Отречение

1. Кир проснулся далеко за полдень, в залитой летним солнцем комнате. И тут же его накрыл привычный городской фон: тонкий перезвон колокольчиков. Он сел на кровати, проводя рукой по лицу. Воспоминания о ночи тут же вернулись. Холодок пробежал по спине, и привычный звон тут же стал другим, назойливым и острым, режущим слух. Резкий звон стационарного телефона выдернул его из этого стеклянного марева. Кир замер. Аппарат дребезжал снова и снова, отскакивая эхом от стен. А потом вспомнил. Машка должна была позвонить. Он схватил трубку. Голос Машки, весёлый и залитый солнцем, пробился сквозь треск помех. Она рассказывала про ежа, которого поймал Димка, про то, как Катька боится лезть в реку, про планы на ужин. Кир прижал трубку к уху и на мгновение закрыл глаза. Звук из его прежнего, ещё нормального мира. Он слушал, вставляя короткие фразы, но каждое её слово о дачных мелочах лишь возводило невидимую стену между ними. Он сидел в своей квартире, окружённый этим звоном, но мыслями оставался там, в тёмном коридоре клуба, перед запертой, вибрирующей от глухих ударов дверью. Она попрощалась, Кир положил трубку. Перезвон колокольчиков тут же ввинтился в образовавшуюся тишину. Нужно чем-то занять руки. Он пошёл на кухню, к раковине, заваленной грязной посудой. И тут сзади с гулом включился компрессор старого «ЗиЛа». Кир резко обернулся, его рука замерла над краном. Сердце подскочило к горлу. Холодильник. Он выдохнул, усмехнулся нервно. Но внутри ничего не успокоилось. В его мире больше не осталось «простых» звуков. На следующий день он заставил себя выйти. Четыре дня до отпуска, полторы песни до конца альбома. Нельзя дальше тянуть. Дорога до студии показалась длиннее обычного. Перезвон колокольчиков смешался с шумом машин и звук давил на уши. Кир вжал голову в плечи. Знакомое здание студии встретило его враждебным молчанием. Он медленно повернул ключ. Внутри пахло пылью и остывшей аппаратурой. Кир замер на пороге, вслушиваясь. За спиной остался звенящий город. Впереди ждала ватная тишина студии. Понять бы ещё, что из этого хуже. Он начал ритуал включения, медленно, по одному прибору. Сначала главный рубильник. Тихий низкий гул трансформатора. Знакомый и безопасный звук. Затем микшерный пульт. Огоньки индикаторов пробежали по панели и замерли на нуле. Он долго смотрел на них, ища фантомный сигнал, малейшее отклонение. Пусто. Наконец, мониторные усилители. Ручку общей громкости он поворачивал с черепашьей скоростью, и из колонок пошло ровное, чистое шипение, штатный звук пустого тракта. Но он вслушивался не в него. Он слушал тишину за ним, ждал чужого дыхания. Техника молчала. Он сел в рабочее кресло, и холодная кожа неприятно коснулась спины. Пора заканчивать. Осталась последняя песня. Он включил компьютер, дождался загрузки системы и нашёл нужную папку. Курсор замер над названием проекта. Один щелчок мыши и он вернётся в тот кошмар. Кир глубоко вздохнул, выдохнул. Зажмурился, как перед прыжком в ледяную воду, и нажал на кнопку. Проект начал загружаться, и по экрану поползли разноцветные дорожки треков. Из колонок полилась музыка, плотный хорошо записанный рок. Но он слушал не музыку. Он вслушивался в паузы между нотами. В тишину. В пустоту. Он ждал. Ждал того самого дыхания, шёпота… любого намёка, что он здесь не один. Ничего. Трек звучал совершенно чисто. Никаких артефактов, никаких посторонних шумов. Минута. Две. Песня закончилась. Кир откинулся в кресле, чувствуя, как напряжение медленно отпускает сведённые плечи. А может, показалось тогда?.. Так. Стоп. Ну-ка хватит