A rose, by any other name

 

Сейчас

  «Как небрежно», – комментирует Исаги, наблюдая за тем, как Император не слишком удачно приземляется в нескольких метрах от него.    Исаги пришлось повысить голос, чтобы перекричать свист ветра, гуляющего на крыше. Скрип металлической сетки, обрамляющей ее, заглушал привычный звук натягивающегося троса, оповещающий о его прибытии. Тем не менее Исаги отчетливо слышит фырканье в ответ.   «Ты каждый раз пытаешься приземлиться как можно аккуратнее», – Император приближается к Исаги своей обычной неторопливой походкой. Ветер развевает его плащ, усиливая драматизм, который, как начинает понимать Исаги, присущ этому человеку. Он не удивится, если окажется, что эта театральность была намеренно заложена в Императорский костюм. Исаги открывает рот, чтобы спросить, но чувствует, как слова растворяются в воздухе, когда Император с едва слышным ворчанием устраивается рядом с ним: «И вот что я получаю после того, как проделал весь этот путь, чтобы увидеться с тобой».   Исаги не торопится с ответом. Он дает себе время, откусывая булочку с карри, которую принес на крышу, надеясь, что здесь, в тихом и просторном месте, она будет вкуснее. Сейчас более ранние часы, чем в те разы, когда Исаги оказывался здесь: в закусочной еще много посетителей, и она бурлит жизнью всего в нескольких слоях кирпича и бетона под его ногами. Еще через полчаса ему придется спуститься вниз, пока его не хватились, потому что смена еще не закончилась, а короткий перерыв на ранний ужин – да. Это безрассудно, Исаги знает, что это безрассудно – подниматься сюда в час пик и рисковать тем, что его начнут искать, но…   «А это вообще безопасно? – вслух задается вопросом Исаги. – Вот так летать? А вдруг твой дурацкий трос порвется?»   Еще один смешок, на этот раз тише. Они оба сидят, прислонившись спинами к кирпичной стене по периметру крыши. По обе стороны от Исаги много свободного места, но он все равно чувствует, как плащ мужчины трется о его предплечье. «Только гребаный дилетант стал бы носиться туда-сюда, предварительно не проверив свое снаряжение».    «Ты так говоришь, будто существует какой-то стандарт для людей в масках, летающих по улицам», – бормочет Исаги. Он никогда не расскажет о своих многочисленных закладках в браузере с форумами, где инженеры и самопровозглашенные специалисты по оружию рассуждают о возможных компонентах функциональной гарпунной пушки, о ее физических свойствах и о том, где можно заказать что-то подобное. Многие из этих постов объединяет недоумение по поводу того, как такое снаряжение вообще до сих пор работает без хотя бы одного известного несчастного случая или происшествия.   «Но это могло бы стать стандартом, если бы ты просто–»   «Прекрати пытаться завербовать меня в свою секту».  Слышится механический вздох: «Почему ты такой упрямый? Мы уже выяснили, насколько проще могли бы сделать жизнь друг друга. К тому же я уже придумал название для нашего дуэта».   Исаги давится воздухом: «О Боже мой, ты–»   Чужое плечо толкает его собственное. Это движение легкое и игривое, но оно лишает Исаги дара речи. «Я бы сказал его тебе, но раз ты так хорошо умеешь разгадывать загадки, я дам тебе  возможность самому это выяснить. Впрочем, могу дать подсказку…»   «Ты что, пришел сюда, чтобы раздражать меня своими головоломками? – торопливо перебивает его Исаги. Сейчас ему совсем не хочется это обсуждать, учитывая и без того не самое ясное состояние его собственного рассудка в последнее время, и то, как успешно Император проникает в его мысли и в его жизнь. Исаги пугает, что последнее его не так уж и сильно беспокоит. – Я просто занимался своими делами, отдыхал-»   «Твоя цундере-манера просто очаровательна, ангелочек, – они снова соприкасаются плечами. Исаги не шевелится, каким-то образом ощущая каждый сантиметр чужого тела, все сильнее опирающегося на стену спиной. – Если бы ты не хотел меня видеть, не приходил бы сюда так часто».    Несмотря на ярко освещенные витрины магазинов и фонари на пару этажей ниже, на уровне улицы, Исаги не может разглядеть ни одного слова на неосвещенных рекламных щитах. Он надеется, что темнота скроет румянец, который вспыхнул на его лице от этого комментария.   «Ты слишком высокого мнения о себе, – он надеется, что его тон звучит надменно. – Я все еще на работе и пришел сюда только ради тишины и покоя, пока не нужно возвращаться вниз».   «Да неужели? Что-то ты очень неожиданно быстро успел привязаться к этому месту, раз уж торчишь здесь каждый день с момента–»   «Стой, погоди. Ты, подонок, преследовал меня?!»   «Это не считается преследованием, если ты хочешь, чтобы тебя нашли, дорогой».    Исаги подумывает о том, чтобы засунуть свою еще не остывшую булочку с карри, которую он разогрел в микроволновке в закусочной, прежде чем принести сюда, в прорези для глаз маски, находящуюся, в данный момент, в нескольких сантиметрах от его лица. Он едва сдерживается, убеждая себя, что это была бы напрасная трата такого вкусного угощения.    «Я понял, что отсюда открывается красивый вид, сюда больше никто не поднимается, и я могу передохнуть, пока никто не кричит, что жареный рис с яйцом остывает, и не пытается заставить меня работать барменом, хотя мой перерыв еще не закончился, – выпаливает Исаги почти на одном дыхании, осознавая, как агрессивно он это произносит, и демонстративно откусывает вторую булочку с карри, чтобы скрыть смущение. – Так что не стесняйся оставлять меня в покое, когда будешь заниматься своим паркуром на крыше. А еще прорези для глаз в твоей маске – явная угроза безопасности».   «Мы еще вернемся к вопросу о том, почему я знаю, что ты не это имел в виду, но – что?»   Фыркнув, Исаги с вызовом делает глоток бананового молока, которое он тоже взял с собой, чтобы запить еду: «Всем известно, что глаза – одна из самых уязвимых частей тела, а ты почему-то называешь себя профессионалом, не надевая защитные очки. – он закатывает глаза, – Ты хоть представляешь, сколько раз я был на волосок от того, чтобы брызнуть в тебя перцовым баллончиком? Типа, какая разница, насколько круто ты умеешь летать по крышам, если ты никуда не сможешь добраться, потому что тупо не видишь».   Исаги злит, что его тирада, похоже, лишь позабавила Императора. Даже не оборачиваясь, он чувствует, как у того трясутся плечи. Исаги даже не задумывается, прежде чем толкнуть мужчину, и толкает его с такой силой, что даже не осознает, насколько мощным был толчок и как тот даже не пошевельнулся.    «Рад, что простые меры безопасности кажутся тебе такими смешными, – ворчит Исаги, делая глоток бананового молока. – Но чего еще можно ожидать от человека, который предпочитает передвигаться по зиплайну и при этом носит плащ как часть своего дурацкого костюма. Ты что, никогда не смотрел «Суперсемейку»?  Разве эта штука не цепляется за все подряд? А вдруг она, ну не знаю, загорится или–»   Исаги требуется секунда, чтобы понять, что звук, из-за которого он прерывается на этот раз – это смех.    Громкий, настоящий смех.   Сквозь голосовой модулятор прорывается треск, похожий на звук при плохом радиосигнале, но безошибочно узнаваемый как громкий хохот. Он настолько очевиден и неожидан, что Исаги не успевает додумать мысль о том, что хотел бы услышать его без помех, прежде чем она ускользает.   Это одновременно и благословение, и проклятие.    «Ты такой милый, когда волнуешься, ангел», – Исаги ненавидит себя за то, что ждал, когда его схватят за подбородок и развернут к себе, и в который раз за последние несколько недель думает, что, должно быть, совсем сошел с ума, раз позволил себе дойти до такого. Позволил, чтобы его внимание сразу переключалось на этого мужчину от едва ощутимого прикосновения к лицу.    «Я беспокоюсь только о той несчастная душе, которая окажется под тобой, когда ты упадешь из-за того, что у тебя что-то сломалось или твой плащ зацепился за столб».    “Я не помню, чтобы ты жаловался на плащ, когда прижимался ко мн–»   «Никуда я не прижимался».   «Ты выглядел таким очаровательным, – вздыхает он и принимает более расслабленную позу, чем та, к которой привык Исаги. Император почти полностью облокачивается на стену, вытягивая одну ногу и сгибая другую в колене, кладя руку на колено. – Все в порядке, ангел. Я знаю, что тебе не все равно».   Опережая громкие, невнятные протесты Исаги, мужчина произносит: «И ты знаешь, что мне тоже не все равно». Он ощущает на себе взгляд еще до того, как шевелится, чтобы как следует посмотреть в чужие глаза. Он притягивает и удерживает его, словно магнит.    «Не правда ли?»

