Теория струн и нитей

В квантовой физике есть теория, что все в этом мире состоит не из частиц, а из вибрирующих нитей энергии. Эти нити связывают все сущее — людей, звезды, воспоминания. Они невидимы, но они есть. Они тянутся от одного сердца к другому, проходя сквозь время и пространство, сквозь жизнь и смерть. Изуку Мидория никогда не изучал квантовую физику. Он изучал героев. Их приемы, их позы, их улыбки. Он заполнял толстые тетради их историями, даже не подозревая, что однажды сам станет историей. Что однажды его собственная нить переплетется с нитью другого мальчика так туго, что их невозможно будет разделить, даже когда одного из них не станет. Это история не о смерти. Это история о том, как красный цвет научился не обжигать зеленый. Как зеленый цвет научился не бояться красного. И как однажды, в самый темный час, они стали одним целым — последним фактором Силы, последним ударом сердца, последним «я тебя всегда знал». Это история о том, как Бакуго Кацуки умер. И о том, как он остался. Ветер на руинах никогда не бывает тихим. Он всегда поет — то ли плачет, то ли воет, запутываясь в арматуре, торчащей из земли, словно ребра давно погибшего исполина. Изуку Мидория стоял на коленях посреди этого каменного крошева, и горячий пепел оседал на его веснушках, делая их похожими на темные пятна крови. В нескольких метрах от него, неестественно вывернув руку, лежал Кацуки Бакуго. Изуку не слышал, чтобы он падал. В грохоте битвы с Шигараки, когда небо полыхало алым, а земля уходила из-под ног, невозможно было услышать, как падает один человек. Даже такой громкий, как Кацуки. Он просто увидел его краем глаза. Белое, неподвижное пятно среди черноты гари. Костюм героя, который носил Бакуго, когда-то сияющий оранжево-черной дерзостью, сейчас превратился в грязные лохмотья. Грудь не вздымалась. ОЗВ кричал где-то глубоко в подсознании, призывая подняться, потому что Шигараки еще дышал, потому что битва не закончена, потому что нельзя останавливаться. Но Изуку слышал этот голос так, словно тот доносился из глубокого, затопленного колодца. Мир сузился до одной точки. В ушах стоял странный, вакуумный звон. Он видел, как Шигараки движется к нему, как земля плавится под его ногами.Видел дым. Но главным в этом кадре был Бакуго. Воспоминание накатило внезапно, обжигающе-яркое. Изуку снова был в начальной школе, маленьким, сжимающим тетрадку с пометками. И Кацуки, стоящий на помосте из старых покрышек, смотрит на него сверху вниз с той привычной, презрительной усмешкой. «Тебе никогда не стать героем, Деку. У таких задохликов, как ты, нет причуд». Это была не просто жестокость. Это была правда, в которую они оба тогда верили. Правда, которая определила их отношения на долгие годы. Изуку моргнул, и видение исчезло. Реальность ударила в нос запахом озона и паленой плоти. Кацуки не шевелился. Он был слишком тихий. Бакуго никогда не был тихим. Даже когда спал, он, казалось, излучал агрессивный гул. Изуку заставил себя подняться. Ноги дрожали, связки были порваны, пальцы рук превратились в кровавое месиво. Он не мог подойти. Не мог позволить себе подойти, потому что знал: если он подойдет, если дотронется до этого холодного, неподвижного тела, что-то внутри него сломается навсегда. А ломаться сейчас нельзя. На кону — судьба страны, мира. Кацуки умер бы во второй раз, если бы Изуку проиграл сейчас из-за своей слабости. — Прости, — прошептал он, и ветер унес это слово. — Прости, Каччан. Я сейчас. Я вернусь. Он развернулся и побежал навстречу Шигараки. Восемь столпов пламени ОЗВ взметнулись за его спиной, когда он активировал все силы, что у него остались. Он бил, уворачивался, кричал. В него летели камни и сгустки Тьмы. А в голове, как заевшая пластинка, крутилось: «Я вернусь. Я только закончу и вернусь. Ты всегда был сильным. Ты подождешь». Он сражался с Шигараки, видя перед собой не только разрушителя, но и лицо сломленного мальчишки Томуры Шигараки. Он