дурью маяться. Он снова включил трек и взялся за работу. Привычно забегал пальцами по фейдерам, убирая лишнюю компрессию с барабанов, добавляя пространства гитарам, усаживая бас на его законное место. Работа пошла. Час пролетел незаметно, и страх уступил место азарту. Он снова оказался в своей стихии, из хаоса разрозненных звуков собирая цельную, дышащую картину. Закончив с первой песней, Кир сохранил проект. Хорошо. Оставалась последняя. Он уверенно открыл файл. Ещё полтора часа, и он свободен. Можно будет уехать из города, забыть всё это. Он запустил трек, рука сама легла на эквалайзер вокальной дорожки. Работа тут же захватила его, вытесняя страх плотной, привычной концентрацией. Он колдовал над балансом, полностью растворяясь в звуковом полотне. Бас, гитары, ударные. В самом конце снова вокал. Надо б воздуха добавить. Он потянулся к ручке высоких частот, аккуратно поворачивая её. Внёс в голос то самое лёгкое шипение, которое отделяет живую запись от мёртвой. Нашёл идеальное положение и откинулся в кресле. Готово. Кир нажал «Сохранить», тут же запуская запись финального микса на DAT-кассету. Несколько минут тихого шороха ленты… и готовый альбом лёг ему в руку. Всё. Работа закончена. Оставался только пятничный концерт, и можно выдохнуть. Голова гудела от напряжения. Кофе. Сначала — кофе. Иначе он просто уснёт за рулём. Он открыл тяжёлую обитую звукоизоляцией дверь студии и шагнул в полутёмный коридор-тамбур. И замер на пороге. Вечернее солнце било через окно в торце, заливая коридор плотным потоком золотистого света. И пылинки в этом солнечном луче не танцевали в привычном хаотичном рое. Они стояли на месте. Тысячи крошечных частиц застыли в воздухе, сложившись в сложный симметричный узор, нечто среднее между гигантской снежинкой и объёмным снимком звуковой волны. Свет не проходил сквозь эту фигуру. Он запутывался в ней, заставляя ее мягко светиться изнутри. Нет. Такого просто не может быть. Но как же это, чёрт возьми, красиво! Он медленно, почти не дыша, шагнул в коридор. Протянул руку к светящейся фигуре. Воздух рядом с ней тут же изменился, стал прохладным и плотным, завибрировал на коже, как от мощного статического разряда. Он погрузил пальцы в эту дрожь, коснулся невидимой границы узора. И тут же провалился в пустоту. Рука прошла насквозь, не встретив никакого сопротивления, не ощутив ни единой пылинки. И одновременно с этим пришёл звук. Он возник сразу в голове, минуя уши. Чистый, высокий, идеальный тон. Та самая частота, которую он только что поднимал на эквалайзере. Звук ощущался тихим, но абсолютным, заполнившим всё сознание. Его движение нарушило равновесие. Узор дрогнул, распался на миллионы искорок и тут же стал обычной пылью, хаотично пляшущей в солнечном свете. Звук оборвался. Кир отдёрнул руку, словно обжёгся. Он стоял в обычном коридоре, в последнем солнечном луче. Никаких доказательств. Кир вернулся в студию и рухнул в кресло, забыв про кофе. Он снова открыл тот же проект, его взгляд, минуя монитор, вцепился в солнечный луч в коридоре, где снова мелькала обычная пыль. Положил руку на пульт, на ощупь нашёл нужный канал, тот самый регулятор эквалайзера. Эксперимент нужно было повторить. Затаив дыхание, он медленно повернул ручку вправо, на ту же отметку. Пылинки тут же замерли, снова сложившись в вибрирующую снежинку. Работает. Кир замер. Медленно повернул ручку влево… и узор исчез. Вернул вправо — появился. Что же он делает? Надо бежать отсюда, сжечь это место и больше не возвращаться. Но любопытство оказалось сильнее страха. Он переставил руку на регулятор