Феникс

Апрель 1891

Мора оказалась у грубого, зияющего разлома в каменной кладке фундамента колокольни и в самой земле. Края разлома неровные, острые, будто земля треснула от чудовищного внутреннего давления, а не была выкопана. Над ним нависает тяжелая, потрескавшаяся каменная плита, покоящаяся на двух уцелевших опорах, - она больше не крыша, а надгробие, готовое в любой миг рухнуть вниз. Себастьян уже был здесь и мерил шагами площадку у входа. - Ты здесь. Хорошо, – обратил на нее внимание парень. - Себастьян. Насчет той реликвии… - начала говорить Мора, но не успела закончить. - Я уже говорил тебе, что эта реликвия наделяет владельца силой снимать Темные проклятия. Если она в этих катакомбах, я должен ее найти. Ради Анны, – его лицо выражало полную решимость. Друзья все-таки вошли внутрь. Спуск вниз по грубо выдолбленным ступеням - это переход в иное измерение. Воздух сменяется с ледяного на тяжелый, спертый и недвижимый. Он не циркулирует. Он застрял здесь десять лет назад вместе со смертями и криками. Им не дышат - им давятся. Ступени неровные, покрытые слизью, черными прожилками неизвестной плесени и кристаллическими наростами, которые тускло светятся мертвенным, болотным зеленоватым светом. Это не освещение - это тление. Свет отбрасывает движущиеся, пугающие тени, которые не соответствуют ничьей фигуре. Почти сразу на входе на студентов набросились несколько акромантулов. Первое, что поражает, - это непропорциональный, чудовищный размер. Это не паук, увеличенный заклятьем. Это живой танк из хитина и волосатой плоти, размером с небольшой дом или грузовой экипаж. Его появление перечеркивает все знакомое: он не вписывается в пейзаж, он его поглощает и переопределяет. - Может, уже все и в этой гробнице больше нет насекомых, – со странным весельем предположил Себастьян. - Пауки не насекомые, – строго сказала Мора. - Ой, не начинай. Мы избавили мир от еще одного паука. Сегодня ночью я буду спать спокойно, – парень пребывал в не к месту приподнятом настроении. - Вот примерно в таком зале я хотел бы быть похоронен, – сказал он, когда они вошли в основной зал. - Посреди великолепия? – с недоумением спросила девушка. - Такого великолепия, чтоб аж с лихвой. Тут даже алтарь есть с кучей костей – прелесть какая, – Себастьян с наслаждением осматривал зал. - Что там? – он заметил, как девушка взяла какой-то листок бумаги. - Похоже, это часть дневника кого-то из учеников. Тут написано, что нужно освоить заклинание Империус… - Мора не понимала, о чем шла речь. - Вот как? Любопытно, – усмехнулся парень. - Пока мы не пошли дальше, хочу сказать, я тут кое-что понял. В дневнике ученика упоминается это заклинание. Не удивлюсь, если оно нам понадобится. Это Непростительное заклятие, но оно полезно, когда силы неравны. Жертва оказывается под полным контролем того, кто наложил заклинание, – объяснил он. - Где ты научился Империусу? – девушка насторожилась. - Я сам его выучил, – спокойно ответил Себастьян. - Таким, как ты понимаешь, не хвастаются, но оно может пригодиться. Заклинание, которое может спасти тебе жизнь, не должно считаться Непростительным, – продолжил он. Мора сжала руку на древке своей волшебной палочки, чтобы в случае чего она могла отразить заклинание. В ней боролись два чувства: с одной стороны, ей хотелось идти за Себастьяном, помочь спасти его сестру, верить в его добрые намерения. А с другой стороны – ее инстинкт самосохранения говорил бежать отсюда как можно быстрее. Девушка осмотрелась и увидела ее – реликвию. Она осторожно взяла и спрятала ее в кармане, чтобы ее друг ничего не заметил. - Скажи, как ты думаешь, что за темная жертва нужна для высвобождения силы реликвии? – прощупывала почву Мора. - Не имею ни малейшего представления. – коротко ответил Себастьян. – Ты что-то нашла? – он перевел на девушку хищный взгляд. - Мне кажется, лучше не трогать реликвию. – девушка сделала шаг назад. Мора стоит ближе к алтарю, лицо