пытался достучаться до него, спасти его, как это сделал бы Всемогущий. И когда в какой-то миг Шигараки, словно прозрев, спросил хриплым, чужим голосом: «Зачем ты это делаешь? Почему не сдаешься?», Изуку ответил не думая: — Потому что за моей спиной лежит мой друг. И я не могу позволить себе проиграть, пока не попрощаюсь с ним по-человечески. В этих словах было столько силы, что Шигараки на мгновение замер. Изуку выложился до дна. Он чувствовал, как причуда начинает угасать, как иссякает пламя Всемогущего. Он чувствовал, как уходит сила, но гнал это чувство прочь. Только когда последний удар был нанесен, когда подоспела подмога, когда Шигараки, наконец, был побежден, Изуку позволил себе упасть. Потом была тишина. Та оглушительная, ватная тишина, что наступает только после того, как замолкают пушки. Победа. Слово, которое казалось чужим и неправильным, когда Мидория стоял на коленях посреди руин, а чьи-то руки пытались оторвать его от земли. — Изуку, Изуку, посмотри на меня! Всё кончено. Ты слышишь? Мы победили! Иида. Айзава-сенсей. Тодороки и остальные. Изуку видел их лица, но не мог сфокусироваться. Его трясло. Мелкой, противной дрожью, которую не могли унять ни одеяла, ни чужая поддержка. — Каччан, — выдохнул он. Это был не вопрос. Это была молитва. Тишина в ответ была красноречивее любых слов. Иида открыл рот, но Изуку его перебил: — Не надо. Не надо ничего говорить. Я сам. Он оттолкнул его руку и, хромая, пошел туда, к медикам. Каждый шаг отдавался болью в висках. Он видел, как они накрывают тело белой тканью. Целиком. С головой. «Нет». — Постойте! — крикнул он, и голос сорвался. — Постойте, дайте мне посмотреть! Врач, немолодой мужчина с причудой диагностики, обернулся. В его глазах была такая усталость и такое сочувствие, что Изуку захотелось провалиться сквозь землю. Он не хотел сочувствия. Он хотел, чтобы Кацуки открыл глаза и заорал на врача, чтобы тот убрал от него свои грязные руки. — Мидория-кун, — мягко сказал врач. — Мне очень жаль. Пульса нет уже больше сорока минут. Мы констатировали смерть до вашего прихода. — Нет, — повторил Изуку. — Вы ошибаетесь. Он... он Бакуго. Он не мог... Он же говорил, что станет величайшим героем. Он не мог умереть вот так, на грязной земле, в одиночестве. Он не мог оставить меня... Он всегда был рядом. Всегда! Он рухнул на колени рядом с носилками и откинул ткань. Это было лицо Кацуки. Спокойное. Слишком спокойное. Без обычной хмурой складки между бровями, без презрительного изгиба губ. Оно было бледным, в саже и ссадинах, но таким... умиротворенным. Изуку никогда не видел его таким. В смерти Кацуки обрел то, чего никогда не мог дать себе при жизни — покой. Изуку схватил его за руку. Она была холодной. Совсем холодной. — Каччан... — прошептал он, прижимая ладонь к своей щеке, пытаясь согреть. — Каччан, вставай. Битва закончена. Мы победили. Ты слышишь? Мы победили. Ты должен был это увидеть. Ты должен был гордиться... Слезы потекли сами собой, оставляя грязные дорожки на лице. Он не рыдал в голос, нет. Он просто сидел и смотрел на это лицо, и слезы капали на холодную щеку Бакуго, смешиваясь с гарью. — Ты идиот, — шептал он. — Ты всегда был идиотом. Зачем ты полез? Зачем ты его закрыл? Я бы справился. Я всегда справлялся. А ты... ты просто хотел быть в центре внимания, да? Ты просто хотел быть героем на один миг? Дурак... какой же ты дурак... — Мидория-кун, нам нужно забирать тело, — мягко сказал санитар. Изуку кивнул. Он осторожно, словно боясь разбудить, убрал руку и снова накрыл лицо тканью. Встал. Ноги плохо слушались, но он стоял. Он проводил носилки взглядом, пока они не скрылись в кузове фургона. А в груди все еще теплилась эта странная искра. Очнулся он в лазарете. Белый потолок. Запах антисептика. Тупая боль во всем теле, притупленная лекарствами. Рядом кто-то сидел, кажется, мама. Ее рука сжимала его ладонь. Изуку просто лежал и смотрел в потолок. Он знал, что все