Тогда

  «Ладно», – мямлит Исаги, больше себе, чем мужчине перед ним.    «Ладно», – повторяет он громче, как будто пытается перекричать дождь, который льет так сильно, что Исаги едва видит, что происходит в метре от них. Как будто пытается осознать реальность, в которой его безумная просьба к такому же безумному человеку действительно может быть удовлетворена. Он лишь едва позволяет себе думать так далеко наперед. – И что… теперь?»   «А теперь, – Исаги не может сдержать удивления, когда Император подходит к нему вплотную и внезапно обнимает его за плечи, направляя к двери, ведущей на крышу, – обговорим все условия». Как только он переступает порог, оглушительный шум дождя за окном стихает ровно настолько, чтобы Исаги смог расслышать бешеный стук собственного сердца и панические звоны в голове, которые теперь звучат громче и отчетливее, не заглушаемые ливнем снаружи. Однако у него нет времени на размышления, потому что в следующий момент он с полным недоумением наблюдает за тем, как Император плавно снимает с себя плащ, а затем так же плавно, взмахом руки, окутывает Исаги с ног до головы.   «Ты что делаешь?!» – запинается Исаги, пока Император, положив обе руки ему на плечи, настойчиво толкает его вниз, пока тот не оказывается сидящим на верхней ступеньке лестницы.   Он все еще смотрит на него, совершенно ошарашенный, пока Император аккуратно устраивается на ступеньке рядом с ним. Места мало: лестница узкая, и Исаги не может не обращать внимание на поворот, где находится вторая лестница, которая выходит прямо в коридор с дверями, ведущими на кухню и в подсобку. Сюда приходят только пообедать или передохнуть, а из-за дождя вряд ли кто-то будет проходить мимо, но все же...    «Ты совсем промок, – упрекает его Император, поправляя лацканы плаща и плотнее укутывая Исаги. Окутанный внезапным теплом, Исаги понимает, что внутренняя подкладка плаща даже не намокла: Капли не впитываются, а просто скатываются с нее. – И я сомневаюсь, что ты согласишься, если я попрошу отложить этот разговор до тех пор, пока ты не согреешься и не высохнешь, верно?» Нервы Исаги, которые он напрягал, принимая это сложное решение, и так были на пределе. Тяжесть в животе разъедала его изнутри, пока он не почувствовал себя опустошенным и готовым сломаться. Он не знает, как переживет это. Исаги что-то ворчит себе под нос и, не глядя на Императора, плотнее закутывается в плащ.   В ответ он получает механическое мурчание: «Хороший мальчик».  А следом: «Но давай побыстрее с этим закончим, пока ты не заболел, болван. Хотя, надо сказать, ждать меня под дождем было довольно романтично».   «Заткнись, – ворчит Исаги, чувствуя, как у него горят уши. Он пытается отодвинуться от Императора, сидящего так близко, что их колени соприкасаются, и упирается лопаткой в стену. – Как, блять, еще я должен был тебя найти, если я не могу подать Бэт-сигнал...»   «Как ты думаешь, для чего я дал тебе ту карту, клоун? – Исаги тут же хочет огрызнуться в ответ на оскорбление, но, должно быть, он и правда сошел с ума, если даже через голосовую модуляцию ему кажется, что это прозвучало ласково, – Я знаю, что ты понял, как ею пользоваться».   «Ни за что, – Исаги яростно качает головой, чувствуя, как мокрые пряди волос трясутся от резкого движения и прилипают к щекам. – Зайти на твой сайт чтобы ты смог, что? Выяснить, где я учусь или живу?»   До Исаги доносится звук, который совершенно определенно является фырканьем: «Дорогой, мне не нужно собирать твои данные просмотров в браузерах, чтобы выяснить, где ты живешь. Если я хочу что-то выяснить, у меня есть достаточно способов это сделать. И это ты тоже знаешь. Вот почему ты просишь меня о помощи».   Исаги снова охватывает дрожь. Он ерзает под непривычно тяжелым плащом, в котором он выглядит так же неловко, как и вся эта странная ситуация, в которой Исаги оказался: «Насчет этого… Разве мы… Не должны обсудить, э-э, условия?»   Император позволяет ему сменить тему, и они так и поступают.    Исаги отвечает на заданные ему вопросы, чувствуя себя так, словно находится во сне. Так оно и есть: он словно вырвался из оков логики и здравого смысла, покинул время и пространство и оказался на этой тускло освещенной лестнице. Дождь продолжает стучать по стенам и крыше здания, заглушая слова Исаги.    Во-первых, что бы ни решил сделать Император, это не должно причинить вреда жертве.   Во-вторых, должны быть неопровержимые, конкретные доказательства вины обидчика, обезумевшей стервы, которая получает удовольствие, причиняя боль беспомощным людям.    Более убедительное доказательство, чем письмо, копию которого стащил Исаги, а также фотографии ран и порезов, которые въелись в сетчатку его глаз: весь этот ужас, вся эта жестокость. Одних этих доказательств недостаточно, чтобы отправить девушку и ее мать за решетку, особенно учитывая, что начальник полиции стирает улики, а ректор университета находится с ними в сговоре, скрывая от общественности правду.    И в-третьих…   «Просто... останови их», – произносит он по-детски простодушные слова. Такие простые, такие наивные. В детстве он воспринимал мир таким однозначным, а полицейских, пожарных и парамедиков считал героями, людьми, которые поступают правильно, ловят плохих парней и спасают жизни. Когнитивный диссонанс между тем, о чем он просит, и тем, кого он об этом просит, заставляет его еще крепче сжимать край плаща, почти неосознанно кутаясь в него в поисках тепла и безопасности, которых он не знал со времен блаженного неведения в детстве.    Он повторяет: «Останови их. Пожалуйста, сделай так, чтобы они больше не могли причинить ей вред. Я не знаю, как это сделать, не знаю, сможешь ли ты... шантажировать их или найти что-то, что заставит СМИ раздуть скандал, но... это должно быть что-то безоговорочное. В том смысле, что она больше никогда не сможет сделать чего-то подобного. Никогда».   Император наблюдает за ним, подтянув колени к груди, потому что его ноги слишком длинные, чтобы вытягивать их на ступеньках, и склонив голову набок, слушает. Когда Исаги заканчивает свою речь, почти смущенно умолкая, он спрашивает: «Больше никаких условий?»   Исаги медленно качает головой: «Н-нет».   Выпрямившись, Император берет в руки пластиковую папку, которую ранее передал ему Исаги: «А что насчет тебя самого? Ты совершаешь что-то противозаконное, ангел. Обычно мои клиенты начинают свои просьбы с вопросов личной безопасности».    Он об этом не подумал. Исаги моргает: «Э-э...»   «Но, конечно, ты забыл об этом», – без плаща, скрывающего фигуру, Исаги отчетливо видит, как трясутся его широкие плечи, когда он смеется. Исаги хотел бы не замечать, как торс мужчины сужается к узкому поясу и мускулистым бедрам, когда накидка не скрывает это из виду.    «Это... это потому что никто не может связать это с жертвой, – тут же оправдывается Исаги, отворачиваясь и пытаясь унять странное волнение, которое нарастает внутри него. На его лице появляется румянец, который он пытается скрыть от Императора. – Они не могут знать, что именно ее письма стали ключом к разгадке, они не могут знать... Они угрожали ее семье, младшим братьям и сестрам, ее образованию, ее репутации, угрожали разрушить жизнь этой девочки всякий раз, когда она пыталась обратиться в полицию или предать дело огласке. Что бы ни случилось, они не должны получить возможность отомстить ей».   «Они не получат такую возможность», – говорит Император, и Исаги кажется, что это звучит как обещание. Что с ним не так? С каких это пор он начал приписывать черты характера этому подобию человека?    Он не сводит глаз с поворота с лестницей, зная, что его лицо – открытая книга, по которой его семья и друзья читают ложь или, по крайней мере, догадываются о ней. Исаги не хочет, чтобы его раскусили прямо сейчас, не хочет, чтобы стало известно, что он почти забыл о том, что его причастность может быть раскрыта, потому что в глубине души он просто смирился с тем, что Император не допустит, чтобы его раскрыли.   «Боже, может, он и прав насчет меня. Может, я и есть гребаный клоун».   «Итак, – Император хлопает в ладоши, – Вот мои условия. Я буду использовать любые методы, которые сочту подходящими для выполнения твоих требований. Согласен?»   Исаги на секунду задумывается о том, что могут подразумевать «любые методы», и чувствует, как в висках начинает пульсировать. Это не полиция. Это не тот случай, когда закон обязывает действовать должным образом. Исаги здесь потому, что должный способ не работает.  «…До тех пор, пока никто не пострадает», – соглашается он. Возможно, ему лучше не знать, что это за методы.   «Во-вторых, ты не будешь пытаться мешать моей работе. Лучше бы я не застал тебя рядом с одним из этих людей».   В его голосе столько упрека, что Исаги чувствует, как внутри все сжимается: «Я даже и не собирался!»   «Пожалуйста, у тебя нюх на неприятности, и ты физически не можешь удержаться от вмешательства. Посмотри, что ты делаешь, буквально прямо сейчас».   «Я–»   «Как ты вообще узнал о ректоре университета? В письмах об этом не говорится».   Исаги позволяет себе отвлечься, потому что это важно.    «Я навел справки о матери. Она выпускница этой школы и член попечительского совета, – говорит Исаги. Он достает телефон, включает экран и заходит в анонимную учетную запись, в которую вошел для дополнительной безопасности, чтобы просмотреть историю этих людей в социальных сетях. – Она выступает с программной речью или является почетным гостем на многих мероприятиях в университете, поэтому я решил проверить, и, похоже, она оказалась очень близка с ректором? Я смотрел университетский альбом за тот год, когда они окончили университет, и, возможно, с тех пор они стали хорошими друзьями. Думаю, они были подружками невесты друг у друга, когда выходили замуж, и… Что? Почему ты так на меня смотришь?»   Не отрывая взгляда от его лица, опираясь на ладонь в перчатке, Император спрашивает: «Так – это как?»   «Будто… – как Исаги может это описать? Он даже не видит его лица. Но он чувствует на себе пристальный и… знакомый взгляд, и на секунду его накрывает странная волна дежавю. Он думает, что вот-вот сорвется из-за стресса. – Это… нет, неважно. Ты вообще слушаешь?»   «Да, да, я слушаю, number#1noafan».   Проходит секунда, прежде чем он смущенно вскрикивает. «Заткнись», –ругается Исаги и прокручивает страницу до тех пор, пока на экране не проскальзывает его ник и очаровательная аватарка Ноэля Ноа в стиле чиби, которую он выбрал для своего личного аккаунта. Вместо этого он фокусируется на одном из постов, которые добавил в закладки.    «В любом случае… Эм… Мать очень близка с ректором университета, и в письмах не упоминаются другие члены совета, но упоминается кто-то из кампуса, кто присматривает за наследницей и, возможно, угрожает жертве? Родители девочки открыто заявляют о своей связи с университетом. Они крупные частные спонсоры и именно они финансируют эту стипендию для девушек из малообеспеченных семей, изучающих естественные науки, технологии, инженерное дело и математику, и я… – Исаги начинает листать экран, просматривая закладки, чтобы открыть другой пост. – …на 99% уверен, что жертва – стипендиат. Думаю, может, они так и познакомились?»   