средних частот и чуть повернул его. Узор в коридоре не изменился, но воздух в самой студии потеплел. Свет от лампы над пультом вспыхнул чуть ярче. Опустился к низким частотам, к басу. Едва тронул ручку — по полу прошла лёгкая беззвучная вибрация. Стакан с карандашами на колонке чуть заметно дрогнул. Это напоминало его обычную работу. Поиск правильного баланса в миксе. Только он двигал не звуки, а тепло, свет и материю. Страх отступил, уступив место азарту исследователя. Он оглядел пульт… десятки ручек, фейдеров, переключателей. Целая вселенная под рукой. И в голове промелькнула мысль: «А что ещё можно настроить?» Кир увлёкся. Он уже дирижировал. Фейдер вверх — вибрация пола. Ручка вправо — узор из пыли. Он решил усилить всё сразу. Рука легла на мастер-фейдер. Он двинул его вверх. Свет в студии потускнел. Из стен пошёл гул, нарастая с каждым миллиметром. Звук в мониторах захрипел, искажаясь. Он не остановился, толкнул фейдер до упора. Гул превратился в рёв. За окном — серия сухих хлопков. И всё. Тишина. Темнота. Кир замер. Пробки выбило? Он подошёл к окну и похолодел. Ни одного огонька в домах, ни одного уличного фонаря в сумерках. Охренеть. Он только что погасил целый район! Он тихо рассмеялся, хотя смешного в этом всём было мало. Твою ж мать. Ну зато теперь никто не будет жаловаться на шум из его студии. Идеальные условия для работы. Которая еще не закончена между прочим. Кассету нужно отдать заказчику. Кир вернулся к столу. На ощупь нашёл фонарик, подсветил DAT-деку, извлёк кассету, достал из коробки маркер. Аккуратно вывел на наклейке название группы и дату. Простой будничный ритуал. Он немного успокаивал, возвращал в рамки, в реальность. Прежде чем уйти, он прошёлся вдоль обесточенной аппаратуры. Проверил тумблеры. Выключены. Опустил фейдеры в ноль. Бессмысленно… в сети не было ни вольта. Но привычки взяли верх. Он закрыл студию, взял кассету, вышел в тёмный коридор, запер дверь. Машина медленно ползла по вымершим тёмным улицам. Фары выхватывали из сумерек растерянные силуэты на балконах, мертвые светофоры на перекрёстках. Воцарилась тишина. И в ней, теперь ещё чётче, ещё навязчивее, звенели вездесущие колокольчики. 2. Дни до пятницы слились в один поток, пахнущий пылью и сценическим деревом. Каждое утро один и тот же ритуал. Пешком до «Фрунзенской». Полчаса, чтобы вытряхнуть из головы жилой мир и впустить рабочий — огромный сумрачный зал Московского Дворца Молодёжи. Путь лежал через мост, над свинцовой водой Москвы-реки. К концу моста бытовой шум в голове наконец затихал, оставляя только одну мысль: пора работать. В среду пришлось нарушить ритуал. Встреча с заказчиком в кофейне у парка. Кир молча передал кассету с мастерингом, получил конверт. Дело сделано. Он вышел на улицу, выдохнул ещё прохладный утренний воздух. Пустоту в голове тут же заполнили мысли о пятничном концерте. Дорога к МДМ вела мимо старой сувенирной лавки. Что-то на тротуаре зацепило взгляд… какое-то неестественное движение. Кир остановился. Асфальт у входа был покрыт тополиным пухом, и часть этого белого ковра пульсировала. Едва заметно, в ровном, четком ритме. Он поднял голову, ища причину. Над этим местом на ветру тихо звенела связка металлических колокольчиков. Он снова посмотрел вниз, на пух, потом вверх, на колокольчики. Ритм пульсации идеально совпадал с перезвоном. Как будто звук выстраивал хаотичные пылинки в сложный узор. Нет… Физика так не работала. По крайней мере, та, которую он знал. Он огляделся. Никто ничего не замечал. Прохожие текли мимо, по своим делам, не видя этого тихого сбоя