кончено. Знал, что они выиграли. Но мир внутри него разбился на миллион осколков, и собрать их обратно не представлялось возможным. — Сынок... — голос Инко был хриплым от слез. — Изуку... — Мам, — перебил он. Голос прозвучал чуждо, сухо. — Где он? Инко всхлипнула, прижимая его руку к своей щеке. Она не ответила. Ей и не нужно было. Изуку закрыл глаза. И тогда он впервые почувствовал это. Тепло. Не физическое тепло одеяла или грелки. Другое. Оно пульсировало где-то глубоко в груди, в том месте, которое всегда отзывалось на причуду. Это было похоже на тлеющий уголек, зажатый в кулаке. Не обжигающий, а согревающий. Родной. И вместе с теплом пришел запах. Едва уловимый, на грани обоняния. Запах нитроглицерина, пота и той особой, резкой ауры, которая всегда окружала Бакуго Кацуки. — Каччан? — прошептал Изуку, открывая глаза. Никого. Только белый потолок и заплаканная мать. Наваждение. Или... нет? Первые дни после пробуждения были самыми тяжелыми. Тело заживало быстрее, чем душа. К Мидории приходили друзья. Киришима, который пытался держаться молодцом, но срывался и уходил в коридор "проветриться", откуда доносились сдавленные звуки. Каминари, который говорил слишком много и слишком быстро, заполняя тишину. Тодороки, который просто сидел рядом, молчаливый и понимающий, как никогда прежде. Они все говорили о Кацуки в прошедшем времени. "Он был...", "Кацуки любил...". Эти фразы резали Изуку острее ножа. — Он не умер, — однажды сказал Изуку, глядя в окно. За ним начиналась весна, глупая, неуместная весна. — Он здесь. Все замерли. Повисла тяжелая пауза. — Изуку... — начал было Урарака с болью в голосе, но он покачал головой. — Я знаю, что вы думаете. Что я схожу с ума от горя. Но... я чувствую его. Здесь. Он положил ладонь на грудь, туда, где билось сердце. — Он часть ОЗВ. Должно быть, в тот момент, когда он взорвал свою причуду, когда отдал всё... его воля, его сущность каким-то образом зацепилась за меня. За нас. Это звучало безумно. Это звучало как бред отчаявшегося человека, цепляющегося за призраков. Но это была правда. Изуку знал это так же точно, как знал, что земля круглая. Первым его услышал Тодороки. — Вера иногда сильнее фактов, — тихо сказал он. — Если тебе так легче, Изуку, пусть так и будет. Мы не имеем права судить. Остальные промолчали. Они просто не знали, что сказать. Шли недели. Мир потихоньку залечивал раны. Строились новые здания, хоронили погибших. Похороны Бакуго Кацуки были одними из самых многолюдных. Герой, взорвавший себя, чтобы дать шанс другим. Герой, который не отступил. Мицуки Бакуго, мать Кацуки, держалась с удивительным мужеством. Она не плакала при всех, только кусала губы и сжимала руку мужа так, что костяшки побелели. Изуку стоял у края толпы, в черном костюме, который жал в плечах. Он смотрел на бесчисленные цветы, на портрет с вечно хмурым, но живым лицом, и чувствовал лишь пустоту. Холодную, звенящую пустоту. — Там должен быть я, — прошептал он ветру. — Ты всегда был сильнее. Ты всегда должен был выжить. В груди кольнуло. Уголек полыхнул жаром, словно в знак протеста. Словно Каччан внутри него зарычал: "Заткнись, Деку. Не смей." Изуку невольно улыбнулся сквозь слезы. Первая улыбка за долгое время. — Ладно, — прошептал он, касаясь рукой груди. — Ладно. Не буду. Изуку выписали из больницы через месяц. Он вернулся в общежитие Юэй, но комната Бакуго напротив была пуста. Дверь заперта. Личные вещи, по решению семьи, пока оставались там. Изуку часто сидел на полу в коридоре, прислонившись спиной к этой двери. Он не плакал. Он просто сидел и чувствовал тепло в груди. Иногда он разговаривал с ним. Привыкнув к постоянному присутствию "уголька", Изуку начал замечать странности. Иногда, когда он оставался один, ему казалось, что он слышит дыхание за спиной. Знакомое, чуть тяжеловатое дыхание. Когда он резко оборачивался, комната была пуста, но воздух пах нитроглицерином чуть сильнее обычного. Иногда, когда он