На экране его телефона фотография, на которой запечатлено что-то вроде торжественного мероприятия. На заднем плане висит баннер с названием стипендиального фонда, а под ним – крупными буквами имена спонсоров. В центре кадра – пара средних лет в безупречных, явно дизайнерских нарядах, которые они благожелательно демонстрируют, держа в руках большой подарочный сертификат.    С другой стороны стоит девушка. Милая девушка, скорее всего, не старше самого Исаги. С добрым лицом и доброй улыбкой, одетая просто, но со вкусом. Раньше на фотографии был отмечен аккаунт, но, похоже, он был деактивирован. Исаги не смог найти никаких ее следов в интернете, пока, с мыслями, что он ведет себя как полный извращенец, искал ее имя, фотографию и все, что могло бы дать ему хоть какое-то представление о том, кто она такая и как с ней связаться.    Но ничего не нашлось. Ни одного имени, совпадающего с неработающей ссылкой на пост в социальных сетях на официальной странице стипендии, где прекрасно представлены все остальные стипендиаты. Он пытался, используя свой скудный опыт интернет-расследований, найти какие-нибудь архивные страницы, на которых могло быть то, что он ищет, но безуспешно. Как будто эта девушка, о существовании которой Исаги знает, просто исчезла.    Или была вынуждена исчезнуть. Само письмо было без подписи, как будто это была последняя попытка предусмотрительности. Если бы оно попало в чужие руки или было бы обнаружено не теми людьми, отсутствие имени стало бы слабой защитой от возмездия. Потому что юрист посоветовал бы проявить осторожность. Юрист не советовал бы действовать безрассудно.   Возможно, это дало бы им какое-то время, но Исаги знает, что его осталось совсем немного. И девушка тоже это понимает. Исаги может представить, каких усилий ей стоило написать и отправить эти письма, и она была достаточно осторожна, чтобы ее личность не раскрылась сразу тем, кто не был вовлечен в это дело напрямую. Он также чувствует, что ей потребовалось огромное мужество, чтобы пойти на такой риск, когда все обстоятельства складывались против нее, и ее отчаяние, которое могло натолкнуть на этот шаг.    «До последней секунды она сопротивляется», – думает Исаги, и, хотя он в ужасе за нее и за себя, он делает решительный шаг в темноту, где все и вся может рухнуть у них из-под ног, и делает что-то.    Рассказывая обо всем этом Императору, он не стесняется в выражениях. Сейчас ему все равно, будут ли над ним смеяться, назовут ли его доверчивым или наивным, придется ли ему потратить все свои сбережения, чтобы получить хоть какую-то помощь. В глубине души он готов втянуть в это Рео, если придется, учитывая его неуемный интерес к Императору, который он все с большим трудом сдерживает, и банковский счет, позволяющий ему считаться постоянным клиентом. Он не хочет, чтобы до этого дошло, не хочет впутывать в свои проблемы людей, которые ему небезразличны. От одной мысли об этом ему становится физически плохо.    Но если у него не останется выбора, если действительно не будет пути к отступлению... Он продаст душу корпорации «Микагэ», если придется, если ему нужно будет вернуть долг, он–   «Я почти вижу, как из этих милых ушек валит пар от того, как напряженно ты размышляешь, – и Исаги вздрагивает, когда кончик чужого пальца касается его уха. – Не смотри на меня так безнадежно, милый. Вся надежда, которая тебе нужна... – чужой палец, скользит вниз, вдоль челюсти, и слегка постукивает по подбородку, – ...это я, и ничего больше».   Столько высокомерия. Исаги привык к такому с его стороны. Он привык и к своим язвительным репликам, не способным стерпеть подобное самодовольство, и теперь, когда он не может выдавить из себя ни слова, он знает об этом еще лучше.    «О, – думает Исаги, словно откуда-то издалека, словно он оставил часть себя снаружи, под дождем, – Я хочу ему верить».   «Есть ли гарантия… – тихо спрашивает Исаги. – В смысле, сколько это... сколько это мне будет стоить?»   «Ну, для начала, – Исаги чувствует, как у него трепещут веки, когда подушечка затянутого в кожу указательного пальца невесомо касается его лба и начинает скользить вниз. Она разглаживает нахмуренные брови Исаги, о которых он даже не подозревал, – залог. В качестве гарантии нашего соглашения».   «Д-да», – начинает Исаги, готовый рискнуть всем, что у него есть. Он не собирается втягивать в это Рео, по крайней мере пока, если только у него не останется другого выхода. Он уже открывает рот, чтобы назвать цену, но слова застревают у него в горле, пока Император продолжает.    «Через пять минут у входа будет машина. Это будет простой черный седан, но на номерном знаке ты увидишь вот это, – чужая рука внезапно обхватывает руку Исаги и переворачивает ее, так что на ладони оказывается карточка. Она знакомой формы и на ощупь такая же матовая, как та, что Исаги хранил в бумажнике, не в силах просто взять и выбросить ее. На ней серебряным тиснением выгравирована восьмерка, – Он доставит тебя в любое место по твоему выбору».   Схватив карту за край, Исаги очень красноречиво произносит: «А?»   «Ты не пойдешь пешком, – Император указывает через плечо на закрытую дверь на крыше, за которой все еще слышится равномерный стук дождя. – Ты не сможешь поймать такси в такую погоду, а даже если и сможешь, что-то мне подсказывает, что счетчик выйдет немаленьким, учитывая пробки и всех, кто тоже хочет добраться домой. А еще, – он чувствует на себе пристальный взгляд, который скользит по всему его лицу, – ты выглядишь так, будто вот-вот упадёшь замертво. Когда последний раз ты спал?»    «Хватит строить обо мне догадки», – тут же вспыхивает Исаги. Он не хочет объяснять, что дело не столько в догадках, сколько в том, насколько они точны.    «Таково мое условие, дорогой, – продолжает Император, его рука снова оказывается на его плече, а другая – на подбородке, приподнимая его одним пальцем. – Остальное я заберу позже, но, чтобы сделка состоялась, ты должен согласиться на это».   «С чего бы мне садиться в машину, которую прислал подозрительный тип в маске?!» – шипит он, хотя и понимает, что не предпринимает никаких попыток избавиться от рук этого человека. Император придвигается ближе, Исаги отстраненно замечает это и тут же корит себя за то, что не заметил раньше. Боже, он сошел с ума. Когда он успел настолько привыкнуть к близости этого человека, что инстинкт самосохранения не кричит ему об опасности?   «Потому что я не уверен, что ты не вляпаешься в очередную передрягу по пути домой», – открыто признает Император и легонько постукивает пальцем по подбородку. Это такой незначительный жест, но он такой игривый, что Исаги запинается. «Кажется, у него хорошее настроение», – думает Исаги, сканируя это бесстрастное замаскированное лицо. Полумрак на лестнице не давал увидеть ему большее. «Необязательно ехать на машине до самого дома, если ты все еще переживаешь, что я  вычислю тебя по геолокации. Просто остановись где-нибудь поблизости. В машине есть зонт, с ним ты доберешься до дома».   «А если я откажусь?»   «Тогда сделка отменяется».   Исаги массирует виски, чувствуя, как головная боль становится все сильнее и острее: «...Ты сейчас серьезно? Это твой залог?»   Он клянется, что может услышать ликование в чужом голосе, когда Император начинает говорить снова. Не в силах совладать с собой, Исаги снова переводит взгляд на мужчину, словно думая, что если он будет смотреть достаточно пристально, то сможет разглядеть сквозь маску и добраться до него настоящего. «Считай это особой эксклюзивной скидкой. Для моего любимого клиента».   «Тут явно есть подвох, – обвиняет его Исаги, недоверчиво щурясь, пока его хватают за локти и поднимают на ноги с такой силой, что он тут же заносит это в свою мысленную я-не-могу-думать-об-этом-прямо-сейчас папку. – Это какая-то ловушка?»   «Хм...», – и снова к его лицу тянутся кончиком пальца. Исаги не может понять, что его шокирует больше: прикосновение к носу или слова: «Ты – ловушка для моего сердца».   Пять минут спустя Исаги оказывается под навесом у входа в закусочную, чувствуя себя ужасно уязвимым на открытом пространстве. Из-за непрекращающегося ливня на улице почти никого нет, а те, кто все же вышел, слишком сосредоточены на том, чтобы поскорее укрыться от дождя. Но Исаги все равно сомневается во всех своих жизненных решениях, вздрагивая от холодных брызг и жалея, что на нем нет плаща.    Он вернул его, когда они пожали друг другу руки, в честь заключения сделки – по настоянию Императора. Исаги подозревает, что тот просто над ним издевался.    «Можешь оставить себе. Мне нравится видеть тебя в моей одежде».   Он швырнул его в чужое лицо, чувствуя, что ему так жарко, что дополнительная одежда ему не понадобится, и зашагал вниз по лестнице.    Теперь, без плаща, ежась от дождя, Исаги изо всех сил старается не зацикливаться на том, что только что произошло или вот-вот произойдет. Он щурится, глядя сквозь мерцающую завесу дождя, которая расступается, пропуская простую черную машину, приближающуюся к нему. Машина подъезжает достаточно близко, чтобы Исаги разглядел едва различимую «8» в ряду цифр на номерном знаке, идентичную той, что он надежно спрятал в бумажнике в сумке, которую забрал из своего шкафчика. Автомобиль останавливается, и у Исаги есть еще полсекунды на раздумья, прежде чем он отбрасывает последние сомнения и, невзирая на холодный ветер, спешит к нему.    Внутри тепло и уютно, и Исаги вздыхает, устраиваясь поудобнее, но тут же напрягается: «А! Простите, я все намочил».   За рулем сидит парень, примерно такого же роста, думает Исаги, и телосложения, что и он сам. На голову у него низко натянута шапка, а лицо закрывает широкая маска, скрывающая почти все. Исаги не может увидеть большую часть его лица.   Водитель ничего не отвечает, просто прибавляет газу, и вот уже Исаги уносится прочь на неизвестном автомобиле, за рулем которого сидит незнакомый парень. Исаги недоумевает, как он вообще позволил втянуть себя в настолько несомнительную ситуацию.   Приближаясь к шоссе, парень нажимает на экран своего навигатора.    «А, адрес...» – Исаги называет ближайшую к его дому автобусную остановку. «Это должно быть достаточно безопасно», –думает он. Остановка находится недалеко от того места, где его однажды утром перехватил Император по пути на работу, так что неудивительно, что он живет неподалеку. На долю секунды он задается вопросом, есть ли смысл так тщательно скрывать свое место проживания, если он только что передал папку с документами, по которым при желании можно вычислить его место работы, а значит, этот парень и, возможно, его сообщники знают не об одной, а о двух его работах.    Кстати, о сообщниках…   «Э-э-э, – мямлит он. Они стоят в пробке, и Исаги слишком напрягается каждый раз, когда в такую погоду ему попадается на глаза светоотражающий жилет бедолаги-регулировщика, который направляет поток машин. Окна не тонированы, и человек, который ведет автомобиль, по крайней мере со стороны пассажира, мог бы сойти за особо бдительного таксиста, остерегающегося заразных пассажиров, но Исаги считает, что это, скорее всего, помогает ему оставаться незамеченным. В этих краях тонированные окна, скорее всего, привлекли бы больше внимания, а так он вполне мог сойти за обычного водителя Uber. – Ты… ты Восьмой?»   