в реальности. Он остался с ним один на один. С этой беззвучной, неправильной геометрией из тополиного пуха. Внутри поднялось глухое раздражение. Значит, дело не в студии и не в его голове. Эта дрянь выползла за ним на улицу, в самый обычный день. Он пнул ногой пух и тот разлетелся белым облаком. Кир тряхнул головой. Ерунда всё это. Просто нужно меньше работать по ночам. Он пошёл дальше, заставив себя думать о предстоящем саундчеке. Но до самого МДМ он ловил себя на том, что прислушивается к городскому шуму, к звону трамвая, к гулу проводов… будто искал в этой какофонии что-то новое. Пятница началась с грохота. К служебному входу МДМ подогнали фуру. Тишина кончилась. Приехала команда группы, начали выкатывать на сцену десятки тяжёлых ящиков на колёсах. Следующие несколько часов заняла монотонная работа. Таскать, ставить, собирать, подключать. Пустой утренний зал медленно обрастал железом. Выросла барабанная установка, встали по бокам гитарные усилители, техники расставили микрофонные стойки. Сцена была почти готова. Кир работал вместе со всеми. Скручивал разъёмы, тянул по полу толстые кабели. Час за часом. Густая паутина проводов протянулась от сцены к его пульту в центре зала. Воздух загудел от включённой аппаратуры. К вечеру начали саундчек. Зал был пуст. Тысячи велюровых кресел, вибрирующих от низких частот. На сцене — музыканты. Проверка, песня за песней. Голос вокалиста, высокий и резкий, бил из колонок, гулко отражаясь от стен пустого зала. Кир стоял за пультом рядом с Игорем, звукорежиссёром группы. Не вмешивался, просто следил за индикаторами. Зелёные огни, всё штатно. Но смотрел он не на пульт, а вверх, в темноту над сценой. Каждый раз, когда менялся свет, мышцы на его шее напрягались. Он искал в темноте то, чего там не должно было быть, вспоминал ту неделю, левитацию и искаженный голос. Глюк. Должно быть просто глюк. Лишь бы не повторилось. Не здесь. Подошёл Петрович. Пожилой техник из местных, работал в МДМ ещё с Олимпиады. В руке он нёс гранёный стакан в подстаканнике, от которого шёл пар, крепкий чай из служебного буфета. — Держи, Кирилл, — пробасил он, протягивая чай. — А то от этой их музыки уши вянут. Раньше как было? Чтоб душа развернулась! А тут что? Тоска одна, да и только. И ведь разрешают же такое играть... Кир взял стакан. Горячий подстаканник обжёг пальцы. — Спасибо, Петрович. Работа такая. Зато ребята профессиональные, никаких фокусов. Петрович хмыкнул, оглядывая сцену. — Вот это правильно, когда без фокусов, — он понизил голос и подошёл ближе. — А то, знаешь, чего только не болтают... Техники-то наши, языкастые. Слыхал, что на той неделе в одном клубе было? Кир замер. — Краем уха, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Говорят, там артист один прямо на сцене в воздух взлетел, — заговорщицки сообщил Петрович. — Как Гагарин, ей-богу! Народ хлопает, думали, трюк такой. А потом ихний солист его шнуром от микрофона зацепил и на пол дёрнул, как куль с картошкой. Теперь и спорят: одни кричат, что магниты там хитрые, спецэффект. Другие шепчутся, что всё наперекосяк пошло, и мужик тот чуть коньки не отбросил. Чёрт их разберёт, вот честно. Но история мутная. Петрович посмотрел на Кира, выжидая. Кир заставил себя сделать глоток чая. Магниты. Было б всё так просто. — Слухи, — выдавил он. Рука едва заметно дрогнула. — Чего только ради рекламы не придумают. — И то верно, — Петрович хлопнул его по плечу и пошёл по своим делам, довольный собой. Кир остался один, глядя на сцену невидящими глазами. Значит уже говорят. Искажают, приукрашивают, врут. Но говорят. Никто не знал правды: ни про мертвый ритм, ни про голос, который лез из колонок, ни про ужас на лицах музыкантов. Резкий гитарный рифф вырвал его из оцепенения. Черт. Пора работать. 