27. Тонкая нить
11 апреля 2026 г., 16:09
Июль 1891
Солнце пекло нещадно, но внутри старого дома было прохладно - толстые каменные стены хранили сырость и тени. Себастьян сидел за столом, на котором были разложены склянки с зельями и горшочки с травами. Он варил очередную партию рябиновой настойки для лавки Блэквуда - работа помогала держать мысли под контролем. Стук в дверь заставил его вздрогнуть. Так не стучали случайные путники - слишком настойчиво, слишком требовательно. Он открыл - никого. Только на пороге лежал конверт. Тяжелый, с гербовой печатью, которую он узнал сразу: Сэллоу. Сердце провалилось куда-то вниз. Он забрал письмо, закрыл дверь, сел обратно за стол. Руки дрожали, когда он сломал печать. Развернул пергамент. Почерк Анны был резкий, нервный, с нажимом, который прорвал бумагу в некоторых местах. «Себастьян. Я не знаю, где ты. Не знаю, жив ли ты вообще. Оминис молчит, а я не могу вытянуть из него ни слова - только «он в безопасности». Безопасности от чего? От нас? От меня? Дядя Соломон ходит по дому как привидение. Он делает вид, что ему плевать. Что ты для него никто. Но я вижу, как он останавливается перед твоей комнатой и стоит там по десять минут, глядя на закрытую дверь. Он не спит по ночам. Я слышу, как он ходит взад-вперед по кухне. Он ни за что не признается, но он… растерян. Ты бы видел его лицо, когда он узнал, что ты не вернулся на каникулы. А я… я зла на тебя, Себастьян. Зла так, что иногда мне кажется, что я ненавижу тебя. За то, что ты сделал. За то, что не слушал. За то, что превратил нашу семью в руины. Дядя молчит. А меня разрывает между желанием прибить тебя и желанием обнять и сказать, что все будет хорошо. Но знаешь, что самое ужасное? Я не знаю, где ты. Я не знаю, как ты. Ты можешь быть голодным, больным, умирающим - а я ничего не знаю. И от этого бессилия я злюсь еще сильнее. Поэтому слушай меня внимательно, брат. Ты вернешься домой. Не ради дяди. Не ради меня, если я тебе так противна. А ради себя. Потому что если ты сгниешь где-то в одиночестве, я никогда себе этого не прощу. А я и так уже не знаю, как жить с тем грузом, что на меня свалился. Я не обещаю, что встречу тебя с распростертыми объятиями. Я, скорее всего, накричу на тебя. Может быть, даже ударю. Но ты будешь дома. Где тебя хотя бы можно ненавидеть вживую, а не гадать, жив ты или нет. И еще кое-что. Ты должен знать. О ней, о Море, я ничего не знаю. Оминис молчит, профессора отмалчиваются. Я даже не знаю, очнулась ли она. Это ты тоже сделал. Своими руками. Ты должен будешь с этим жить. Но сначала — ты должен вернуться. Живым. Целым. А там… там посмотрим. Я жду. Не знаю, сколько. Анна.» Себастьян сидел неподвижно, сжимая письмо в руках. Последние строчки расплывались перед глазами. Она жива? Она помнит? Она ненавидит его? Он не знает. И это незнание хуже любой пытки. Он сидел так долго. Солнце за окнами успело переместиться, тени стали длиннее. Потом он медленно выпрямился, перечитал письмо снова. «Дядя Соломон… стоит перед твоей комнатой…» Он помнил дядю таким, каким видел его в последний раз - разъяренным, презирающим, вышвыривающим его прочь. А теперь Анна писала, что он стоял у двери и молчал. Растерян. Это слово застряло в голове. Он тоже… переживал? Или просто не знал, как жить дальше? Себастьян встал, подошел к окну. Посмотрел на закат, на лес, на тропинку, которая вела к дому. К дому, где его ждали. Где его ненавидели. Где его, возможно, все еще любили. - Я не могу. Не сейчас. Не таким. – прошептал Себастьян. - Я должен стать лучше. Должен понять, кто я без всего этого. Должен… - замолчал он, потому что не знал, что должен. - Я и так гнию. Но не здесь. Я гнию внутри. И если я вернусь сейчас, я принесу туда только эту гниль. – перечитал письмо еще раз он. Он отвернулся от окна, подошел к столу, аккуратно разгладил письмо. Потом достал чистый лист пергамента, макнул перо в чернила. Писал долго. Несколько раз зачеркивал, начинал заново. В конце концов оставил короткие строчки: «Анна. Я жив. Я в безопасности. Я не могу вернуться сейчас - не