Ответа не последовало и Исаги чувствует себя ужасно неловко. Боже, он даже не видит, как выглядит этот парень. А вдруг это не та машина? А вдруг все это было частью тщательно продуманного плана по похищению или торговли людьми, и он вот-вот влипнет в еще более неприятную ситуацию, чем та, в которой он уже оказался? Даже если ему удастся сбежать, он не сможет опознать этого парня.    Та его часть, которая прокручивает в голове все возможные наихудшие сценарии, отделена от другой его части, той, которую он не хочет слишком пристально изучать, той, которая почему-то уверена, что Император не подвергнет его опасности. Наверное. Так ведь?   Боже, если бы он только мог услышать голос этого парня, может быть, ему не так хотелось бы при первой же возможности выброситься из машины. Прокашлявшись, он снова пытается заговорить.    «Или может быть… Твое кодовое имя… Волшебник?»   Парень реагирует мгновенно. По тому, как резко он поворачивает голову к зеркалу заднего вида, чтобы посмотреть на Исаги в отражении, тот понимает, что это рефлекторная реакция.    Всего на долю секунды, но Исаги понимает, что прав.    «Так и есть, да?» – продолжает Исаги. Его телефон, зажатый в руке, все еще открыт на последних вкладках поиска. Первая, поиск по изображению карты, ничего не дала, кроме разных шрифтов для цифр и парочки разных эмодзи. Значит ли это, что он был скрытым помощником, если его карту нельзя было найти? В прошлый раз он, кажется, координировал Императора… Исаги ввел в поисковик «8» и «Император» вместе, но ничего примечательного не нашел, а по запросу «номер 8 и карта Таро» быстро просмотрел ссылку на карту «Сила». Есть некоторая путаница с нумерацией карт в зависимости от колоды, и это немного сбивает с толку по сравнению с тем, насколько точной и неоспоримой была карта «Император». Исаги продолжал листать, пока не наткнулся на один конкретный результат – восьмерку, лежащую на боку. Он наугад ввел запрос:   «Знак бесконечности на картах Таро»   Около 2 450 000 результатов (0,27 секунды)   Волшебник (карта Таро)   «…На картах Уэйта изображен маг с символом бесконечности над головой и поясом уробороса, которые символизируют вечность. [...]»   Устроившись поудобнее, Исаги чувствует себя немного лучше после удачного расследования в ситуации, где он так мало знает. Он открывает телефон, чтобы еще раз прочитать описание карты «Волшебник»: «Звучит круче, чем «Император» в любом случае».   Он вздрагивает, услышав, как парень фыркает. Это настоящее фырканье, совсем как у человека.    У него что, нет устройства для изменения голоса?!    «Ему бы не понравилось, если бы ты так сказал».   Звук хриплый, но немного комичный, как будто кто-то с более легким и чистым голосом пытается звучать грубо и низко.    «О, я уверен, что ему бы не понравилось», – у Исаги мелькает тревожная мысль о том, что в следующий раз надо будет обязательно сказать ему это лично.    В следующий раз. Как будто он уже знает, что будет еще одно рандеву.    «У нас есть незаконченные дела, конечно, мы еще увидимся», — рассуждает Исаги, с трудом веря в свои слова.    «Ты должен сказать ему, в следущий раз».   На долю секунды Исаги охватывает паника: а вдруг Волшебник и правда «волшебник» и способен читать его мысли?    «Эм–»   «Он очень... чувствителен к тому, что ты о нем думаешь».   Что... что на это может ответить Исаги? Что он должен сказать?    Все, что Исаги может слышать, это шум дождя и приглушенный скрежет дворников по лобовому стеклу.    И слова, обращенные к нему, о которых он старался не думать.    «Ты важен для меня».   «Для меня важно, чтобы ты мне верил».   И прямо перед тем, как он ушел, сегодня вечером...   «Я позабочусь о том, чтобы ты больше никогда не смотрел на меня с сомнением, – Исаги почувствовал, что на его лице отразилось замешательство, и Император, должно быть, тоже это заметил, потому что прошептал, прижимаясь кожей перчатки к его лицу – Дело в этом, да? Вот почему ты был так расстроен в ту ночь в переулке».   Одно дело – слышать такие слова из-под непроницаемой маски.    Совсем другое дело – услышать их такими, без преграды в виде голосового модулятора, от человека, который знает этого мужчину. От кого-то, кто подтверждает его существование не как призрак идеи, которым он является в обсуждениях на форумах и теориях заговора Рео, а как нечто гораздо более реальное, как… человека.   Потому что Исаги все чаще думает о нем именно так. Не как о концепции, не как о каком-то существе, а как о человеке, скрывающимся за внешним блеском. Как о человеке, который дразнит его и говорит быть осторожнее по пути домой, и который, каким-то образом, всегда прикасается к нему. И прежде чем Исаги успевает себя остановить, в его голове проносится предательская мысль, чувствует ли он такое же притяжение, когда они вместе, и не разочаровывается ли из-за преград, которые всегда стоят между ними, как бы близко они ни были друг к другу.    Кто он такой, когда светит солнце, а на нем нет шлема и плаща? Как эти люди вообще познакомились друг с другом? Сколько у него ещё сообщников? Зачем они это делают? С чего они начали?    И почему из всех жителей этого города он продолжает нарушать собственные правила именно ради него?    Ему дали ответ или, по крайней мере, тот ответ, который Император хочет, чтобы он знал.    То ли Исаги действительно поверил ему, то ли ему так сильно этого хотелось, что он перестал видеть разницу?    Им требуется еще полчаса, чтобы добраться до главной улицы, где Исаги попросил его высадить. Большую часть пути они едут молча. Исаги настороже: он следит за тем, куда едет машина, мысленно прокладывая маршрут – инстинкт самосохранения заставляет его быть начеку, на всякий случай. Другая его часть погружена в свои мысли, потеряна где-то в городе вместе с одинокой, напуганной девушкой и человеком, сотканным из тайн, мелькающих в ночи. Он не сразу реагирует, когда водитель отстегивает  ремень безопасности и оборачивается, чтобы передать ему что-то.    Это зонт.   «О, я не думаю, что мне это понадобится», – Исаги выглядывает в окно: ливень превратился в изморозь. Если бы не капли, время от времени падающие на стекло, он бы и не заметил, что дождь все еще идет.    «Возьми, – Восьмой протягивает ему зонт. – Мне строго-настрого приказали отдать его тебе, – Видя, что Исаги колеблется, он добавляет, – Если ты этого не сделаешь, он будет невыносим». Это так странно, слышать, как о нем говорят в таком тоне, как о человеке, которого... знают настолько, насколько Исаги не может, и ему все труднее притворяться, что он не хочет узнать его получше.    «...Эй, – удается выдавить Исаги, берясь за ручку зонтика, немного колеблясь. – Он же не ... летает по крышам в такую погоду, да?»   Он спросил это у самого Императора.    «Снаружи ничего не видно, и на тебе нет защиты для глаз или чего-то еще в этом роде, и я просто… Почему ты опять смеешься?!»   В ответ он слышит жужжащее механическое мурлыканье: «Ты волнуешься за меня, дорогой?»   «Ты можешь попасть в аварию, летая вслепую!»   «Что ж, мне придется быть особенно осторожным, да? Теперь, когда я знаю, что ты будешь за меня переживать».   Восьмой по-прежнему держит зонт за купол, а Исаги – за ручку. В темноте не видно, но ему кажется, что парень всматривается в его лицо, и Исаги хочется, чтобы в кое-то веке, он не был в неведении в данной ситуации.    «С ним все будет в порядке… у него есть и другие способы передвижения, – легкомысленно отвечает он. Исаги был прав: настоящий голос Восьмого должен быть легким и чистым. Это заметно даже сквозь попытки Волшебника его замаскировать, как будто он не привык этого делать. – Но он будет на седьмом небе от счастья, когда узнает, что ты спросил».   Жар прихлынул к его лицу: «Тебе обязательно мне это говорить? – Иронично, что Исаги, который всегда хотел знать больше, теперь жалеет об этом. Что прикажете ему делать с информацией о том, что они говорят о нем? Что ему делать с тем, что он говорит о нем так, что Восьмой легко предугадывает его реакцию? – Разве это не нарушает некий кодекс конфиденциальности для вас?»   Смех. Настоящий смех. Исаги моргает. Звук не замаскирован, но он тихий, что раздражает.    Его смех звучит мило. Этого слова Исаги никак не ожидал услышать в своих мыслях ни в каком контексте, ни в каком виде.   «Когда дело касается тебя, он перестает быть скрытным. Он делает, что хочет, а моя работа – помогать ему в этом. Давай, возьми зонт и постарайся поскорее оказаться «в тепле и сухости», как только вернешься домой. Это его слова».

__________

Несмотря на все меры предосторожности, которые он предпринимает: обжигающий душ сразу по возвращении домой, ромашковый чай, который Рео купил ему после того, как Чигири отругал его за зависимость от кофеина, на следующее утро он просыпается с заложенным носом и першением в горле.    Исаги стонет, чувствуя себя так, будто пока он спал, кто-то заменил все его мышцы на бревна. Он с трудом протягивает руку, которая внезапно стала весить тяжелее коробок с продуктами, которые он без труда таскал в закусочной, чтобы взять телефон.    В новостях ничего нет, подтверждает он, бегло просматривая заголовки. Подумать только, с прошлой ночи до утренних новостей прошло всего несколько часов. Он даже не уверен, какой именно подход выберет Император, и отказывается вмешиваться в его методы.    Он еще несколько секунд лежит в постели. Голова как ватная, все тело ноет, как будто накануне он взобрался на гору. Простуда – это еще полбеды, но мысль о том, чтобы тащить свое вялое тело через весь город на работу и сидеть в офисе, притворяясь, что накануне он не совершил ничего противозаконного, невыносима. Она давит на него, как физический груз, вдавливая его в матрас.   В конце концов ему приходится написать и в юридическую фирму, и в идзакая, чтобы отпроситься по болезни. Ему не по себе от мысли о том, что он пропустит работу на следующий день после того, как совершил нечто серьезное, что может обернуться против него. Но когда он встает, гравитация начинает давить на него с удвоенной силой, и ему приходится упираться в стену, чтобы не упасть, Исаги понимает, что выбора у него особо нет.    я же тебе говорил, я ГОВОРИЛ что так и будет >:(    ты никогда не понимаешь что перетрудился пока не заболеваешь    я рассказываю твоей маме >:(    и скоро приду с едой и лекарствами    И ЛУЧШЕ БЫ ТЕБЕ ОТДОХНУТЬ >:((((((((   Он отвечает Бачире, что ему не нужно ничего из этого делать, что с ним все в порядке, и это просто из-за дождя. Исаги всегда волнуется, когда его друзья приходят в эту часть города, где все меняется с заходом солнца. Не помогает и то, что сейчас он чувствует себя совершенно беспомощным, и, несмотря на все свои умственные способности, в глубине души боится, что Бачира поймет, что что-то не так, просто взглянув на него.   Однако часть его, оставшись наедине с собой и погрузившись в воспоминания о событиях предыдущего дня и всего, что к ним привело, думает, что, возможно, он даже благодарен за эту компанию.    Обычно он не чувствует себя одиноким в своей однокомнатной квартире. У него просто нет на это времени. Он уходит из дома еще до того, как солнце полностью встает, и возвращается только тогда, когда оно вот-вот завершит очередной полный цикл движения по небосводу. В квартире он в основном спит, убирается и ухаживает за растениями. Тут он выполняет свое домашнее задание и наспех разогревает еду из остатков, которые приносит из идзакая или из ланч-боксов, купленных на ходу в круглосуточных магазинах.    