злился или расстраивался, его собственные эмоции окрашивались чем-то чужим. Вместо привычной, всепрощающей грусти Мидории, внутри вскипала острая, нетерпимая ярость. Желание разбить что-нибудь кулаком. Изуку научился сдерживать это, дышать глубже, и ярость отступала, оставляя после себя чувство вины и странное тепло. Самым удивительным было то, как откликалась причуда. Когда Изуку тренировался, пытаясь привыкнуть к новому балансу сил после битвы, ОЗВ слушался его как никогда прежде. Всплески энергии были чище, удары — точнее. Словно кто-то невидимый направлял его руку, поправлял стойку. Словно второй пилот сел за штурвал. — Ты здесь, правда? — спросил он однажды ночью, сидя на подоконнике в своей старой комнате в общежитии. Луна светила холодно и ясно. — Ты слышишь меня, Каччан? Тишина. А потом... тепло в груди разлилось сильнее. Это было не физическое ощущение, но Изуку явственно почувствовал что-то вроде тяжелой ладони, на мгновение сжавшей его плечо. Слезы снова потекли по щекам. Но теперь это были не слезы отчаяния. Это были слезы благодарности. — Спасибо, — прошептал он в пустоту. — Спасибо, что остался. Так началась их новая, странная жизнь. Изуку разговаривал с пустотой. В пустоте жил Каччан. Он не отвечал словами — у него не было голоса. Но он отвечал чувствами. Волнами тепла, вспышками знакомой раздражительности, когда Изуку делал что-то, по мнению Бакуго, глупое. Или мягкой, успокаивающей вибрацией, когда Изуку проваливался в черную тоску. Они научились понимать друг друга без слов. Лучше, чем когда-либо при жизни. Изуку вспоминал. Он вспоминал всё. Детство, где Каччан был солнцем, вокруг которого вращался его мир — жестоким, ослепительным, но единственным. Школу, где это солнце жгло дотла. Старшую школу, где жар начал сменяться светом. Их бой. Их разговор на крыше. Тот момент, когда Каччан плакал и просил прощения, и Изуку понял, что готов простить ему всё. — Помнишь, как мы впервые сражались по-настоящему? На тренировочном полигоне? — шептал Изуку, глядя в темноту комнаты. — Ты был так зол. А я был так счастлив, потому что ты наконец-то видел меня. Не слабака Деку, а равного. В груди разлилось тепло согласно. — Я всегда хотел, чтобы ты меня заметил. Смешно, да? Сначала я боялся тебя до дрожи, но больше всего на свете я хотел, чтобы ты посмотрел на меня и увидел кого-то достойного. Не жалкого. Короткая вспышка жара. Почти нетерпеливая. Изуку улыбнулся. — Знаю, знаю. Ты всегда это видел. Просто не умел показывать. Я понял это позже. Они говорили так часами. Изуку говорил, а Бакуго слушал. И в этом молчаливом диалоге было больше правды, чем во всех их прошлых криках. Изуку чувствовал, как меняется. Тоска никуда не уходила, она стала частью его, как шрамы на руках. Но рядом с ней поселилась странная, горькая сладость. Знание того, что самый важный человек в его жизни все еще здесь. Пусть и не в том виде, в каком хотелось бы. Но здесь. Он начал замечать мелочи. Как подсознательно тянется к острой пище, которую всегда любил Кацуки. Как его почерк становится чуть более резким, угловатым. Как в минуты сильной концентрации он ловит себя на том, что скалит зубы, совсем как Каччан. Он не пугался. Он принимал это. Это было частью прощания. Однажды, разбирая вещи Кацуки, которые его мать, Мицуки Бакуго, молчаливая и почерневшая от горя, позволила ему взять, Изуку нашел старую фотографию. Они совсем маленькие, лет четырех-пяти. Кацуки стоит впереди, нахмуренный, сжимая маленький кулачок. А Изуку, робко улыбаясь, жмется сзади, положив руку ему на плечо. Сейчас, глядя на это фото, Изуку понял, что они всегда были связаны. Этой тонкой, неразрывной нитью. И смерть не смогла ее разорвать. — Эй, Каччан, — прошептал он, касаясь пальцем маленького личика на фото. — Спасибо тебе. За всё. За то, что был моим Каччаном. В ответ пришла самая сильная волна тепла, которую он когда-либо чувствовал. Она окутала его с головы до ног, прогоняя