потому что не хочу, а потому что не имею права показываться тебе на глаза таким. Я должен понять, кто я. Должен искупить то, что можно искупить. Но я вернусь. Обещаю. Когда смогу посмотреть тебе в глаза и не сгореть от стыда. Скажи дяде… скажи ему, что я помню. Все. И что он был прав. Во многом. Береги себя. И прости меня, если сможешь когда-нибудь. Себастьян.» Он свернул письмо, но не запечатал. Посмотрел на него долго, потом спрятал в ящик стола. Не сейчас. Может быть, никогда. Но не сейчас. Ночь опустилась на дом Мраксов. Себастьян сидел у окна, глядя на темноту. В руках было письмо Анны, которое он перечитал уже раз десять. Он не ложился спать. Не варил зелья. Просто сидел и смотрел в ночь, думая о доме, о сестре, о дяде и о ней. - Я вернусь. К вам обоим. Когда смогу. Если вы еще будете ждать. – прошептал Себастьян. За окном ухала сова. Может быть, та самая, что принесла письмо. Может быть, просто ночная птица. Он не знал. Он ничего не знал. Только одно: завтра будет новый день. И он будет работать. Варить зелья. Чинить дом. Жить. Потому что если он остановится, он утонет. А тонуть нельзя - кто-то там, в Фелдкрофте, ждет его возвращения. Даже если сам пока не готов.***
Стук в дверь. Короткий, уверенный - не тот, с которым приходят случайные путники. Себастьян узнал этот стук. Сердце пропустило удар. Он открыл дверь. На пороге стоял Оминис. Весь в пыли, явно проделавший долгий путь без помощи каминной сети. Лицо бледное, осунувшееся - таких теней под глазами Себастьян не видел даже в самые тяжелые дни пятого курса. - Оминис? Ты… что случилось? – застыл парень. - Можно? – не входил друг. - Да, конечно. Проходи. Я как раз чай… - отступил Себастьян. - Не надо чай. – перебил Оминис. Он сел за стол - тот самый, где Себастьян варил зелья. Провел рукой по поверхности, будто проверяя, что все реально. Себастьян сел напротив, сердце колотилось где-то в горле. - Что случилось? Это из-за Анны? С ней все в порядке? – тихо спросил парень. - С Анной все хорошо. Лучше, чем когда-либо. – сделал паузу друг. - Ее вылечили. – поднял голову он. - Что? Но как? Проклятие… его нельзя было снять. Я искал, я перерыл все, я… - непонимающе произнес Себастьян. - Ее вылечила Мора. – перебил Оминис. - Что? – шепотом спросил парень. - Она нашла способ. Древняя магия. Ты даже не представляешь, что ей пришлось пережить. Она сражалась с чем-то, что старше самого Хогвартса. Она рисковала собой. И она выиграла. Анна свободна. – медленно говорил друг. - Она… она спасла Анну. Мою сестру. Спасла. – сжал край стола Себастьян. - Да. Она сделала то, что ты не смог. Не потому что ты был недостаточно силен или умен. А потому что у нее было чистое сердце. Она не искала силы. Она искала способ помочь. – кивнул Оминис. - Я должен ее увидеть. Должен поблагодарить. Должен… - голос парня сорвался. - Нет. – жестом остановил его друг. - Что? – посмотрел на него Себастьян. - Она в больнице Святого Мунго. Не из-за битвы - с ней все физически в порядке. Но магическое истощение… - сделал паузу Оминис, давая словам осесть. - Сейчас она там, под наблюдением лучших целителей. Ей нужен покой. Тишина. Никаких потрясений. Никаких… - замолчал он, подбирая слово, - напоминаний о том, что причинило ей боль. – продолжил он. - Ты просишь меня не приходить. – прошептал парень. - Да. Прошу. Не потому что ты плохой. Не потому что я не верю, что ты изменился. А потому что любое твое появление сейчас - даже с самыми благими намерениями - может вызвать у нее стресс. – кивнул друг. - Я не могу просто сидеть здесь и ничего не делать, пока она там! - сжал кулаки Себастьян. - Ты будешь сидеть. Потому что это единственное, что ты можешь для нее сделать сейчас. - голос друга смягчился. - Я знаю, как это больно. Я знаю, что ты любишь ее. Но настоящая любовь - это иногда умение отступить. Дать пространство. Подождать. – встал он. Тишина повисла между ними. Тяжелая, почти осязаемая. Себастьян сидел, уставившись в одну точку. Оминис стоял рядом, его рука все еще на плече друга. - Она спасла Анну. Мою сестру. Ту, ради