Сегодня, когда Исаги бредет к дивану в своей крошечной LDK-квартире в жилом комплексе, ему кажется, что она намного больше, чем есть на самом деле. Он так отвык бывать здесь в такое время суток, и еще больше отвык от того, что он все еще не ушел. Это может быть опасно, думает он, вспоминая сюрреалистичные события прошлой ночи, когда его не отвлекают ни занятия, ни работа, ни друзья.    Без дождя, который пробирает до костей, без теней, застилающих обзор, это слишком... много. Он чувствует себя на взводе и не может отключиться, хотя, по хорошему, должен бы. Он ощущает накопившееся за дни, предшествовавшие этому событию, беспокойство и стресс, которые обрушиваются на него теперь, когда он сделал что-то с этим, и все это наваливается на него разом. Исаги просто так по-человечески устал.   Он чуть не заснул прямо так. Ему приходится собрать всю свою волю в кулак, чтобы оторваться от дивана, дотащиться до мини-кухни и вскипятить воду для чая. Исаги осматривает пустой холодильник. Он не любит, когда в холодильнике много продуктов, потому что ему больно выбрасывать то, что начинает портиться, если он не успевает это съесть. Но сейчас два унылых ломтика белого хлеба в упаковке, нетронутый контейнер с натто, который он получил с едой на вынос Бог знает когда, и одинокая банка тунца тоже не слишком-то соблазнительны. Тем не менее ему нужно поесть. Где-то у него есть рамен, а теплый суп – самое то для его саднящего, больного горла. Может, он добавит туда еще и тунца.   Пока закипает вода, Исаги, выходя на балкон, раздумывает, что делать с мокрой одеждой, которую он вчера вечером снял с себя и бросил на пол в ванной. Мысль о том, чтобы спуститься в подвал прямо сейчас, неприятна, но он терпеть не может, когда одежда начинает пахнуть затхлостью после того, как отсыреет за ночь. Может, стоит просто повесить ее на балконе, чтобы она просохла на солнце, а потом, когда ему станет лучш–   «...Йоичи?»   Исаги щурится от яркого дневного света, который, словно начищенное после вчерашнего дождя стекло, режет глаза.  На балконе напротив стоит Майкл Кайзер и смотрит на него.   До Исаги доходит, что сейчас, в мятой одежде и с растрепанными волосами, он, наверное, похож на ночного зверя, застигнутого за рытьем в мусоре.    «Ух, доброе утро», – говорит он, или пытается сказать, потому что на самом деле из его рта вырывается едва различимый хрип.    Кайзер на другом балконе начинает хмуриться: «Ты заболел».   «Да нет, просто... вчера попал под дождь».   «Ты принимал какие-нибудь лекарства? Ел что-нибудь?»    «Эм, я как раз собирался поесть...»   «И что ты будешь есть?»   Кайзер склонил голову набок, его взгляд был ясным и пристальным, и Исаги охватило странное чувство дежавю.    «Гхм, – смущается Исаги, не зная, хочет ли он признаться в этом, потому что понимает, насколько жалко это прозвучит. Но в последнее время он так часто врет, что физически не может выдать еще одну ложь, – ...рамен».   «Йоичи», – Он никогда раньше не видел, чтобы его сосед выглядел таким серьезным.   «Нет, я понимаю, – поспешно объясняет Исаги. – Я просто еще не сходил за продуктами, и у меня почти ничего нет. Я куплю что-нибудь нормальное, когд–»   Кайзер перебивает его на середине фразы – он уже возвращается в свою квартиру и кричит: «Жди там. Я сейчас приду».   Что ж, на это Исаги не рассчитывал. В панике он едва успевает натянуть одноразовую маску на нос и рот и распахнуть балконные двери, чтобы проветрить помещение на случай, если он принес домой что-то заразное, как на пороге появляется Майкл Кайзер в повседневной майке, открывающей больше татуировок, чем Исаги когда-либо видел, с волосами, собранными в хвост. Он элегантно снимает обувь – Исаги и подумать не мог, что такое возможно – держа в руках один из тех многоразовых пакетов для продуктов, которые продают на кассах в супермаркетах.   «Я не знал, что у тебя есть, поэтому взял всего понемногу», – объясняет Кайзер, как будто это хоть немного проясняет ситуацию для Исаги, которому теперь приходится быстро привыкать к присутствию соседа-немца, который до сих пор обитал в основном в прачечной и на соседнем балконе.    Он здесь выглядит так же неуместно, как и модная кофемашина, занимающая половину его кухонной стойки, спасибо Рео. В голове Исагр снова мелькает вопрос, почему Кайзер решил жить здесь. Но он не успевает об этом подумать, потому что немец уже высыпает содержимое своей сумки на кухонную стойку, и Исаги видит морковь, картофель, целую красную луковицу…    «Подожди, подожди, подожди, что ты делаешь?» Кайзер наклоняет голову в его сторону. О Боже, он все еще в очках.    «Собираюсь готовить».   Он категорически отказывается слушать протесты Исаги о том, что ему это не нужно, что он точно, точно сможет сходить за продуктами, как только поест и примет лекарство, что на самом деле он не так уж и болен, и Кайзер просто усаживает Исаги на диван и смотрит на него, когда тот не может подняться обратно.   «Мне так неловко, – продолжает ныть Исаги. Боль в горле немного утихла, потому что Кайзер поставил перед ним кружку с теплой водой с имбирем и медом, которые он тоже принес с собой на всякий случай, – может, я хоть чем-то могу помочь?»   «Ты можешь помочь, просто посидев спокойно и отдохнув, – говорит Кайзер, хозяйничая на его кухне. Он попросил Исаги показать, где у него кастрюли и сковородки, и достал овощерезку, о существовании которой Исаги даже не подозревал. Это одна из тех вещей, которые привезла с собой его мать. На Кайзере фартук Исаги с вышитым на нагрудном кармане омаром, и этот образ слишком… слишком для его полубезумного сознания. – Серьезно, Йоичи… когда ты в последний раз отдыхал?»   «Я в порядке, – настаивает Исаги, но его голос звучит сонно и совершенно неубедительно. Он поворачивается на диване, чтобы видеть, как Кайзер умело нарезает лук и морковь мелкими кубиками. Это несправедливо впечатляет. – Мне так неловко, что тебе приходится обо мне заботиться...»   «Ты не заставляешь меня, – замечает Кайзер с той полуулыбкой, которая со временем стала привычной для Исаги. – Если я правильно помню, я сам вломился в твою квартиру и теперь занимаю твою кухню. Это всего лишь суп, и он будет готов максимум через двадцать минут».   «А что, если ты тоже заболеешь? Я не хочу тебя заражать…»   «Ты не кашляешь и не чихаешь, я не думаю, что это что-то заразное».   «Но все же я–»   Кайзер начинает подходить к дивану, и Исаги поспешно надевает маску, которую снял, чтобы отпить имбирного чая, обратно на нос, когда Кайзер оказывается прямо перед ним. Немец нависает над Исаги, заставляя его вжиматься в подушки дивана. Как будто физическое расстояние защитит Кайзера от микробов.   И он действительно, должно быть, в полубреду, потому что, когда чужая рука тянется к его лицу, Исаги замирает и забывает, где находится.    «У тебя жар», – констатирует Кайзер, положив ладонь на лоб Исаги. Он совершенно не подозревает, что жар, скорее всего, вызван тем, что Исаги ожидал ощутить прикосновение кожи к своему подбородку. Он не знает, как реагировать на это, а также на глухое биение своего сердца, которое замедляется в предвкушении. «Но я не думаю, что у тебя температура или что-то в этом роде». «Пожалуйста, помой руки!»   Кайзер смеется над ним: «Разве тебе не трудно дышать с этим на лице?»   Так и есть. Исаги тяжело дышит, потому что у него заложен нос: «Я не хочу, чтобы ты заболел».   «Я редко болею, – и тут Исаги едва не вздрагивает от прикосновения чужих пальцев к его уху. Кайзер аккуратно поддевает маску, и она спадает с лица Исаги. – Но с твоей стороны очень мило беспокоиться. Жаль только, что ты не так сильно беспокоишься о себе, как о других».   «Кайзер, – хнычет он, и его гнусавый голос звучит особенно жалобно. Он хочет потянуться за маской, которая сейчас в руках у Кайзера, но ни одна из его конечностей не слушается сигналов мозга. – Маска… Я имею ввиду, что мне было бы лучше, если бы я ее надел...»   «Мне было бы спокойнее, если бы ты мог дышать нормально, – ворчит Кайзер, а затем кладет свои большие руки ему на плечи и усаживает его поудобнее на диван. – Кроме того, мне нравится видеть твое лицо, когда ты говоришь».   Он не знает, какое выражение сейчас у его лица, но Кайзер приподнимает бровь, то ли забавляясь, то ли задавая вопрос. Он по-прежнему почти нависает над Исаги, упираясь руками ему в плечи. Его глаза за стеклами очков такие ясные, красивого голубого оттенка: «Ммм?»   «Ничего, – тихо бормочет Исаги и откидывается на подушки дивана, чувствуя тепло за ушами, ощущая тяжелое биение сердца в груди и тысячу мыслей, маячащих у него голове. – Мне… тоже нравится видеть лица людей, когда они разговаривают».   Кайзер не настаивает. «Отдохни», – говорит он ему еще раз и возвращается на кухню.    Исаги понимает, что его тщетные попытки хоть как-то помочь Кайзеру на кухне, так как кое-кто упрямо требует оставаться на месте, обречены на провал. И поэтому он осознает, что, возможно, забыл как это делать. Отдыхать. Когда он в последний раз был совершенно расслаблен, когда ни одна забота или тревога не терзала его мозг.    Он пьет теплый имбирный чай, медленно смакуя его и наслаждаясь теплом, которое успокаивает першение в горле, и паром, обволакивающим его лицо без маски. В какой-то момент подходит Кайзер, включает телевизор на минимальной громкости, и Исаги не замечает, как начинает погружаться в царство Морфея, балансируя между сном и бодрствованием.    Это такое знакомое, уютное место, навевающее ностальгию: фоновый гул какого-нибудь дурацкого мультика, который ему нравился в детстве, ритмичный «тук-тук-тук» ножа по разделочной доске и щелчки плиты. Постепенно в квартире Исаги начинает распространяться теплый запах чего-то ароматного и вкусного, от чего у него урчит в животе, пока он балансирует в этом промежуточном состоянии, когда осознает, что находится в своей квартире, но в то же время где-то еще, где все менее... материально. Это ощущение…   Ощущение, что ты... дома. Что ты в единственном месте, куда всегда можешь вернуться и где чувствуешь себя в безопасности, где о тебе заботятся и где тебя безоговорочно любят. Что ты засыпаешь на диване с включенным телевизором, пока твоя мама суетится на кухне, пытаясь приготовить что-нибудь горячее, потому что ты пришел домой промокший после футбольного матча с друзьями и переживаешь только о том, что можешь заболеть, а завтра контрольная. Что на следующий день твой отец пишет в школу письмо с просьбой разрешить тебе написать ее  позже, пока ты сидишь за столом, закутавшись в одеяло, мама измеряет тебе температуру, а друзья приходят после школы с домашними заданиями, пудингом, мангой и играми. Они заставляют тебя почти забыть о том, как тебе было плохо и одиноко, пока ты лежал в постели, не зная, чем себя занять, и думая только о том, как тебе нехорошо.    Какое же это теплое, волшебное чувство. Обыденные, повседневные поступки становятся особенными благодаря заботе, которую люди проявляют по отношению к тебе.   Когда Бачира настаивает, чтобы Исаги писал ему, когда возвращается домой, в какое бы время это ни было, и когда он ругает его на следующий день, если тот забывает. Когда Чигири не ложиться спать, пока Исаги возвращается домой поздно вечером, разговаривая с ним по видеосвязи, просто чтобы он не оставался один. Когда Кайзер готовит так, что запах его стряпни пропитывает дом Исаги и согревает изнутри, прогоняя холод, который он ощущал прошлой ночью, еще даже не пробуя блюдо на вкус.   