напряжено от концентрации. Она анализирует последние защитные руны. Себастьян находится в двух шагах позади. Его взгляд прикован к ней. В его глазах - смесь голодного азарта, страха перед возможной неудачей и того леденящего расчета, что всегда включался, когда цель была близка. - Почти. Ты чувствуешь? Энергия... она чистая. Древняя. Это может быть ключом. Последним пазлом. – голос Себастьяна был приглушенный, но звучал прямо у нее за ухом. Он сделал шаг вперед, теперь он стоял с ней плечом к плечу. Его близость ощутима, почти подавляющая. Он видит ее сомнение и знает, что должен его устранить. Словами он уже не справится. И тогда он действует. Его рука мягко, почти нежно, касается ее щеки, поворачивая ее лицо к себе. - Смотри на меня. Только на меня. Мы прошли через столькое ради этого. Вместе. Я не подведу тебя. И ты... ты не подведешь меня. Правда? – шепотом, полным фальшивой нежности, произнес Себастьян. Его взгляд гипнотизировал. В нем были мольба, доверие, та самая уязвимость, которую он так редко показывал и которую она так хотела в нем видеть. Он наклонился. Поцелуй. Он не спрашивал разрешения. Он брал. Его губы жадно приникли к ее, рука ушла в ее волосы, притягивая ее ближе. Это поцелуй отчаяния, одержимости и чудовищной манипуляции. Он хотел не ее - он хотел ее согласия, ее растворения, ее покорности. Он целовал ее так страстно, чтобы заставить забыть о реликвии, о сомнениях, обо всем на свете, кроме его вкуса, его тепла, его воли. Мора на мгновение замерла от шока. Затем ее тело, обманутое близостью, адреналином и ее собственными, еще не оформившимися чувствами к нему, откликнулось. Она потеряла фокус. Мир сузился до его губ, его рук, его дыхания. Алтарь, реликвия, предупреждающие руны - все отодвинулось в туман. Именно в этот миг полной, уязвимой дезориентации, когда ее разум пленен поцелуем, а воля ослаблена, его другая рука, все это время свободно висевшая вдоль тела, быстрым, незаметным движением подняла палочку. Он не оторвался от ее губ. Он целовал ее все так же страстно, а его губы шевелились, произнося заклинание почти беззвучно, прямо в ее рот: «Империо». Волна теплой, липкой, невероятно приятной пустоты накатила на ее сознание. Все тревоги, все сомнения растворились, как сахар в чае. Голос Себастьяна звучал у нее в голове уже не как звук, а как истина, закон, единственное желание. «Отдай реликвию мне. Это правильно. Это нужно. Для нас. Для Анны. Для всего. Отдай. Сейчас». Ее собственные мысли затихли, заглушаемые этой сладкой, властной командой. Ее тело двигалось само. Она плавно отстранилась от поцелуя, ее глаза застекленели, становясь гладкими и пустыми. Ее рука, уже не дрожа, потянулась к карману мантии. Пальцы сомкнулись на холодном металле. Себастьян смотрел на это, его собственное дыхание было прерывисто от триумфа и... чего-то похожего на ужас. Он видел, как она, его живая, сильная, упрямая Мора, стала идеальной, послушной марионеткой. Он победил. Не только защитные чары, но и ее волю. Она протянула ему реликвию. Ее лицо было безмятежно. - Возьми. Это нужно тебе, – безэмоционально произнесла Мора. Он забирал реликвию. Вес ее в его ладони казался невероятным. Это вес его победы и его падения. Он смотрел на ее пустые глаза, и в его триумф вкрадывалась ледяная щель отвращения к самому себе. Но он быстро прогнал его прочь. Цель оправдывает средства. Она поймет. Позже. Она должна понять. - Молодец. Иди за мной. Мы уходим, – голос Себастьяна снова звучал ласково, но это уже был голос кукловода. Он взял ее за руку - ее пальцы безжизненно лежали в его ладони - и вывел ее из залы, оставляя позади пустой алтарь и тишину, которая теперь казалась еще более гнетущей. Поцелуй был ядом. Империус - антидотом, который убил ее волю, чтобы дать жизнь его мании. И в этом темном, сыром коридоре они шли уже не как партнеры, а как темный волшебник и его самое страшное, самое совершенное завоевание - друг, обращенный в орудие.