холод одиночества. Изуку закрыл глаза и позволил себе просто быть. Быть с ним. Проблема пришла, откуда не ждали. Изуку заметил это не сразу. Слишком погруженный в свои ощущения, он пропустил первый тревожный звоночек. Но однажды утром, проснувшись, он не почувствовал привычного тепла в груди. Сердце пропустило удар. Он замер, прислушиваясь к себе. Тишина. Не та, полная смысла, наполненная молчаливым присутствием. А пустая, мертвая тишина. — Каччан? — позвал он вслух, впервые за долгое время испытав настоящий страх. Ничего. Он провел рукой по груди, пытаясь нащупать отклик. Тщетно. Уголек, который всегда тлел ровно и уверенно, словно потух. Паника поднялась липкой волной. Неужели всё кончилось? Неужели он ушел насовсем? Изуку выскочил из кровати, не чувствуя холода пола. Он метался по комнате, не зная, что делать, у кого просить помощи. Как он просит вернуть мертвого? Кому молиться? А потом, спустя, казалось, вечность, он почувствовал слабый, едва заметный толчок. Словно искра, пытающаяся разгореться в мокрых дровах. Облегчение было таким сильным, что ноги подкосились, и Изуку сполз по стене на пол, закрывая лицо руками. — Пожалуйста, — прошептал он разбито. — Пожалуйста, не уходи. Не оставляй меня. Он понял. Понял, что происходит. Бакуго не был полноценной душой, запертой в теле Изуку. Он был отпечатком, тенью, последним отголоском воли, зацепившимся за причуду. И эта тень... она таяла. Постепенно, неумолимо, как исчезает утренний туман с первыми лучами солнца. Всплески тепла становились слабее. Молчаливое присутствие — короче. Иногда Изуку просыпался ночью в холодном поту, чувствуя, что комната пуста, и ему приходилось звать, звать мысленно, пока слабый отклик не возвращался, успокаивая его дрожащее сердце. Он стал одержим идеей сохранить этот уголек. Изуку начал изучать всё, что связано с природой причуд, с остаточными волями, с феноменами, похожими на ОЗВ. Он читал старые исследования, консультировался со специалистами (осторожно, не раскрывая всей правды), пытался медитировать, направляя энергию внутрь себя, чтобы подпитать угасающий огонек. Ничего не помогало. Причуда слабела. Это было незаметно для других, но Изуку чувствовал каждой клеткой. Ему было всё труднее вызывать полную мощность ОЗВ. Искры, которые раньше срывались с пальцев, теперь едва тлели. Вместе с причудой угасал и Бакуго. — Я тебя убиваю, — сказал он однажды в пустоту, сидя на крыше общежития. Ветер трепал его волосы, внизу шумел город, живущий своей жизнью. — Я убиваю тебя снова. Каждый раз, когда использую причуду, я трачу тебя. Тепло в груди отозвалось слабой, почти невесомой пульсацией. Изуку почувствовал в ней отрицание. Каччан не хотел, чтобы он винил себя. Каччан всегда знал, что это временно. Изуку понял это сейчас. Бакуго знал, на что шел, когда отдавал свою жизнь. И он знал, что даже этот последний дар — лишь отсрочка. Но Изуку не мог смириться. Эгоистично, отчаянно не мог. — Я не готов, — прошептал он, комкая в кулаке ткань штанов. — Я никогда не буду готов отпустить тебя. Ответа не было. Только легкое, едва уловимое тепло, которое, казалось, обняло его со спины. Невесомые, призрачные объятия. Изуку разрыдался. Впервые за долгое время он позволил себе это. Не сдерживаясь, не стесняясь. Плечи тряслись, слезы градом катились по щекам. Он плакал по Каччану, которого потерял. По Каччану, которого обретал вновь и терял снова, медленно, мучительно, день за днем. По их неслучившемуся будущему. По всем словам, которые они не сказали друг другу при жизни. После той ночи на крыше что-то изменилось. Изуку перестал бороться. Он принял неизбежное, но принял по-своему. Осень сменила весну. Прошел год. Изуку стоял на том же месте, где год назад бился с Шигараки. Теперь здесь был мемориальный парк. Тихий, ухоженный, с молодыми деревьями и скамейками. Среди имен, высеченных на черном камне, было и имя Бакуго Кацуки. Изуку приходил сюда часто. Но сегодня был