты справился. Ты молодец. Хёнджин ненавидел эти слова. Ненавидел, как брат говорил с ним, будто утешал после падения с велосипеда. Будто это было нормально. Будто это было правильно. Иногда он молился. Не богам — он не знал, во что верить. Он молился темноте, чтобы она забрала его. Чтобы сердце остановилось. Чтобы просто перестать чувствовать. — Заберите меня, — шептал он в пустоту. — Пожалуйста. Кто-нибудь. Заберите меня. Но сердце билось. Предательски, упрямо, продолжая качать кровь по телу, которое уже не хотело жить. --- Когда всё кончилось, была тишина. Абсолютная, гулкая, звенящая тишина. Хёнджин лежал на кровати, глядя в потолок. Он не мог пошевелиться. Не мог даже моргнуть. Тело было чужим, тяжёлым, разбитым. Каждая мышца ныла, каждый сустав болел. Между ног саднило так, будто там всё разодрано в кровь — и это было правдой. Он чувствовал, как что-то течёт по бёдрам — сперма, кровь, слёзы его тела. Он попытался вспомнить, сколько раз это было. Не смог. Время потеряло смысл. А шея... шея горела огнём. Он поднял дрожащую руку. Это движение потребовало невероятных усилий, будто рука весила тонну. Пальцы коснулись места укуса. Они нащупали вздутую, воспалённую кожу, неровные края раны, которая уже начала затягиваться, но всё ещё была свежей, мокрой, пульсирующей болью. Метка. Глубокая, въевшаяся, поставленная с такой силой, что, наверное, заживать будет месяц. А может, и не заживёт никогда. Мой первый раз, — подумал Хёнджин. — Я так долго ждал. Мечтал, что это будет с кем-то особенным. Кто будет держать меня за руку. Кто будет говорить нежные слова. Кто будет осторожен. А вместо этого... Хёнджин сел на кровати. Это движение отозвалось вспышкой боли внизу живота, такой острой, что перед глазами поплыли чёрные круги. Его вырвало. Прямо на пол, на сбитые простыни, на собственные ноги. Желудок сжимался спазмами, из горла рвались бессвязные звуки — не то крики, не то рыдания, не то вой раненого зверя. — Нет. Нет-нет-нет-нет-нет... Он сполз с кровати, ударился коленом об угол тумбочки, даже не почувствовал боли — на фоне того, что он уже пережил, это было ничем. Пополз к двери на четвереньках, потому что ноги не держали. Каждое движение отдавалось болью в израненном теле, но он полз. Надо было добраться до двери. Надо было выбраться. Надо было... Дверь была закрыта. Заперта снаружи. — Минхёк! — закричал он, колотя кулаками в дерево. Кожа на костяшках лопнула почти сразу, оставаясь на двери кровавыми разводами. — Открой! Открой, сволочь! Открой! Тишина. — Пожалуйста! — Голос срывался на хрип. — Пожалуйста, открой! Я не вынесу! Я умру здесь! Минхёк! Тишина. — Ты не можешь! — Он бил снова и снова, пока руки не онемели, пока кровь не залила всё вокруг. — Ты не можешь так со мной! Я твой брат! Я твой брат! Ты обещал защищать меня! Ты обещал! Тишина. — Это был мой первый раз, — прошептал он вдруг, останавливаясь. — Ты знал? Ты знал, что я ни с кем никогда не был? Я ждал. Я хотел, чтобы это было по любви. А ты... ты... Голос сорвался. Он сполз по двери на пол, обхватил голову руками и замер. Мой первый раз. Моя первая близость. Моя первая метка. Всё, что должно было быть особенным, украли. Растоптали. Уничтожили. Я никогда не смогу вернуть это. Никогда не смогу испытать то, что должны испытывать в первый раз. Нежность. Заботу. Любовь. Всё, что у меня будет — это воспоминания о боли. О крови. О том, как меня держали силой. Что теперь будет? --- Мысли приходили не сразу. Сначала была только пустота. Белый шум. Ничего. Потом они начали появляться — медленно, как ядовитые змеи, выползающие из темноты. Я больше никогда не смогу ни с кем быть. Кто захочет