3. Зал наполнился тысячами голосов, запахом духов и плотным воздухом ожидания. Свет медленно погас, оставив лишь тусклую подсветку проходов, и гул толпы тут же превратился в нетерпеливый рёв. Кир стоял за своим пультом. Рядом, в свете рабочей лампы, замерла сосредоточенная фигура Игоря, который уже положил руки на фейдеры. Финальная проверка. Он бросил последний взгляд на экраны системных процессоров. Все в норме, питание стабильное. Беспокойство ушло, осталась только работа. Зал резко погрузился в абсолютную темноту, на секунду задохнувшись тишиной. И тут же взорвался оглушительным криком. Из огромных, едва видных в темноте порталов ударил низкий вибрирующий гул интро. Кир, не сводя глаз с мониторов, отследил, как система приняла первый удар звукового давления. Все индикаторы держались в зелёной зоне. Сцену пронзили синие и белые лучи прожекторов. Под рёв толпы на подмостки вышли музыканты. Первый гитарный рифф ударил в грудь — резкий, чистый и мощный. Концерт начался. Музыка качала. Игорь выстраивал плотную стену звука. Задача Кира — следить, чтобы система зала выдерживала напор без искажений. Звук шёл чистый, толпа ревела, вокалист выкладывался на полную. Идеально. Второй куплет. Песня шла на пик, к припеву. И в этот момент пришёл удар. Кир почувствовал его первым, даже не ушами, а всем телом. Глухой, сверхнизкий толчок, от которого завибрировал бетонный пол под ногами. Снаружи, не из порталов. Музыка на сцене оборвалась на полуслове, зал затих. Кир поднял голову. С высоких ферм под потолком посыпалась пыль и мелкая штукатурка, а толпа испуганно ахнула. И тут же с визгом сорвался один из подвесных прожекторов. Прочертил темноту огненной дугой и, рухнув, ударил прямо по гитаристу, стоявшему на краю сцены. Раздался мерзкий звук, как шлепок кухонным молотком о сырое мясо. Второй толчок, почти не слышный за первыми криками, ударил сквозь бетон прямо ему в грудь. Кир почувствовал, как завибрировал пол, и в ту же секунду порталы взорвались оглушительным, полным ярости и боли воплем: басист, видевший всё, матерился прямо в свой микрофон. Кир рефлекторно рубанул главный фейдер вниз. Щелчок… и весь звук со сцены умер. Поздно. Мать твою, уже поздно. Паника хлынула, и единая темная масса перед сценой лопнула, разлетаясь на тысячи осколков, на тысячи перекошенных от ужаса лиц. Все они рванулись к далёким красным огням выходов. Рука застыла на главном фейдере. Колонки замолчали. Давящая стена звука рухнула, и в образовавшуюся тишину тут же ворвался рёв зала, многоголосый и пронзительный вопль животного ужаса. Кир оторвал взгляд от пульта и выругался сквозь зубы. Перед ним был ад. Море рук, ещё секунду назад качавшихся в такт музыке, превратилось в бурлящую, обезумевшую воронку. Масса тел, всасываемая дверным проёмом под красными огоньками. Он видел, как падают люди. Видел, как по их спинам бегут другие. Кир мельком глянул на Игоря. Лицо звукорежиссёра стало пепельным. Его взгляд метался от пульта к телу гитариста на сцене, от сцены к обезумевшей толпе. Пустой животный ужас. Кир узнал этот взгляд, он сейчас видел точно такой же в отражении погасшего монитора. Главные выходы это мясорубка. Вдавят в стену. Но он знал это здание, работал здесь не первый год. — За мной! — рявкнул Кир, перекрывая рёв толпы. Он схватил Игоря за рукав. — Другой выход! Ответа ждать некогда. Он перемахнул через