особенный день. Годовщина. Он опустился на колени перед плитой, провел пальцами по выбитым буквам. Холод камня обжег подушечки. — Привет, — тихо сказал он. — Я снова здесь. Тепло в груди было почти незаметным. Слабый, умирающий светлячок в ночи. Изуку знал, что времени осталось мало. — Я так хочу, чтобы ты был здесь по-настоящему, — прошептал он, упираясь лбом в холодный камень. — Чтобы ты мог ответить мне. Посмотреть на меня своими глазищами. Наорать за очередную глупость. Он замолчал, собираясь с мыслями. — Я люблю тебя, Каччан. — Слова вырвались сами, тихо, почти беззвучно. То, что он не смел сказать живому. То, в чем боялся признаться даже себе. — Наверное, всегда любил. С самого детства. Ты был моим ориентиром, моим маяком, моим самым большим страхом и самым большим счастьем. Слеза упала на камень, оставляя темное пятно. — Ты сделал меня тем, кто я есть. Ты толкал меня вперед, даже когда я падал. Ты верил в меня, даже когда кричал, что я никто. Твоя вера была самой жестокой, но и самой честной. Он поднял голову, глядя на небо. Серое, осеннее, готовое пролиться дождем. — Спасибо тебе за всё. За то, что был в моей жизни. За то, что остался после смерти. За каждое мгновение этого года. Ты подарил мне больше, чем заслуживает любой человек. Тепло в груди вспыхнуло в последний раз. Ярко, сильно, как в первые дни. Изуку зажмурился, вбирая в себя это ощущение, пытаясь запомнить его навсегда. Запах нитроглицерина. Рычащую энергию. Чужое, ставшее родным присутствие. А потом тепло схлынуло. Не резко, не больно. Просто ушло, оставив после себя пустоту и невероятную, щемящую тишину. Тишину, в которой не было больше второго дыхания. Изуку открыл глаза. Мир стал чуть более серым, чуть более плоским. Он знал, что Кацуки больше нет. Совсем. Последняя искра погасла, освобождая его. Изуку положил руку на грудь. Сердце билось ровно. ОЗВ больше не было. Он чувствовал это так же ясно. Причуда, передававшаяся поколениями, сила, делавшая его Символом, ушла вместе с Кацуки. Словно они были связаны неразрывно. Словно Бакуго был тем клеем, что удерживал эту мощь внутри хрупкого тела Мидории. — Прощай, — прошептал он, глядя в серое небо. — Прощай, мой Каччан. Дождь наконец пошел. Крупные холодные капли застучали по листьям, по камням, по лицу Изуку. Он не двигался. Он просто стоял на коленях, позволяя дождю смывать слезы, которых уже не было. Вокруг никого не было. Только он, серая плита и бесконечная, всепрощающая печаль. Шли годы. Изуку Мидория не стал величайшим героем, как мечтал в детстве. Он стал учителем в Юэй, хоть люди и продолжали слагать о нем легенды и писать книги. Он вел теоретические занятия по анализу причуд и тактике боя. Его ученики обожали его за спокойный голос, за бездонные знания и за ту легкую грусть, которая всегда пряталась в уголках его глаз. Он воспитал новое поколение героев, видел, как стареют его друзья, как рождаются их дети и внуки. Но он так и не женился. Не потому, что не мог. Предложений было много. Красивые женщины, умные мужчины, все они видели в нем героя, видели доброту и силу. Но никто из них не пах нитроглицерином. Никто не смотрел на него с той смесью презрения и обожания, которая была только у одного человека в мире. Он часто сидел по вечерам на крыше своего дома, вглядываясь в закат. В руках он держал старую, выцветшую фотографию. Два мальчика. Один хмурый, сжимающий кулак. Второй — робко улыбающийся ему в спину. — Знаешь, Каччан, — говорил он в пустоту, и голос его с годами становился всё тише. — Иногда мне кажется, что ты всё еще здесь. Не в груди, как раньше. А просто... рядом. В шуме ветра. В искрах, когда я зажигаю спичку. В рычании старого мотора. Он улыбался своим мыслям. — Я скучаю. Каждый день. Но это не та скука, от которой хочется умереть. Это... приятная скука. Как память о чем-то очень дорогом. Ты стал частью меня, Каччан. Навсегда. Даже без причуды. Даже без искорки в груди. Он касался пальцами