Когда у входа в квартиру стоит зонт, с которого капает дождевая вода на полиэтиленовый пакет, подставленный Исаги, чтобы собрать ее. И когда он до сих пор ощущает тепло, вспоминая тяжелый, на удивление удобный плащ, укрывавший его, пока он делился своими тревогами и уходил с легким сердцем. В его расслабленном, полубессознательном состоянии он не может этого отрицать.    Может быть, дело в этом, думает Исаги. В момент, когда он был на грани, он не осознавал, как сильно ему хотелось, чтобы рядом был кто-то, с кем он мог бы разделить свои тревоги, кто-то, к кому он мог бы обратиться за помощью. Может быть, дело в том, что этот человек в маске – единственный, кто знает Исаги таким, какой он есть на самом деле, знает о его безрассудстве, упрямстве и неумении отпускать. Тот, кто может принять его таким, какой он есть, таким, каким он не может перестать быть.    И, может быть, именно поэтому ему так сильно хочется довериться Императору.    Так сильно, что голос в его голове уже не кричит о том, что он не знает этого человека, а задается вопросом, кто же он такой.    Исаги возвращается в реальность и снова видит перед собой ясные голубые глаза.    В нос ударяет концентрированный аромат чего-то божественно вкусного. Исаги приходит в себя и вспоминает, где находится. Он понимает, что Кайзер протягивает ему тарелку с супом.    «Извини, что разбудил, – говорит Кайзер, убеждаясь, что Исаги крепко держит миску, прежде чем отпустить ее и сесть рядом с ним. – Но тебе нужно поесть».   Тарелка обжигающе горячая, приятно согревает ладони Исаги. Он делает первый осторожный глоток, не обращая внимания на предостережения Кайзера быть осторожнее и не обжечь язык.    От вкуса этого блюда он чуть ли не плачет.   «Это так вкусно, черт возьми», – Исаги почти утыкается носом в тарелку, словно пытаясь вдохнуть весь аромат, пока суп не остыл.    Он слышит, как Кайзер смеется: «Это вариация немецкого блюда – картофельного супа».   «О Боже», – с наслаждением стонет Исаги, тая от удовольствия и отправляя в рот все новые и новые ложки супа. Благодаря картофелю суп получился гуще, чем те, к которым он привык, и в нем чувствуется чеснок. Исаги наслаждается каждой ложкой, вспоминая все, что узнал о сочетании вкусов умами в закусочной. Тепло приятно согревает горло, смягчая першение, и он почти растекается по дивану, чувствуя, как оно согревает его изнутри.   «Что ж, если ты все еще чувствуешь вкус, значит, ты, скорее всего, не настолько болен», – поддразнивает его Кайзер. Исаги не в себе: он еще не до конца отошел от сна, болезни и переутомления, иначе он бы смутился из-за того, что парень с таким удовольствием наблюдает, как он ест, сдерживаясь меньше, чем обычно. Это ощущение странно знакомо. Может быть, из-за того, что они все чаще проводят время вместе, а может, из-за навязчивых воспоминаний о сне Исаги, детали которого он сейчас не может вспомнить, кроме ощущения, что он вернулся домой, в Сайтаму. Даже Кайзер, сидящий рядом с ним в расслабленной и непринужденной позе, кажется ему знакомым в этом туманном состоянии, хотя немец впервые оказался в его квартире.   «А ты не будешь есть?» – спохватывается и спрашивает Исаги, съев почти две трети миски.   «А? Нет, все в порядке, но если хочешь добавки, то вот, бери».   Исаги знает, что ему захочется добавки, но все же...  «Возьми и себе. Пожалуйста? Мне будет неловко, если я буду есть один».   Он имеет в виду именно это. Исаги наблюдает за тем, как Кайзер, моргая, всматривается в его лицо, и задается вопросом, какое у него было выражение лица, когда сосед слегка встряхивает головой.    Кайзер берет еще одну тарелку для себя, когда уходит за добавкой для Исаги, возвращаясь со стаканом воды и упаковкой обезболивающих подносе, который он откуда-то достал.   «Спасибо, – бормочет Исаги, наверное, уже в восемнадцатый раз. Он сытно поел, согрелся и, запивая лекарство, говорит. – Это было очень, очень вкусно, Кайзер. Большое тебе спасибо».   Немец отмахивается от его благодарности и вместо этого говорит: «Я уже говорил тебе, что ты можешь звать меня Майклом».   «Да, но я... мне трудно!» «Мы можем потренироваться, – мягко произносит Кайзер, соприкасаясь с ним коленями. Теперь он сидит ближе, чем изначально. – Когда ты называешь меня по фамилии, это звучит слишком официально».   «Эм–»   «Или можешь сократить, если так проще. Как насчет Мики? Это милое прозвище».   При упоминании прозвищ мысли Исаги на долю секунды уносятся куда-то далеко, и он тут же испытывает противоречивые чувства из-за того, как легко это происходит.    «Уверен, ты здесь столкнулся со многими, кому сложно произнести твое имя», – говорит Исаги. Кайзер с самого начала называл его по имени, и они буквально только что вместе поели: Кайзер ухаживал за ним, пока он в основном спал и наслаждался супом. Он думает, что, возможно, с европейской точки зрения это дает право на обращение по имени, хотя, когда он представляет, как пробует произнести  эти слоги, они все равно кажутся ему чужими.   «О, постоянно, – Кайзер пожимает плечами и слегка взъерошивает волосы, устраиваясь поудобнее на диване. Исаги делает вид, что не замечает, как напрягаются его бицепсы от этого простого движения. Его плечи почти такие же широкие, как– Йоичи, остановись. – Но большинство людей просто называют меня Кайзером».   «О. А что насчет одноклассников и коллег?»   «Есть только один… коллега, который называет меня Майклом, – говорит Кайзер, снова откидываясь на спинку стула и глядя на Исаги не моргая. – Но он тоже немец, так что ему не привыкать. Я не настолько близок со многими здесь, чтобы обращаться к ним по имени».   Это удивляет Исаги: «Серьезно? Я думал, ты уже давно в Японии».   «Да, уже около четырех лет. Но, хм, скажем так, я не особо общительный?».   Исаги не может отрицать, что Кайзер с первого взгляда производит такое впечатление. Он держится с непринужденной элегантностью, которая приковывает внимание даже без его ярких особенностей: золотистых волос, подведенных красной подводкой глаз, из-за чего их голубой цвет становится еще ярче, суровых линий подбородка и скул, а также эффектных татуировок.    Но в то же время это тот самый парень, который подшучивает над Исаги из-за его трепетного отношения к растениям, но тем не менее проверяет их, пока Исаги дремлет, и выливает лишнюю воду, скопившуюся в некоторых горшках из-за дождя на улице, потому что Исаги уже рассказывал ему о гное, который возникает из-за избытка влаги. Который носит в карманах закуски, которыми он с радостью делится с Исаги, когда они случайно встречаются в прачечной или у лифта. Который добр и терпелив, когда слушает, как Исаги рассказывает о работе, жизни и людях. Который просто взял дело в свои руки и позаботился о жалкой беспомощной тушке Исаги.   Он указывает на это, и Кайзер смеется. Его плечи, обнаженные до самых лямок майки, подрагивают в такт движениям.    «Но я не собираюсь делать это для всех подряд».    «Готовить для людей?»   «Готовить... заботиться о ком-то, – Кайзер все еще улыбается, все той же едва заметной улыбкой, но его взгляд тверд, и от этого взгляда Исаги вытягивается по струнке. – Я не стремлюсь заботиться о других так, как это делаешь ты».   «О».   «На самом деле меня редко это волнует. Лишь очень, очень мало человек мне небезразличны, – продолжает Кайзер, и в его словах, в том, как он приковывает взгляд Исаги, есть какое-то значение, будто он хочет, чтобы тот читал между строк. – Так что я не знаю, прав ли ты в том, что я добр или терпелив. На самом деле я довольно эгоистичен».   Несмотря на то, что Исаги был сам не свой, и лекарства уже начали действовать, затуманивая его разум, он не упускает из виду подтекст сказанного. Друзья постоянно упрекают его в том, что он туго соображает в вопросах романтики, но даже он не может не заметить, как Кайзер с ним флиртует. Впрочем, он списывает это на его натуру. И вот сейчас мужчина, сидящий на диване всего в нескольких сантиметрах от него, говорит ему, что те его стороны: заботливые, милые, игривые, которые он узнал – это не те стороны, которые видят в нем другие.   «Я думаю… – медленно произносит Исаги, тщательно подбирая слова, чтобы выразить свои мысли. Голова у него кружится от обезболивающих, – я думаю, что забота о людях… по своей сути… эгоистична. Я думаю, нужно быть немного эгоистом, чтобы волноваться о ком-то настолько, чтобы начать действовать. Потому что ты… не можешь вынести мысль о том, что тому, кто тебе дорог, может быть… больно, грустно, плохо или больно. И возможность сделать этот выбор, проявить заботу, даже если речь идет об одном человеке... я думаю, это все равно... выбор в пользу доброты».   На некоторое время наступает тишина, и Исаги с трудом разлепляет веки под их тяжестью.   Кайзер тихо посмеивается: «Это очень щедрая оценка».   «Может быть», – бормочет Исаги. Может быть, это глупо, или наивно, или просто принятие желаемого за действительное, вызванное желанием найти в себе доброту, найти хорошее, способность к нему в других. Верить, что его выбор – прятать секреты, которые он хранит подальше от близких с чувством вины, которое давит на него и терзает его изнутри – это тоже проявление доброты. Его эгоистичное стремление не отплатить им за заботу своей беспечностью, не причинить им боль той частью своей натуры, которую он не может подавить или растоптать.    По мере того как сонливость мягко окутывает Исаги и начинает утягивать его, он понимает, что, возможно, ему все равно, наивен ли он сейчас. Возможно, он эгоистично определяет доброту так, как ему выгодно. Это придает смысл его решениям и решениям других людей, когда дело касается его. Мысли Исаги возвращаются к милой улыбающейся девушке с фотографии, которую он никогда не видел, но ему начинает казаться, что он ее знает. «Но это не имеет значения... если оно поможет. Даже одному человеку. Всего одному человеку, который одинок и... борется... один добрый поступок может все изменить».   Конец его фразы заглушает громкий зевок. У Исаги хватает здравого смысла прикрыть рот, чтобы Кайзеру не пришлось смотреть на то, что вряд ли можно назвать приятным зрелищем. Но когда он опускает руки, его сердце сжимается от... выражения лица Кайзера.   Что-то странно открытое, мягкое.    Что-то близкое к нежности, близкое к любви.    Его мозг вяло пытается ожить, пока он изо всех сил пытается удержаться на плаву и осмыслить происходящее, связать это с другими проявлениями его отношений с этим человеком: очаровательным, милым и игривым, добрым мужчиной с красивой улыбкой, который должен был бы стать идеальным кандидатом, в которого он мог бы влюбиться. Мог бы, если бы только позволил себе. Но его тянет назад, словно буксиром, и Исаги беспомощно гребет против течения, а Кайзер тихо посмеивается и говорит ему:   «Все в порядке, можешь спать».   «Но–»   «Поговорим об этом позже».   Это его немного успокаивает, потому что в глубине души он понимает, что это очень, очень важно. Он начинает дремать и думает, что, должно быть, уже далеко от реальности, потому что ему кажется, как кто-то говорит: «Отдыхай, ангел», и Исаги вырубается.