ограждение, приземлился в проходе. Всех гнало к красным огням. Животный инстинкт, ведущий прямо в ловушку. Кир заставил себя бежать против течения. Вдоль стены. В темноту. Там. Неприметная, обитая железом дверь. Его единственный шанс. Гулкие бетонные коридоры. Мимо проносились гримёрки, технические помещения. Крики из зала теперь бились о стены глухими, утробными толчками. Из-за угла вылетел кто-то из администрации, за ним — пара перепуганных девчонок из гардероба. За спиной тяжело, с хрипом, дышал Игорь. Он не отставал. — Сюда! — крикнул Кир, повернув к стальной двери в конце коридора. — Там улица! Дверь не поддавалась. Они навалились вдвоём. Лязг металла, и тяжёлая сталь ушла в сторону. Они вывалились наружу, в остывший предвечерний воздух. И тут же оглушительный удар по ушам, тревожный набат со всех сторон. По всему городу били колокола, будто пытаясь перекричать конец света. Кир сделал шаг. Ещё один. И замер. Паника в зале, крики, давка — всё это схлопнулось в крошечную точку. Ничто по сравнению с тем, что он увидел. Небо было разорвано. От горизонта до горизонта простирался сине-чёрный шрам с рваной фиолетовой каймой. Он пожирал свет, и от него во все стороны, как трещины по разбитому стеклу, расползались всполохи неземных цветов. Комсомольский проспект выл оглушающей смесью сирен, человеческих криков и тревожного набата колоколов. Паника стала воздухом. Люди высыпали из метро и зданий, слепо указывая на рану в небе. Машины на проезжей части врезались друг в друга, скрежетали тормоза, звенели стёкла. Всё встало в пробку. Кир заставил лёгкие работать. Вдох. Выдох. Двинулся с толпой, сам не зная куда. Просто прочь. Прочь от этого места. Рядом сдавленно, по-звериному, всхлипнул Игорь. Оглушительный свист. Где-то впереди в асфальт врезалось что-то тяжёлое. Удар. Ближайшие машины разбросало, как детские игрушки, оставив дымящуюся воронку. А потом воздух начал рваться. Прямо над крышами. Небольшие, дрожащие разрывы, как марево над раскаленной дорогой. И из них посыпались твари. На асфальт вываливались уродливые, быстрые комки рваных движений, неестественно дергающиеся конечности… И тут же — прыжок, на ближайшего застывшего в ужасе человека. Кир нырнул за перевернутый автомобиль, прижался к холодному металлу. Сердце колотилось в горле, глухими, тяжелыми ударами. Домой. Нужно домой. Полчаса пешком, не больше. Там пусто. Машка с детьми на даче. Слава богу. Дача далеко, там безопасно. Ему нужно просто добраться до квартиры. До стен. Но как? Он выглянул из-за разбитого колеса. Улицы превратились в лабиринт. Воздух рвался прямо посреди дороги, вспышки отрезали пути к отступлению. В переулки лучше не соваться, там ловушка… Тварь появится перед тобой, и всё, конец. Мост. Опасно. Узкое место, крытое стеклом. Зато путь самый короткий, прямой и без поворотов. Без переулков, откуда могла бы выскочить смерть. Нужно просто бежать. Быстрее них. Не останавливаясь. Решено. Прорываться к реке. К мосту. Сквер. Он не смотрел по сторонам. Только под ноги. Не споткнуться. Не упасть. Вылетел на набережную. Замер на мгновение, хватая ртом воздух. На том берегу, за лесом, поднимался столб густого дыма. В рваных отсветах пламени темнели неподвижные силуэты аттракционов, замершее чёртово колесо, устремлённое скелетом в разорванное небо. На этой стороне, справа от него, у самой воды, темнела громада старого храма. Внезапно прямо над головой раздался оглушительный стон рвущегося металла, тут же перешедший в низкий, гулкий вой, от которого заложило уши. Проклятье. Он видел, как треснула и рассыпалась каменная