Право на жизнь

Первый день. Хёнджин сидел у двери, прислонившись спиной к холодному дереву, и смотрел в одну точку на противоположной стене. Там была маленькая трещина в обоях, которую он раньше не замечал. Тонкая, извилистая, похожая на змею. Или на шрам. Или на ту метку, что теперь навсегда останется на его шее. Тело ныло. Каждая мышца, каждый сустав напоминали о себе тупой, тянущей болью. Особенно сильно болело между ног — там, куда он входил снова и снова, не считаясь с криками и мольбами. Хёнджин боялся даже пошевелиться, потому что каждое движение отдавалось новой вспышкой боли в израненном теле. Он чувствовал, как что-то тёплое и липкое всё ещё сочится из него, смешиваясь с засохшей кровью на бёдрах. Запах — чужой, отвратительный, пропитавший кожу, волосы, каждую пору — въелся в него так глубоко, что казалось, никогда не отмоется. Я хочу исчезнуть. Пожалуйста, пусть я исчезну. Мысли ворочались тяжело, как камни. Что теперь будет? Кому я такой нужен? Меченый. Сломанный. Грязный. Никому. Я никому не нужен. Меня выгонят из универа. Конечно, выгонят. Меченый омега, которого взял собственный брат — кто захочет видеть такого в приличном заведении? Преподаватели будут шушукаться за спиной. Студенты будут показывать пальцем. «Вон тот, которого трахнул брат». Родители... мама будет плакать. Папа будет молчать. Джиюн... моя маленькая сестра... При мысли о сестре внутри что-то обрывалось. Она возненавидит меня. Все возненавидят. Друзья... Он не мог думать о них. Это было слишком больно. Они придут, увидят метку, поймут, что произошло. И что они подумают? Что я сам захотел? Что позволил? Что я шлюха, которая текла по родному брату? А может, они правы? Может, я действительно этого хотел? Может, подсознательно... Он зажимал уши руками, пытаясь заглушить эти мысли, но они становились только громче. Ты виноват. Ты сам виноват. Ты должен был предвидеть. Ты знал, что приближается течка. Знал, что рядом альфа. Ты должен был закрыться, уйти, спрятаться. Ты должен был... должен был... должен был... Эти «должен» стали его личным адом. Если бы я мог умереть... Мысль пришла неожиданно, но поселилась в голове прочно. Как гвоздь, забитый в стену. Если бы я мог просто перестать дышать. Перестать чувствовать. Перестать быть. Он закрыл глаза. Представил, как всё заканчивается. Как боль уходит. Как пустота принимает его в свои объятия. Это было почти успокоением. --- Второй день. Солнце поднялось и опустилось. Хёнджин не заметил этого. Он всё сидел у двери, глядя на трещину в обоях. Интересно, — думал он, — если я умру, кто-нибудь вообще заметит? Брат обрадуется. Родители... может, даже не придут на похороны. Скажут, что я опозорил семью. Друзья... они поплачут неделю и забудут. Я никому не нужен. Я пустое место. Голод начал напоминать о себе. Желудок сводило, но при одной мысли о еде подступала тошнота. Я не буду есть. Лучше умереть от голода. Это будет медленно, но хотя бы не больно. А может, больно? Какая разница. Мне уже всё равно. --- Третий день. Хёнджин перестал считать часы. Они слились в одну бесконечную серую массу. Он лежал на полу, глядя в потолок, и слушал тишину. В тишине каждый звук был слышен особенно отчётливо. Он слышал, как за стеной работает лифт. Как кто-то ходит по квартире этажом выше. Как капает вода из крана на кухне. Иногда ему