__________

Ему снится, как трескается гладкая маска и появляется полуулыбка. Как согревает накидка, от которой едва уловимо пахнет розами.   Запах не исчезает, когда его сознание начинает всплывать на поверхность, словно выныривая из-под воды. Голоса сначала кажутся нереальными, как во сне, потому что их сочетание не имеет смысла.   «...кстати, он Овен. Что очень соответствует его характеру, и имени тоже. Йоичи. Номер один».   «Ему это действительно подходит».   «Это так, не правда ли? К тому же это сочетание имен его родителей, что до боли мило. Его родители очаровательны, тебе стоит с ними познакомиться».   «...Бачира?»   Рядом с ним на мгновение вспыхивает черно-желтое пятно, а затем его лучший друг оказывается прямо перед ним.    «Исаги! – восклицает он и прикладывает руку ко лбу. – Слава Богу, у тебя по-прежнему нет температуры! Мы купили еду, но не смогли понять, какие лекарства тебе нужны, так что, думаю, Рео взял всего понемногу? На все случаи жизни. Как ты себя чувствуешь?»   Он чувствует себя... лучше, понимает Исаги. В отличие от прошлой ночи и мутного утра, сейчас он чувствует себя отдохнувшим: туман в голове рассеялся, как будто он больше не давит на череп, пытаясь вырваться наружу.    «Лучше», – хрипит Исаг и думает, что на этот раз его голос звучит хуже, чем на самом деле.    «Хорошо», – Бачира слегка улыбается ему, и Исаги понимает, что его друг стоит на коленях рядом с диваном, на котором он спал. За его плечом он видит два стула из своей кухни, стоящие напротив маленького журнального столика. На одном из них сидит Кайзер. Он уже готов развернуться, подумав о том, что Кайзер остался пока он спал, судя по свету, до самого вечера, но тут замечает, что улыбка Бачиры становится шире и превращается в ухмылку: «Вижу, кто-то очень хорошо о тебе заботился».   «А, да, – Исаги заставляет свой мозг выдать нужные команды, чтобы сесть, и в этот момент понимает, что кто-то накрыл его одеялом. «Это не мое одеяло», – смущенно думает он и чувствует легкий цветочный аромат. – Ты, наверное, уже познакомился с моим соседом, эм... это...»   «Да, мы уже познакомились! – радостно говорит Бачира, усаживаясь на освободившееся место рядом с Исаги. – Хотя я был очень удивлен, когда дверь открылась и на пороге появился высокий светловолосый мужчина с татуировками, совсем как говорил Рин-тян–»   «Бачира!»   «Но потом я понял, что это тот самый милый сосед. А еще, оказывается, что он накормил тебя и дал обезболивающее. И посмотри, – Бачира обхватывает лицо Исаги обеими руками, – теперь ты почти не похож на приведение!»   «Я в порядке, я же говорил, что со мной все будет в порядке, – изо всех сил сдерживаясь, чтобы не захныкать, Исаги вырывается из рук Бачиры, смущенный и напуганный блеском в его глазах, который никогда не сулит ничего хорошего. – Как... давно ты здесь?»   «Хм? О, я пришел минут пятнадцать назад или около того».    Он рассказывал Кайзеру о моем знаке зодиака и о моих родителях всего через 15 минут после знакомства с ним?!   Исаги в ужасе смотрит на Кайзера, который...    Едва сдерживает улыбку. Его глаза блестят.    Это выглядит настолько игриво, что Исаги хочется выброситься в окно.   «Я не хотел так засыпать, – виновато начинает Исаги, пытаясь нащупать телефон, который, должно быть, затерялся в подушках дивана и понимая, что проспал где-то два или три часа. – Прости, тебе не стоило оставаться, я–»   «Все в порядке, не переживай», – уверяет его Кайзер и начинает вставать. Исаги не знает, что делать с внезапным замиранием сердца, которое он ощущает, понимая, что Майкл вот-вот уйдет, или с острым чувством вины, которое тут же возникает. Ну и черт с ним. «Тебе нужно было отдохнуть, и я хотел убедиться, что у тебя нет температуры. Пока ты спал, я кое-что сделал по работе».   Работа... Исаги не видел, чтобы Кайзер приносил с собой ноутбук или что-то в этом роде. Но, с другой стороны, он почти уверен, что это одеяло, тонкое, как паутинка, принадлежит Кайзеру, и он не знает, когда оно появилось в его квартире.    «Хорошо, — немного растерянно отвечает Исаги, потому что что еще он может сказать? Возможно, он бы что-нибудь придумал или поддался бы искушению сказать то, что хочет, если бы не заметил, с каким пугающим интересом Бачира наблюдает за их разговором.    Кайзер собирается уходить: в какой-то момент он перелил остатки супа в контейнеры из-под еды и убрал их в холодильник. В этот момент Исаги снова начинает благодарить Кайзера, чтобы тот знал, что он не шутит и парень смеется так, что Исаги чувствует себя смущенным, потому что...    «Он по уши в тебя влюблен!» – говорит Бачира так громко, что Исаги в ярости шикает на него. Они немного задержались у двери, и Бачира вернулся с таким блеском в глазах, что Исаги начал нервничать. Он уже боится спрашивать. – Типа, так сильно в тебя влюблен». «Прекрати, – слабо бормочет Исаги. Он не думает, что его друг неверно истолковывает ситуацию, не думает, что тот совершает ошибку, придавая слишком большое значение поступкам людей, как это иногда бывает. Но чем яснее эта мысль становится в его сознании, тем сильнее он мучается, потому что...    Потому что Исаги все еще держит в руках телефон, который он поспешно разблокировал, как только Бачира предложил проводить Кайзера, и снова просматривает новости, проверяя, ища, ожидая.    Ожидая, ожидая, ожидая, пока последствия того, что он затеял прошлой ночью, не дадут о себе знать.    Заинтересовался бы им Кайзер, если бы узнал об этой стороне Исаги?    Безрассудной, упрямой стороне. Той стороне, которую он не мог – и осознал, что не будет – сдерживать? Той, которая питается яростью и которая намного более эгоистична, чем Кайзер может себе представить?    Добавьте к этому глупого, тупого человека в маске, который, похоже, не дает Исаги покоя ни в мыслях, ни в реальной жизни, со всеми его дурацкими нежностями и проявлениями заботы. Это совершенно новое ненормальное явление, из-за которого он не может спать.   Бачира плюхается на диван рядом с ним.    «Эй, Исаги».   Исаги рассеянно делал легкую растяжку, сгибая и разгибая ноги, чтобы улучшить кровообращение, и думал о том, что ему уже достаточно хорошо, чтобы принять душ и перестать чувствовать себя овощем. «Да?»   «Тебя… что-то беспокоит?»   А.    «Почему ты спрашиваешь?»   Взгляд Бачиры пронзает насквозь. Он не столько критичен, сколько... проницателен. Никто не знает его так хорошо, как Бачира. И поэтому врать ему сложнее всего.    «Ты так много работаешь и переживаешь, и я просто... Иногда мне кажется, что у тебя на уме что-то, чем ты не хочешь делиться. Что-то, что заставляет тебя... Не знаю. Нервничать? – Бачира вздыхает, откидывается на спинку дивана и закидывает руки за голову. – Я знаю, ты стараешься нас не волновать, но... Ты так выгораешь только тогда, когда у тебя в голове совсем плохо».   Исаги думает о девушке, письмо которой он выучил наизусть. О той, о ком он думает постоянно. Где она сейчас, как у нее дела. Есть ли у нее кто-то, кто приготовит ей горячий ужин и принесет обезболивающее, кто-то, кому она небезразлична.   Кто-то, от кого она скрывает секреты, просто чтобы уберечь его.    Эгоистично. Это так эгоистично.    «Это просто… работа, понимаешь, – начинает Исаги. Несмотря на то, что Бачира сидит рядом, он вдруг снова чувствует себя одиноким. – Она гораздо менее… значима, чем я надеялся. Много бюрократии, много борьбы за власть, много ужасных людей с деньгами, которым сходят с рук ужасные вещи, и я чувствую, что ничего не могу изменить. А еще занятия, другая работа и просто…»   Бачира кладет голову на плечо Исаги.    «Жаль, что ты не позволяешь мне больше помогать тебе, – бормочет Бачира, и Исаги чувствует, как сжимается его сердце. – «Даже если бы я просто слушал, как ты жалуешься на работу, или, например, помог бы тебе написать заявление об уходе, потому что разве нельзя получить зачет каким-нибудь другим способом? Рин-тян говорил, что ты... – Кажется, он передумывает и меняет тему, прежде чем Исаги успевает насторожиться из-за того, что Рин и Бачира обсуждают его – Ладно, я знаю, что у тебя отстойная работа, и знаю, что ты из-за этого злишься. И мне кажется, что ты действительно хочешь что-то сделать, но не можешь, и это тебя напрягает. Так что, не знаю… что, если мы… начнем оставлять ужасные анонимные отзывы о твоей работе в Google? Или я могу отправить в твой офис угощение со слабительным? А ещё я могу подраться с твоим начальником за тебя. Я просто хочу, чтобы... – чужая голова слегка ударяется о плечо Исаги, – чтобы ты хоть немного больше полагался на других, Йоччан».   Тяжесть этой головы у него на плече и близко не сравнится с тяжестью на его сердце. Дело в том, что Исаги знает это. Знает этого самого парня, который сломал нос одному мальчишке, ударив его футбольным мячом в лицо за то, что тот пытался задирать Исаги в средней школе. Этого самого парня, которого на неделю отстранили от занятий в старшей школе вместе с Исаги, когда тот решил, что его одного будет достаточно, чтобы остановить школьную банду, отбиравшую у первоклассников деньги на обед.    Исаги знает, что Бачира помог бы ему спрятать труп, если бы пришлось. Он знает, что Бачира, скорее всего, придушил бы его, если бы узнал, в какие неприятности он вляпался и о которых никому не рассказывал, но он также знает, что, если Исаги влезет в это, Бачира последует за ним, не задавая вопросов.    Так как же он мог так поступить с ним? С любым из тех, кто ему дорог? Как он мог втянуть их в это, если сам понимает, что в 90% случаев играет с огнем, не имея никаких гарантий, что выйдет из ситуации невредимым? При свете дня даже мысль о том, что прошлой ночью он хотел привлечь к этому Рео, вызывает у него отвращение к самому себе.   Он старался не думать об этом. Инстинкт самосохранения не давал ему поддаться панике, словно чувствуя, в каком уязвимом положении он находился. Но он задается вопросом, что будет, если все пойдет не по плану и доверие, которое он оказал незнакомцу в маске, окажется ужасной ошибкой. Если его попытка обнародовать доказательства будет раскрыта теми же людьми, которые заставили жертву замолчать, нависнув над ней и ее близкими с неминуемой угрозой. Он представляет, как его родители погружаются в психологические мучения, о которых он мог судить только по письмам и собственным догадкам, а его друзья оказываются втянуты в эту историю. Как он сможет жить с собой в ладу, если из-за его действий люди, которых он хочет защитить больше всего на свете, попадут в беду?   А еще есть он…   Как бы Исаги поступил, если бы оказалось, что эта ужасная проблема, с которой, как ему иногда кажется, лучше бы он не сталкиваться, все это время играла с ним?    «Я… в порядке», – произносит Исаги, чувствуя пустоту внутри. Он измотан притворством и злится на себя за то, что снова думает об Императоре и о том, кто он такой на самом деле. Исаги не может быть самим собой перед людьми, которые ему дороги, и ненавидит себя за то, что даже сейчас не может не пытаться найти с ним общий язык и не может не отвлекаться, даже когда рядом с ним люди, которые заботятся о нем и просят его тоже на них рассчитывать. «Я знаю, что это звучит неубедительно, и знаю, что у меня плохо получается не волновать вас, но я… я справлюсь. Думаю… Я надеюсь... что скоро все наладится».   Бачира обхватывает Исаги обеими руками и прижимает к себе. «Ладно, – уступает он. – Но если когда-нибудь... если когда-нибудь ты почувствуешь, что больше не можешь с этим справляться, и даже если тебе покажется, что можешь, обещай, что скажешь мне».   Исаги хочет, чтобы ему не было так паршиво, когда он говорит: «Обещаю».   Его доброта так эгоистична.    Какое-то время они сидят в тишине. А потом Бачира говорит:    «Давай сталкерить твоего сексуального соседа в интернете».   «О Боже».     Бачира остается на ночь, и хотя Исаги переживает, что Бачира тоже может заболеть или вернуться домой слишком поздно, он позволяет себе в этот вечер не отпускать лучшего друга.    Бачира, пользуясь своим ноутбуком и доступом в интернет, выслеживает Кайзера («Это так глупо… кто в наше время не пользуется соцсетями…» «Э-э… я?» «Вот видишь? Еще одна причина, по которой вы идеально подходите друг другу») и вскоре отвлекается, устраивая марафон по фильмам студии Ghibli, начиная с «Мой сосед Тоторо». Исаги, к счастью, не обращает на это внимания.    В глубине души, пока он безуспешно пытается утихомирить Бачиру, который накидывается на него с объятиями после того, как раздобыл в шкафу одинаковые пижамы, Исаги испытывает благодарность, о которой Бачира, как ему кажется, даже не подозревает. Он ждет, что вот-вот грянет гром, и знает, что так и будет, ведь последствия его действий неизбежны, каким бы ни был исход. Но, по крайней мере, пока Бачира здесь, он может позволить себе несколько минут покоя. Если в следующий раз, когда он проснется, все пойдет наперекосяк... По крайней мере, у него будет это.   Однако он не ожидает, что, когда грянет гром, удар будет слишком сокрушительным и точным.