кладка звонницы. Огромный бронзовый колокол, сорвавшись, рухнул на площадь перед храмом. Асфальт под ногами Кира содрогнулся от удара. Но колокол не разбился. С чудовищным, скрежещущим грохотом он покатился по склону к реке, перемалывая скамейки и фонарные столбы. Он снес гранитное ограждение набережной, будто оно было из картона, и с оглушительным всплеском упал в темную воду. Кир стоял, не шевелясь, оглушенный. Из реки еще поднимались пузыри. За спиной — вой сирен и крики. Впереди, в нескольких сотнях метров — мост. Его путь домой. Он бросился к нему, вливаясь в редеющий поток бегущих. Стекло, бетон, снова стекло. Полпути. Уже полпути. Внезапно поток ударил в обратную сторону. Волна кричащих, обезумевших от ужаса людей хлынула ему навстречу. Его едва не сбили с ног. Кир вжался в бетонную опору, пропуская мимо себя этот поток паники. Он посмотрел вперёд, пытаясь разглядеть причину в мельтешении тел. И увидел. Оно влетело на мост. Четвероногая тварь. Гибкое, лоснящееся в отсветах пожаров тело. Вместо пасти у неё был клубок извивающихся жадных щупалец. Его движения были рваными, неправильными, словно сломанный механизм, движущийся с неестественной скоростью. Дыхание встало в горле. Полпути. Он дошёл до середины моста. Почти до дома. Он в ловушке. Медленно, боясь дышать, он обернулся. Проскользнуть назад. Только бы… Но там, отрезая путь домой, уже стояло второе. Оно пошло вперёд, спокойно, без спешки, словно вышло на прогулку. Почти человек. Только руки и ноги неестественно длинные, тонкие, как у паука. Оно двигалось с плавной текучей грацией хищника. На концах пальцев блеснули когти. В длинной руке оно держало хрустальную сферу. Та тускло мерцала собственным мертвенным светом. Четвероногая тварь издала низкий клокочущий рык. Щупальца дернулись, сфокусировавшись на Кире. Оно припало к асфальту и сорвалось с места. Беззвучный молниеносный бросок. Лоснящаяся шкура, мерцающая в отсветах далеких пожаров. Время застыло, растянувшись, как расплавленное стекло. Он видел каждый шаг твари. Видел, как напрягаются мышцы под лоснящейся шкурой. Но тело... тело окаменело. Не подчинялось. Бежать некуда. Поздно. Мысли исчезли. Остался только оглушающий белый шум в голове, рёв первобытного ужаса. Крик вырвался из горла сам. Он ничего не соображал. Руки инстинктивно взлетели вперёд. Кир зажмурился. Ждал удара. Рвущих щупалец. Боли. Пришёл звук. Удар пришёл отовсюду сразу. Весь воздух на мосту стал гигантским, вибрирующим динамиком. Идеально чистый высокий тон. Звук камертона, усиленный до оглушительной, рвущей уши мощи. Он обрушился на Кира, заставив вибрировать каждую клетку его тела, каждый атом. Воздух прямо перед его ладонями пошёл рябью. Исказился, сгустился в невидимую, дрожащую линзу. И в эту точку на полной скорости врезалась тварь. Раздался треск, будто лопнула стальная струна толщиной в руку, натянутая до самого предела. Кир открыл глаза. Тварь отшвырнуло, как тряпичную куклу. Она билась на асфальте, скуля и тряся головой, её щупальца безвольно волочились по бетону. Оглушительный тон в голове резко оборвался, оставив после себя лишь тонкий болезненный звон. Кир тяжело дышал, глядя на свои руки. На пустые, дрожащие ладони. Он ничего не делал. На другом конце моста длиннорукий замер. Его взгляд был направлен не на Кира, а на хрустальную сферу в руке. Та на мгновение полыхнула тем же рваным, неземным светом, что и разорванное небо, а теперь медленно гасла, как остывающий уголь. Страх никуда не делся. Но теперь Кира пугали не только твари на мосту. Что за дрянь он носит в себе? Звук