маленького лица на фото. — Спасибо, что был моим другом. Спасибо, что был моим врагом. Спасибо, что был моим... всем. Он умер тихо, во сне, в возрасте ста двух лет. Похоронили его рядом с мемориалом, на специальном кладбище героев. Рядом с плитой Бакуго Кацуки появилась новая, чуть более свежая: Мидория Изуку. Говорят, в тот день над кладбищем кружили две странные птицы. Одна — ярко-красная, с шумным, почти взрывным хлопаньем крыльев. Вторая — зеленая, скромная, но с удивительно пронзительным взглядом. Они кружили долго, а потом улетели вместе, в сторону заходящего солнца, и их силуэты на мгновение слились в один. А может, это просто игра света. Или чья-то фантазия. Но те, кто знал их историю, предпочитали верить в птиц. Когда Мидория Изуку открыл глаза, он не сразу понял, где находится. Вокруг была бесконечная белая пустота. Ни звука, ни ветра, ни запахов. Только мягкий, ровный свет, льющийся ниоткуда. — Где я? — спросил он вслух, и голос прозвучал странно молодо. Он поднял руки. Они были не морщинистыми, старыми, а сильными, как в юности. Тело не болело. — В месте между. Голос ударил в самое сердце. Грубый, хриплый, вечно недовольный. Изуку резко обернулся. Он стоял в нескольких шагах. Всё такой же. Взлохмаченные светлые волосы, красные глаза, смотрящие с привычной смесью вызова и... чего-то еще. Одет в свою старую геройскую форму, ту, что была на нем в тот последний день. — Каччан... — выдохнул Изуку, и мир покачнулся. Бакуго Кацуки смотрел на него. Долго, изучающе, словно видел впервые. — Долго же ты, Деку, — наконец сказал он. Голос сорвался, но Бакуго тут же скрыл это привычным рычанием. — Заставил ждать. Изуку не помнил, как сделал несколько шагов. Просто вдруг оказался рядом, глядя снизу вверх в это родное, до каждой черточки знакомое лицо. Он хотел заговорить, хотел сказать столько всего, но губы дрожали, а глаза щипало. — Я... я... — Заткнись, — перебил Бакуго, но беззлобно. Он медленно поднял руку и, словно не веря сам себе, коснулся щеки Изуку. Ладонь была теплой. Настоящей. — Живой дурак. — Я скучал, — только и смог выдохнуть Изуку, прижимаясь щекой к этой ладони. — Каччан, я так скучал... Бакуго криво усмехнулся. В его глазах, впервые на памяти Изуку, не было ни капли агрессии. Только бесконечная усталость и... нежность. Та самая, которую он так тщательно скрывал всю жизнь. — Знаю, — сказал он тихо. — Я был там. Каждый день. Видел всё. — Ты был... — Частично. Осколком. Достаточно, чтобы чувствовать твою боль. И твою... любовь, — последнее слово далось ему с трудом, но он произнес его. Ради них двоих. Ради этого момента. Изуку всхлипнул, утыкаясь лицом ему в грудь. Бакуго на мгновение замер, а потом его руки обняли Изуку за плечи. Крепко, как тогда, в последний раз, когда он был жив. Прижимая к себе так, словно боялся снова потерять. — Больше никаких жертв, — прошептал Бакуго куда-то в макушку Изуку. — Никаких "умри за других". Мы своё отработали. Теперь мы просто... мы. Изуку поднял заплаканное лицо. Перед ним был не герой, не символ, не соперник. Перед ним был Кацуки. Его Кацуки. — Я люблю тебя, — сказал он просто, глядя в красные глаза. Без страха, без стеснения. Просто констатируя факт. Бакуго фыркнул, отводя взгляд. На его щеках проступил едва заметный румянец. — Идиот, — буркнул он, но тут же снова посмотрел на Изуку. Взгляд был прямым и честным. — Я тоже. Всегда. С самого начала. Белая пустота вокруг начала наполняться цветом. Сначала слабым, пастельным, потом всё ярче. Запахло нитроглицерином и зеленой травой. Послышался чей-то смех — кажется, молодой Нана Шимура. И голоса других носителей. Бакуго протянул руку ладонью вверх. На его губах играла та самая, редкая, почти счастливая улыбка, которую Изуку видел всего несколько раз в жизни. — Пойдем, Деку. Нас ждут. Изуку улыбнулся сквозь слезы и вложил свою ладонь в его. — Пойдем, Каччан. И они шагнули в свет — вместе. Как всегда и должны были быть. Вместе.