казалось, что он слышит голоса. Голоса друзей, зовущих его. Голос Джиюн, плачущей где-то далеко. Это не правда, — думал он. — Скоро я сойду с ума. Может, это и к лучшему. В углу комнаты шевельнулась тень. Хёнджин замер, вглядываясь в темноту. Тень росла, тянулась к нему. Это просто тень. Просто тень. Но тень становилась всё больше, всё чётче. И вдруг из темноты проступило лицо. Минхёк. — Привет, братик, — сказал он. — Скучал по мне? — Нет... нет... уйди... — Ты же знаешь, я никуда не уйду. Я всегда с тобой. В твоей голове. В твоих мыслях. В твоих кошмарах. — ПОЖАЛУЙСТА, УЙДИ! Хёнджин зажмурился, зажал уши руками, но голос не уходил. Он звучал внутри, разрывая сознание на части. — Ты мой, — шептал голос. — Навсегда мой. И никто тебя не спасёт. Хёнджин проснулся. Или не просыпался? Он уже не понимал, где реальность, а где кошмар. В комнате было тихо. Только его сердце колотилось где-то в горле. Это был сон. Просто сон. Но в углу, в тени, кто-то стоял. Хёнджин смотрел в этот угол до самого утра, боясь моргнуть. --- Четвёртый день. Я схожу с ума, — думал Хёнджин. — Это хорошо. Сумасшедшие не чувствуют боли. Сумасшедшим всё равно. Интересно, а в психушке лучше, чем здесь? Там тоже запирают. Но там хотя бы не насилуют. Наверное. Он засмеялся — короткими, истерическими всхлипами. Какая разница. Я всё равно никогда оттуда не выйду. Если выживу, конечно. А если умру? Мысль о смерти стала единственным утешением. Единственным светом в этой бесконечной тьме. Скоро, — думал он. — Скоро всё кончится. --- Пятый день. Я хочу вырвать своё сердце. Голыми руками. Просто засунуть руку в грудь и вырвать его. Чтобы оно перестало биться. Чтобы перестало чувствовать. Как это сделать? Наверное, надо разорвать кожу. Она тонкая, я справлюсь. Потом раздвинуть рёбра. Они хрупкие. А потом схватить сердце и дёрнуть. Будет ли больно? Наверное, очень. Но не больнее, чем то, что я уже чувствую. Он посмотрел на свои руки. Худые, бледные, дрожащие. Я не смогу. Я слишком слабый. Я даже умереть не могу. Потому что я ничтожество. Пустое место. --- Шестой день. Интересно, а брат будет держать меня здесь вечно? — думал Хёнджин. — Будет приходить, насиловать, кормить, снова насиловать. Пока не надоест. А когда надоест — убьёт. Или выбросит на улицу, как использованную вещь. И куда я пойду? К родителям? Они не примут. К друзьям? Они отвернутся, когда узнают правду. Вернее, когда услышат версию брата. Я останусь один. Совсем один. Может, лучше здесь? Здесь хотя бы есть еда. И вода. И… и он. Я нужен только ему. Только чтобы он трахал меня. Хёнджина вырвало от этой мысли. Я не хочу быть нужным ему. Я лучше умру. --- Седьмой день. Утро. Хёнджин лежал на полу и смотрел в потолок. Он не ел семь дней. Не пил почти. Тело ослабло настолько, что он не мог даже пошевелиться. Но мысли не исчезали. Они становились только громче. Он чувствовал своё тело — вернее, то, что от него осталось. Кости. Только кости. Рёбра можно было пересчитать через тонкую кожу. Ключицы торчали острыми выступами. Живот впал так глубоко, что, казалось, позвоночник можно прощупать снаружи. Я наконец-то исчезаю, — думал он. — Это хорошо. Скоро от меня ничего не останется. Скоро я буду свободен. Он закрыл глаза. Свободен. --- Щелчок замка прозвучал как раскат грома. Хёнджин вздрогнул, но не смог пошевелиться. Тело