затих, но эхо от него всё ещё всверлилось в голову. Тварь на асфальте, поскуливая, отползала прочь. Кир её уже не видел. Всё его внимание было приковано ко второму. К тому, что стояло на другом конце моста. Длиннорукая тварь сделала шаг, плавный, тягучий, как движение глубоководного хищника в толще воды. Она не сводила с Кира взгляда. Хрустальная сфера в её пальцах соскользнула в воздух. И понеслась. Беззвучно, нарушая все законы физики. Сияющий смертоносный снаряд, летящий прямо ему в грудь. Времени не оставалось. Шок от первого удара всё ещё держал тело в тисках. Он мог только смотреть, как летит его смерть. Шар не долетел. Он врезался в ту же невидимую точку в паре метров от него. Раздался чистый звон, как от расколотого хрустального колокола размером с гору. И этот звон смешался с треском. Стеклянная крыша над головой раскололась. И вниз хлынул дождь. Острые как иглы стеклянные осколки. Сфера взорвалась. Ослепительно белой волной света, энергией без тепла. Она хлынула вперёд, и Кир, не успев зажмуриться, утонул в этом слепящем ничто. Сознание гасло. Последним, что он услышал, был тихий, хрустальный перезвон, словно тысячи крошечных колокольчиков зазвенели у него прямо внутри него. И всё кончилось. Он остался лежать на мосту, с открытыми, невидящими глазами, припорошенный сверкающей крошкой разбитого хрусталя и стекла. 4. Они появились в конце моста. Две почти идентичные фигуры, двигавшиеся сквозь хаос с нечеловеческой скоростью и слаженностью. Четвероногая тварь, оправившись от удара, прыгнула. Близнецы разошлись в стороны, легким, отработанным движением. В их руках мелькнула сталь, длинные шесты с клинками на обоих концах. Один выпад. Второй. Тварь рухнула на асфальт тяжёлой тушей. Длиннорукий даже не успел среагировать. Они уже были рядом. Короткий удар стали. Второй монстр беззвучно осел на землю. Всё заняло меньше минуты. Они остановились, осмотрелись. Убедились, что угроз больше нет. И только потом повернулись к Киру. Тот, что был с длинными, собранными в хвост волосами, подошёл ближе. Склонился, приложил пальцы к шее, а затем медленно выпрямился, покачав головой. — Поздно. Второй, короткостриженый, молча смотрел на тело цепким взглядом. Длинноволосый достал небольшой прибор, провел им над грудью Кира. Экран вспыхнул тревожным ядовито-фиолетовым цветом. — Эвон, он… — начал длинноволосый, не отрывая взгляда от данных на сканере. — Он поглотил всю энергию. — Да, я видел, — спокойно ответил второй. — Это его и убило. — В том-то и дело… я не уверен, что убило. Тот, кого назвали Эвоном, изменился в лице. — Я хочу его забрать, — сказал первый. Эвон нахмурился, его взгляд стал жестким. — Дейон, это запрещено. Ты знаешь правила. Он — нестабильная аномалия. Такие объекты подлежат… — Уничтожению, я знаю, — перебил Дейон. — Правила написаны для изученных аномалий. А это — уникальный случай. И я, как старший научный сотрудник, принимаю решение о его эвакуации для исследования. Эвон тяжело посмотрел на брата. — Так же было в прошлый раз, Дейон. Неужели ты не видишь? — Мы не казним за чужие ошибки, — так же тихо, но твердо ответил Дейон. Эвон молчал. Долго. Его взгляд метался от лица брата к неподвижному телу на асфальте. — Совет не согласится. — С Советом я разберусь, — ответил Дейон. Он сделал в воздухе короткий неуловимый жест. Тело Кира плавно поднялось над землёй, осыпая асфальт дождём из стеклянной крошки. — Ты всегда с ним разбираешься, — пробормотал Эвон. Он смотрел, как брат разворачивается и уходит, унося свою странную добычу. Затем тихо выругался и пошёл следом.