меня, такого? Меченого, сломанного, грязного? Мой первый раз украли, и теперь каждый раз, когда кто-то попытается ко мне прикоснуться, я буду вспоминать это. Меня выгонят из университета. Конечно, выгонят. Меченый омега, которого взял собственный брат — кто захочет видеть такого в приличном заведении? Преподаватели будут шушукаться за спиной. Студенты будут показывать пальцем. «Вон тот, которого трахнул брат». Родители... мама будет плакать. Она всегда плакала, когда что-то шло не так. А папа... папа просто замолчит. Навсегда. Он будет смотреть сквозь меня, будто меня нет. Будто я умер. Может, так и лучше. Джиюн. Моя маленькая сестра, моя альфочка, которая всегда смотрела на меня снизу вверх и говорила: «Мой брат — самый лучший омега на свете». Что она скажет теперь? Как посмотрит в глаза? Увидит метку, поймёт, что произошло... Она возненавидит меня. Все возненавидят. Друзья... При мысли о друзьях внутри похолодело всё. Семь альф. Семь самых близких людей. Бан Чан, Минхо, Чанбин, Феликс, Джисон, Сынмин, Чонин. Они придут, увидят метку, поймут, что произошло. И что они подумают? Что я сам захотел? Что позволил? Что я шлюха, которая текла по родному брату? Он зажмурился, пытаясь выдавить эти мысли, но они не уходили. Они грызли изнутри, как крысы. А может, они правы? Может, я действительно этого хотел? Может, подсознательно... Течка... запах альфы... моё тело откликалось... значит, я хотел? Он зажимал уши руками, но мысли не уходили. Они становились громче. Ты виноват. Ты сам виноват. Ты должен был предвидеть. Ты знал, что приближается течка. Знал, что рядом альфа. Ты должен был закрыться, уйти, спрятаться. Ты должен был... должен был... должен был... Эти «должен» стали его личным адом. Они ввинчивались в мозг, не оставляя просвета. Ты позволил этому случиться. Ты недостаточно сопротивлялся. Ты даже не смог умереть, когда пытался. Хёнджин посмотрел на свои руки. Разбитые костяшки, кровь, грязь. Он поднёс их к лицу, рассматривая, будто видел впервые. Если бы я мог умереть... Мысль пришла неожиданно, но поселилась в голове прочно. Как гвоздь, забитый в стену. Если бы я мог просто перестать дышать. Перестать чувствовать. Перестать быть. Он закрыл глаза. Представил, как всё заканчивается. Как боль уходит. Как пустота принимает его в свои объятия. Это было почти успокоением. --- Но тело не слушалось. Оно продолжало дышать, продолжать жить, предательски напоминая о себе болью в каждом сантиметре. Хёнджин сидел на полу, прислонившись спиной к холодной двери, и смотрел в одну точку. Время потеряло смысл. Минуты, часы — всё смешалось в один бесконечный миг боли. Он думал о том, что никогда больше не сможет смотреть в глаза людям. Что никогда больше не сможет принять душ, не чувствуя чужих рук на теле. Что никогда больше не сможет спать, не просыпаясь с криком. Он думал о том, что его жизнь кончена. Что всё, что было до — учёба, друзья, мечты о первой любви, о нежных объятиях, о долгих разговорах под луной — всё это сгорело в огне этой ночи. Остался только пепел. И метка на шее, которая будет напоминать об этом каждый день до конца его жизни. — За что? — прошептал он в пустоту. — За что ты так со мной? Ответа не было. Только тишина. Гулкая, бесконечная, равнодушная. Хёнджин закрыл глаза и провалился в сон — тяжёлый, без сновидений, похожий на смерть. Но даже во сне боль не отпускала. Она свернулась клубком где-то в груди и ждала, когда он проснётся, чтобы продолжить свою работу. А когда он проснулся, рядом стоял поднос с едой, и брат улыбался ему, будто ничего не случилось. — Очнулся? Поешь. И Хёнджин понял: это не конец. Это только начало. Начало его личного ада.