не слушалось. Он только повернул голову — медленно, с невероятным трудом — и увидел, как дверь открывается. На пороге стоял Минхёк. В руках у него был большой поднос с едой. Суп, рис, мясо, вода. Пар поднимался над тарелками. Минхёк вошёл и остановился, глядя на Хёнджина. Его лицо изменилось — сначала появилось удивление, потом отвращение, потом злорадство. — Ого, — сказал он, присвистнув. — А ты действительно решил сдохнуть, да? Хёнджин молчал. Он даже не мог ответить. Минхёк подошёл ближе, присел на корточки. Бесцеремонно схватил Хёнджина за подбородок и повертел его голову, рассматривая. — Кости одни, — констатировал он. — Кожа да кости. Смотреть страшно. Хотя... — он усмехнулся. — Мне нравится. Так ты ещё более жалкий. Хёнджин молчал. В глазах не было ничего — только пустота. — Ладно, — Минхёк встал. — Пора тебя кормить. Он поставил поднос на пол рядом с Хёнджином. Достал ложку, зачерпнул суп. — Открой рот. Хёнджин не пошевелился. — Я сказал — открой рот. Тишина. Минхёк подождал секунду, потом его лицо потемнело. — Ты всё такой же упрямый, — прошипел он. — Думаешь, если ты сдохнешь, я оставлю тебя в покое? Нет. Ты будешь жрать. Даже если я залью это в тебя через силу. Он отложил ложку и схватил Хёнджина за волосы, рванул вверх, заставляя приподняться. Хёнджин вскрикнул от боли. — Ты будешь жрать, понял? — заорал Минхёк, тряся его за волосы. — Ты моя игрушка! А игрушки должны быть в порядке! Хёнджин молчал. Только слёзы текли по щекам. Минхёк отпустил его волосы и с размаху ударил по лицу. Голова Хёнджина мотнулась, из разбитой губы потекла кровь. — Это за неподчинение, — сказал Минхёк. Удар. Ещё один. Ещё. Хёнджин чувствовал, как кости лица трещат под ударами. Как кровь заливает глаза. Как сознание меркнет и возвращается снова. — Ты будешь жрать? — спросил Минхёк, занося кулак для очередного удара. — Да... — прошептал Хёнджин разбитыми губами. — Да... пожалуйста... только не бей... Минхёк усмехнулся и опустил руку. — Молодец. Научился подчиняться. Он схватил Хёнджина за затылок и толкнул вниз — лицом прямо в миску с супом. — Жри, — приказал он. — Как моя послушная псина. Хёнджин захлебнулся. Горячая жидкость залила нос, рот, глаза. Он пытался вдохнуть, но вместо воздуха в лёгкие попадал суп. Он задыхался, кашлял, давился, но Минхёк держал его мёртвой хваткой, не давая поднять голову. — Жри, я сказал! — орал Минхёк, сильнее вдавливая его лицо в миску. Хёнджин захлёбывался. Суп был везде — в носу, в горле, в лёгких. Он чувствовал, как лёгкие разрываются от кашля, как сознание меркнет от нехватки воздуха. — ПОЖАЛУЙСТА! — закричал он мысленно. — Я НЕ МОГУ! Но Минхёк не отпускал. Он держал его, пока Хёнджин не начал задыхаться по-настоящему — судорожно хватая ртом воздух, но получая только суп. — Ладно, — сказал Минхёк наконец и отпустил. Хёнджин рухнул на пол, кашляя, задыхаясь, выплёвывая суп вместе с кровью. Лёгкие горели огнём. Перед глазами плыли чёрные круги. — Видишь, как просто, — усмехнулся Минхёк. — Будешь слушаться — не придётся так мучиться. Хёнджин не отвечал. Он не мог. Он только лежал и пытался дышать. Минхёк подождал, пока он откашляется, потом снова схватил за волосы и ткнул лицом в миску — на этот раз с рисом. — Жри. И Хёнджин жрал. Как собака. Как последняя тварь. Он хватал ртом рис, давился, глотал, давился снова. Слёзы