которой я был готов на все. Ту, из-за которой я сошел с ума. А я… я даже не могу сказать ей спасибо. – наконец произнес Себастьян. - Ты скажешь. Когда придет время. Если она будет готова, – сел обратно Оминис. - Ты правда думаешь, что она сможет простить меня? После всего? – поднял глаза парень. - Я думаю, что она уже простила. Ты просто не знаешь об этом, - сделал паузу друг. - Она любила тебя, Себастьян. По-настоящему. И если та любовь была настоящей, она не исчезнет просто так, – смотрел куда-то в сторону он. - Я не стою этого, – сказал Себастьян. - Нет. Но ты становишься тем, кто сможет. Я вижу это. Этот дом. Твои зелья. Твое одиночество, которое ты не пытаешься заглушить вином или Темной магией. Ты растешь, Сэллоу. Медленно, больно, но растешь, – кивнул Оминис. Они сидели в тишине еще долго. Оминис пил чай - на этот раз не отказывался. Себастьян смотрел в окно, на заходящее солнце. Внутри него была пустота и надежда, смешанные так, что невозможно отделить одно от другого. - Ты скажешь мне, если что-то изменится? Если ей станет лучше? Если она… - тихо произнес Себастьян. - Скажу. Обещаю, – перебил Оминис. - Спасибо. За то, что пришел. За то, что сказал. За то, что… не бросил, – кивнул парень. - Я не бросаю друзей. Даже самых идиотских, - шел к двери он, но на пороге обернулся. - И, Сэллоу? Ты сильнее, чем думаешь. Ты переживешь это. Мы все переживем, – сказал он. Он ушел. Себастьян остался один. За окном была ночь. На столе был остывший чай и недоваренное зелье. В груди была пустота, в которой только начинало проклевываться что-то, похожее на надежду.***
Солнце еще не взошло, но небо на востоке начинало светлеть, окрашивая горизонт в бледно-розовые тона. Внутри дома было тихо, только потрескивали догорающие в очаге угли. Себастьян не спал всю ночь. Он сидел за столом, перебирая в голове все, что сказал Оминис. Она спасла Анну. Она в больнице. Эти мысли крутились в голове бесконечным циклом, не давая покоя. И чем дольше он сидел, тем сильнее становилось одно-единственное чувство: он должен ее увидеть. Не поговорить. Не просить прощения. Не пытаться вернуть. Просто… убедиться. Что она дышит. Что она жива. Что с ней все в порядке. Увидеть собственными глазами - и уйти. Если надо - навсегда. Он встал, когда первые лучи солнца касались подоконника. Двигался тихо, почти бесшумно - навык, выработанный за годы ночных вылазок в Хогвартсе. Собрал небольшой мешок: сменная одежда, немного провизии, фляга с водой, несколько флаконов с рябиновой настойкой - на всякий случай. Палочка, конечно, всегда с ним. Перед уходом он сел за стол, достал пергамент и перо. Писал коротко - Оминис заслуживал знать, но не знать слишком много. «Оминис. Я ухожу. Не ищи меня - я не могу сказать, куда направляюсь, потому что сам не знаю точно. Спасибо тебе за все. За этот дом. За твое терпение. За то, что не бросил, когда я этого не заслуживал. Ты - лучший друг, которого можно было пожелать, даже когда я вел себя как последний идиот. Если я не вернусь… ну, ты знаешь. Скажи Анне, что я люблю ее. И что я пытался. Себастьян.» Он свернул пергамент, положил на видное место - на стол, прижав кружкой, чтобы не улетел. В последний раз оглядел дом, который стал для него убежищем и тюрьмой одновременно. Потом вышел, тихо прикрывая за собой дверь. За окнами светало. Себастьян шел по тропинке, ведущей прочь от дома, и в его голове была только одна мысль: где она? Он знал, что ее выписали из Мунго. Оминис сказал. Но куда она отправилась? Вернулась в приют? Уехала к кому-то? Спряталась где-то еще? Он шел в сторону Клагмара - там есть почтовая сова, можно попытаться узнать. Или просто… идти. Чувствовал, что он приближается к ней. Даже если это займет дни, недели. - Куда ты пошла, Мора? Где мне искать тебя? – остановился на развилке Себастьян. Ответа не было. Только ветер в кронах деревьев и первые лучи солнца, согревающие плечи. Он выбрал дорогу к Клагмару. И шел. Потому что не мог больше сидеть на месте. Потому что любовь - это иногда просто быть рядом. Даже если она об этом не узнает.