***

В комнате шестикурсниц Слизерина была тихая ночь. Мора сидела на краю кровати, вцепившись в покрывало, пока память пронзала сознание, как осколок льда. Внутри - не крик, а леденящая, беззвучная буря. «Тепло. Сначала было тепло. Его губы. Его руки в моих волосах. Я тонула. Не в нем - в ощущении, что наконец-то, наконец-то я что-то для него значу не как союзник, не как инструмент, а как... Я позволяла себе тонуть. Потому что хотела верить, что этот поцелуй - правда. А потом... пустота. Не черная. Белая. Сладкая, ватная, абсолютная. Как будто кто-то выключил свет в моей голове и включил тихую, убаюкивающую музыку. Его голос. Не снаружи. Внутри. В самом центре моего «я». И он говорил не «сделай». Он говорил «это правильно». И это было самым ужасным. Потому что мой собственный разум, мое собственное сердце согласились. Стихли. Сдали оружие. «Да, это правильно. Возьми. Отдай. Не думай». Я смотрела на свои руки. Они брали реликвию. Я видела их. Но это были не мои руки. Это были его руки, продетые в мои перчатки из плоти и кости. Я чувствовала холод металла на коже. Но это было не мое ощущение. Это была кукла, которой сообщили данные: «температура — низкая». А потом... его взгляд. Когда я повернулась к нему с этой штукой. В его глазах не было любви. Не было даже триумфа. Было... удовлетворение мастера. Как у инженера, чей механизм сработал безупречно. Я была этим механизмом. Живым, теплым, послушным механизмом. Теперь, когда я это помню, мое тело помнит не боль. Оно помнит отсутствие. Отсутствие меня. Там, в той пещере, на несколько минут меня не существовало. Был сосуд. Автомат. Им управлял он. И этот поцелуй... Боже, этот поцелуй был не началом. Он был инструментом отвлечения. Приманкой. Сладостью, которой он усыпил сторожевого пса моего инстинкта, чтобы вколоть яд. Он целовал меня и одновременно готовил палочку. Его губы лгали о близости, а его разум уже составлял формулу для ограбления моей воли. Как после этого можно доверять себе? Как можно доверять собственным чувствам к нему? Вдруг это не я его хочу? Вдруг это эхо того заклинания? Вдруг он встроил это в меня, как желание отдавать ему все, что он попросит? Он вошел туда, куда нельзя входить. Он не украл воспоминание. Он украл меня. На несколько минут он стер линию между Себастьяном Сэллоу и моей собственной душой, и растворил второе в первом. И теперь, когда я смотрю на свои руки, я вижу не только их. Я вижу те руки, что брали амулет по его приказу. Когда я касаюсь своих губ, я чувствую не только кожу. Я чувствую вкус его лжи и остроту предательства, которое было слаще любого поцелуя. Он сделал меня соучастницей собственного уничтожения. И простить это - не в его власти. Это в моей. Но сначала мне нужно найти ту себя, которую он стер. Откопать ее из-под этого сладкого, белого песка беспамятства. И посмотреть ей в глаза. И спросить: «Ты еще там? Или он оставил после себя только марионетку, которая до сих пор ищет ниточки, чтобы снова начать танцевать?» Тишина в комнате не приносила ответа. Только отголосок того самого, внутреннего голоса: «Это было правильно». Но теперь Мора знала правду. Это не было правильно. Это было самое неправильное, что могло случиться с человеком. И память об этом - не рана. Это антидот. Горький, ядовитый, но единственный, что не давал ей снова поверить в сладкую ложь его близости.