смешивались с едой и кровью. — Молодец, — похвалил Минхёк. — Хорошая собачка. Он держал его так, пока Хёнджин не съел всё. Потом отпустил. Хёнджин рухнул на пол, обессиленный. Живот разрывало от еды, которую организм не принимал. Он чувствовал, как желудок скручивает, как рвотные позывы подступают к горлу. Но он сдерживался из последних сил. Давил рвоту, глотал её обратно, потому что знал — если его вырвет, брат разозлится ещё сильнее. — Смотри, — сказал Минхёк, заметив его усилия. — Даже сдерживаться научился. Прогресс. Хёнджин лежал, дрожа, чувствуя, как еда раздирает пустой желудок. Каждую секунду он боролся с позывами, молясь, чтобы не вырвать. Минхёк посмотрел на него сверху вниз, потом перевёл взгляд на поднос. Вилка лежала рядом с пустой тарелкой. Обычная столовая вилка с четырьмя зубцами. — Ладно, — сказал он. — Мне пора собираться. Завтра уезжаю по делам. На пару дней. Хёнджин не ответил. Он смотрел на вилку. Минхёк проследил за его взглядом и усмехнулся. — Что, вилочку рассматриваешь? Думаешь, сможешь ей что-то сделать? — он засмеялся. — Валяй, попробуй. Может, развлечёшься, пока меня не будет. Он встал, поправил одежду. — Отдыхай, братик. Через пару дней вернусь. Не скучай. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Хёнджин остался один. --- После его ухода Хёнджин лежал на полу, глядя на вилку. Она лежала на краю подноса, совсем рядом. Простая, металлическая, с четырьмя острыми зубцами. Он мог дотянуться. Мог взять её в руку. Вилка, — думал он. — Можно ли вилкой перерезать вены? Наверное, нет. Она слишком тупая. Слишком короткая. Слишком... не для этого. Но если сильно надавить? Если вонзить глубоко и дёрнуть? Он протянул дрожащую руку и взял вилку. Металл был холодным, гладким. Хёнджин сжал её в кулаке, чувствуя, как зубцы впиваются в ладонь. Боль, — подумал он. — Какая разница. Я и так постоянно в боли. Он перевернул руку ладонью вверх и посмотрел на запястье. Тонкая кожа, синие вены пульсируют под ней. Такие близкие. Такие доступные. Если надавить вот здесь... и провести вниз... Он приставил вилку к запястью. Холод металла обжёг кожу. Хёнджин зажмурился. Одно движение. Одно быстрое движение — и всё кончится. Больше не будет боли. Не будет страха. Не будет его. Я буду свободен. Он надавил. Острая боль пронзила руку — вилка действительно была тупой, она не резала, а рвала кожу. Хёнджин зашипел, но не остановился. Он давил сильнее, пытаясь проткнуть вену. Кровь выступила тонкой струйкой. Но вилка не шла глубже. Она была слишком тупой, слишком короткой, слишком бесполезной. — Нет... — прошептал Хёнджин. — Нет, пожалуйста... Он давил снова и снова, царапая запястье, оставляя на коже кровавые полосы. Но вилка не резала. Она только рвала, мучила, причиняла боль, но не давала смерти. — ПОЧЕМУ?! — закричал он в пустоту. — ПОЧЕМУ Я ДАЖЕ УМЕРЕТЬ НЕ МОГУ?! Вилка выпала из рук. Хёнджин рухнул на пол, рыдая. Кровь текла по запястью, капала на пол, смешиваясь с грязью. Потому что я пустота. Я ничто. Я дыра. Он лежал на полу, глядя на свои израненные руки, и плакал. Плакал так, как не плакал никогда — навзрыд, захлёбываясь, чувствуя, как изнутри вырывается вся боль, весь страх, всё отчаяние. Зачем ты ещё жив? — спросил внутренний голос. — Зачем ты всё ещё дышишь? Ответа не было. Только пустота. И тишина. И белый потолок.