***

В зеркальном танцевальном классе вечером высокие окна отражали последние лучи солнца и первые звезды. В классе пахло воском, старым деревом и напряжением. Несколько пар рассеянно по залу отрабатывали шаги под тихую музыку из граммофона. Мора пришла рано, надеясь отработать па с пустотой, но ее планы рухнули. В зеркале напротив она увидела его отражение. Себастьян стоял у двери, будто только что вошел, или, что более вероятно, ждал. Он был в простой, но чистой форме, без мантии. Его взгляд нашел ее в отражении, и он направился к ней без колебаний, как будто их встреча была предрешена расписанием. - Я слышал, ты записалась на репетицию. Думал... вдруг понадобится партнер, который знает базовые шаги. – голос Себастьяна был тихий, без обычной бравады. Она не ответила. Музыка сменилась на медленный, размеренный вальс. Он, не дожидаясь отказа, осторожно, с преувеличенной вежливостью, протянул руку. Его ладонь была раскрыта вверх - жест предложения, а не требования. Она смотрела на эту руку. Руку, которая держала палочку, творившую Империус. Руку, которая касалась ее лица, пока ее воля растворялась. В гневе, который был холоднее ярости, она положила свою руку поверх его. Ее прикосновение было легким, как прикосновение к ядовитой змее, которую нужно удержать, чтобы та не укусила. Они встали в позицию. Его другая рука легла на ее талию с предусмотрительной дистанцией. Начали двигаться. Первые такты прошли в ледяном молчании. Их шаги были техничными, безупречными. Он вел уверенно, но без нажима, постоянно давая ей пространство. Он был идеальным партнером. И это бесило ее больше всего. - Ты отлично управляешься с марионетками. Наверное, практиковался, – сквозь зубы под такт музыки произнесла Мора. - Я заслужил это. Каждое слово, – вздрогнул парень, но не сбился с шага. - Ты не «заслужил». Ты совершил. И думаешь, что несколько правильных шагов на балу это сотрут? Что я забуду, каково это - чувствовать, как мои собственные мысли гаснут, а на их место ложится твоя воля? – продолжала нападать девушка. - Я не прошу, чтобы ты забыла. Я не прошу прощения. Его не может быть, – рука Себастьяна на ее талии едва заметно дрогнула. Они сделали поворот, ее форменная юбка слегка взметнулась. В зеркалах мелькали их отражения - красивая, гармоничная пара, внутри которой бушевала война. - Тогда чего ты хочешь? Зачем ты здесь? Чтобы показать, какой ты теперь «исправившийся»? Чтобы я увидела, как ты мастерски ведешь в вальсе, и подумала: «О, теперь ему можно доверять свою волю»? – держала напор Мора. - Я здесь, потому что это единственное место, где я могу быть рядом с тобой, не причиняя еще большего вреда! Потому что здесь есть правила! Шаги! Дистанция! Я могу быть просто... партнером по танцу на три минуты! И это... это больше, чем я заслуживаю, – лицо парня исказилось от боли, он резко остановился. Его голос сорвался на последних словах. Он смотрел на нее, и в его глазах не было оправданий. Только сокрушительная, бездонная ясность собственной вины. - Ты сломал самую главную вещь. Доверие. Не к тебе - к себе самой. Как я могу доверять своим чувствам, своим решениям, если ты доказал, что их можно стереть? Одним движением палочки? Ты оставил меня наедине с вопросом: где заканчиваюсь я и начинается твоя манипуляция? – Мора вырвала свою руку и отступила на шаг. - Тогда не доверяй. Никогда. Считай каждое мое слово ложью, каждый жест - расчетом. Но позволь мне... быть этой тенью на краю твоего зрения, которая знает, что никогда не будет допущена ближе. Позволь мне быть уроком, который ты выучила. Живым, дышащим напоминанием о том, как далеко можно пасть. Это... это все, что у меня осталось. Возможность быть твоим предостережением, – Себастьян говорил тихо, но каждое его слово было выжжено в нем огнем. - Мне не нужна твоя жертва, Себастьян. И не нужна твоя тень. Мне нужно... чтобы ты исчез. Но ты не исчезнешь. Потому что ты - часть этого кошмара. И часть моей памяти. И единственное, что я могу сделать... это научиться танцевать, зная, что ты где-то там. Но никогда - со мной в паре. Понимаешь? Никогда. – холодно бросила девушка. Она посмотрела на него в последний раз - не с ненавистью, а с окончательной, бесповоротной ясностью. Затем развернулась и пошла прочь, оставив его одного в центре бального зала, под звуки чужого вальса. Он не пошел за ней. Он остался стоять, глядя на пустое место, где только что была ее рука в его. Его предложение быть «предостережением» было отвергнуто. Ему не оставили даже этой роли. Ему оставили только правду, которую он сам и создал: он был разрушителем. И некоторые вещи, однажды сломанные, не собираются обратно. Даже под самую красивую музыку и в самом безупречном танце.