 __________

«Что ты об этом думаешь, дорогой? – слышит Исаги, когда оборачивается на шум за спиной. – Идеальное исполнение, не правда ли?»   Исаги не знает, что сказать. Он не знает, чего именно ожидал. Именно незнание и было причиной его нервозности. Оно оставляло пространство для возможных вариантов, которые принимали причудливые и зловещие формы, пока Исаги пытался представить себе наилучший исход. Может быть, шантаж, который заставит наследницу отступить. Может быть, достаточно веские доказательства, чтобы добиться запретительного судебного приказа и даже создать реальную юридическую угрозу. Возможно, если оказать достаточное давление, эта ужасная семейка приструнит свою дочь-психопатку.    Вместо этого он проснулся утром, словно после урагана пятой категории, пронесшегося по городу, а может, и по всей стране.   Ровно в полночь, через четыре дня после того, как Исаги в последний раз встретился с этим человеком на этой самой крыше под проливным дождем, видеозапись поднялась в топ всех социальных сетей и форумов. Алгоритм продвигал ее все выше и выше, поскольку количество просмотров увеличивалось.    А остальное сделали люди: возмущенные, шокированные, но при этом нездорово увлеченные.    Появилось несколько видео. Они были опубликованы анонимными пользователями и каналами и появлялись снова и снова, пока их не заблокировали, так что уже было непонятно, кто их загрузил – автор или множество подражателей, которые скачали видео и распространяли его все дальше, быстрее и активнее, пока на следующее утро миллионы людей не увидели, как богатая и утонченная наследница, которая часто появлялась на красных дорожках мероприятий брендов и была малоизвестным инфлюенсером в бьюти-сфере, садистски издевается над бедной несчастной девушкой на территории университета.    Лицо жертвы и любые опознавательные признаки были подвергнуты цензуре, но общественность особо это не волновало. Люди обратили внимание на безобразное поведение единственной дочери магната: на ее грубые и дерзкие насмешки и отвратительное удовольствие от того, что она открыто причиняет боль другому человеку. Все это было запечатлено на камеру.    И на этом дело едва ли закончилось. Утекли текстовые сообщения и телефонные разговоры матери с председателем университетского совета и проплаченным полицейским. Ее связь с университетом как одного из крупнейших частных спонсоров была раскрыта сначала интернет-детективами, а затем журналистами.    Очень быстро становится очевидно, что для этих людей пути назад нет.    Всего за один день ректор университета была уволена, а ее публичные извинения были разорваны в клочья интернет-толпой. Акции семейной компании, обеспечивающие наследницу привилегиями, которые позволяли ей думать, что она может безнаказанно заниматься своим дурацким хобби, резко упали в цене. Отдел по связям с общественностью был вынужден отчитываться и отключать комментарии в социальных сетях из-за шквала едкой критики и осуждений. Заместитель генерального комиссара сделал заявление на национальном уровне о том, что коррупция и преступные действия в правоохранительных органах Северного округа привели к необходимости проведения полномасштабного расследования на самом высоком уровне.   А на работе менеджер, который забирал улики, из-за которых все и началось, отказывается отвечать на звонки того самого человека, перед которым он так отвратительно и бесстыдно заискивал всего несколько дней назад.   Исаги слышал, как в комнате отдыха для персонала шептались, что он может потерять работу.    Ему пришлось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы не бросить работу и не рвануть сюда, едва дождавшись возможности подняться на крышу. Он почти не задавался вопросом, почему так уверен, что найдет Императора именно здесь, и не задумывался, когда это может произойти. Он едва сдерживался: его мысли то и дело отвлекались от работы в фирме, а потом и от того, что происходило внизу, в закусочной. Настолько живо он следил за развитием этой истории.    Но теперь, когда он здесь, ему остается только смотреть на Императора.   «О, ты лишился дара речи? Я польщен, – мурлычет Император, игриво наклоняясь к Исаги и откидывая голову в сторону сильнее, чем обычно. – Это одна из моих лучших работ, даже если так считаю только я».   «Я...» – Исаги не может подобрать слова, которые хотел бы сказать. Столько всего произошло, и так быстро. Это имеет такие последствия, что за одну ночь все изменилось настолько, насколько Исаги и представить себе не мог. Ему кажется, что словами этого не передать. «Ты... ты понимаешь... Мне кажется, ты изменил Норт-Уорд? Может быть, даже Японию?»   Император смеется над ним. Смеется над ним, как будто...    «Я не шучу, – в последний момент Исаги сдерживается, чтобы не топнуть ногой, но его кулак сам собой взлетает и без силы ударяет по руке мужчину. – Ты… ты… – Еще один удар. – В отношении местной полиции вот-вот начнется национальное расследование, а университет полностью меняет состав совета директоров. В новостях пишут о том, что группы с особыми интересами добиваются ужесточения законодательства о буллинге, и о том, что другие жертвы высказываются, а похожие случаи становятся достоянием общественности из-за этого, и...» Исаги кажется, что все выходит из-под контроля, а последствия разрастаются до таких масштабов, что он не в состоянии охватить их все разом. Император поднимает руки, готовясь отразить следующий удар, а Исаги тем временем продолжает: «Все эти сообщения в поддержку пострадавшей, все эти люди, которые ломятся в ворота кампуса, чтобы она добилась справедливости. Это все ты».    И в этот момент он произносит слова, которые так долго искал: «Спасибо».   Он забывает смущаться из-за того, что произносит это вслух, а может, ему просто все равно, ведь это так много значит. Для той одинокой, напуганной девочки, которой не к кому было обратиться за помощью. Для всех тех людей, которые благодаря этому обретают голос и силу, чтобы высказаться.   И для него.    Для самого Исаги, который начал думать, что мир лишит его всякой надежды и разрушит его иллюзии о том, что что-то может измениться.    Он понимает, что сжимает рукав Императора, когда тот касается его руки, и пальцы Исаги расслабляются.   «Глупый мой. Разве ты не понимаешь? Это был ты».   «Нет, я не...»   «Это был ты, – настаивает Император, хватка его пальцев твердеет и странно заземляет. – Ты понимаешь, что я бы не стал вмешиваться, если бы ты не попросил, верно? Все, что я делал, это следовал твоим условиям и твоим наводкам. Это все из-за тебя».   Исаги качает головой, потому что это не имеет смысла. Не тогда, когда он был настолько беспомощен, чтобы сделать что-то более важное, чем просто рисковать и причинять себе этим физическую боль. «Ты был тем, кто… Я не думал, что ты воспользуешься таким подходом. Я не знал… Я думал, что это будет… не знаю… локальное воздействие? Что это коснется только этой семьи. Но это… это нечто гораздо большее. Это имеет гораздо больший эффект. Хороший эффект».    «Ах, милый. Разве ты не называл меня однажды отродьем Сатаны?»    Исаги не помнит, но, похоже, именно так он бы и сказал: «Ты это заслужил! Наверное».   «О, конечно. Поэтому я не хочу, чтобы ты тут все путал, ангелочек. Я сделал то, что сделал, не по доброте душевной. Всю работу я всегда делал для себя, в том числе и эту».   «Как? – спрашивает Исаги, потому что не верит его словам. Он не может в это поверить, не после всего этого. Потому что за одну ночь, проведенную с этим человеком на этой крыше, он прошел путь от желания верить в его лучшие качества до веры в них. – Ты не взял за это денег и сделал больше, чем я просил. Ты спас жизнь той девушке. Ты… ты начал так много перемен, и все это может сложиться и принести больше пользы! А оно уже приносит много пользы! Это вполне достаточно добра для того, кто утверждает, что заботится только о себе».   «Я бы сказал, что все с точностью до наоборот, ангел, – рука, держащая его за кисть, притягивает к себе, и Исаги оказывается в непосредственной близости от Императора. – Я забочусь только о себе и о своих интересах. Ты правда хочешь знать, почему я взялся за работу – которая обошлась бы клиенту в такую сумму, что он десять раз мог бы заново отстроить весь этот город – бесплатно?»   Большой палец проводит по костяшкам пальцев Исаги.    «Это потому, что я хотел покрасоваться».   Исаги смотрит в серебристо-черные глаза за линзами: «...Что?»   «Я сделал это, чтобы покрасоваться. Хотел, чтобы ты увидел, на что я способен, – Исаги переводит взгляд на свою руку, переплетенную с большой рукой в черной эластичной перчатке, которую подносят к лицу в маске, почти к самому рту. – Что только я могу сделать для тебя. Что только ты можешь сделать со мной».   Под внешней частью кисти Исаги ощущает прохладный гладкий металл, его мысли затуманиваются, и он прижимает ладонь к лицу в маске.    «Ну и каково это, дорогой? Быть в моем измерении?»  

Сейчас

  «Т-тебе разве не нужно работать? – запинаясь, выпаливает Исаги, отступая на шаг под предлогом того, что стряхивает крошки с одежды. – Тебе что, платят за то, что ты ошиваешься вокруг и пристаешь к людям на крышах закусочных?»   Как это вообще работает, задается он вопросом. Ему платят почасовую ставку или фиксированную сумму в зависимости от цели? Должна быть какая-то система расчета затрат на использование ресурсов, работу на выезде, а также возможность вести переговоры и вносить коррективы с учетом рисков и свободы действий, которые, как он ожидает, будут сопровождать эту работу, а также право на ошибку, если все пойдет не по плану.    Не то чтобы он мог знать, ведь Император отказался от всех этих обсуждений в рамках их единственной сделки. В груди снова раздается знакомый стук, к которому он уже так привык, что с трудом может его игнорировать, особенно когда альтернативой является голос в его голове, который становится все более требовательным и настойчивым в своем стремлении знать. Знать больше, знать все.    «У меня всегда найдется для тебя время, милый~».   «Агх. – Исаги уткнулся лицом в колени, чтобы хоть как-то скрыть румянец, который сейчас заливает его скулы. – Ты можешь хоть пару секунд не флиртовать так отвратительно?»   Ему не нужно смотреть, чтобы услышать неподдельное удовольствие в голосе Императора, который говорит через дурацкий модулятор в маске: «Конечно не могу. Ты даешь мне так мало времени, что я должен использовать каждую секунду по максимуму».   «Не думаю, что твоим клиентам это понравится».   «Разве я не говорил, что ты мой самый любимый клиент? Считай это бонусом после обслуживания».   «А можно отказаться?»   «Какая жестокость. И это после того, как я выполнил для тебя свою лучшую работу и проделал весь этот путь, чтобы встретиться с тобой, потому что ты выглядел таким грустным, сидя в одиночестве на крыше...»   “Я говорил тебе, что просто прихожу сюда передохнуть, так что можешь просто пролететь мимо и оставить меня в покое!»   «Ну, я тоже здесь, чтобы отдохнуть. Эта работа такая напряженная, понимаешь? Приятно восстановить силы, особенно когда есть симпатичный парень, которому ты нравишься, хоть он и пытается казаться неприступным».   Исаги издает сдавленный звук, смотря на Императора самым убийственным взглядом, на который он способен. Он ненавидит себя за то, что этот взгляд смягчается, когда он видит, что плечи Императора расслаблены, чего раньше никогда не было и что не вяжется с другими напряженными ситуациями, в которых они оказывались. Император прислоняется к ограждению на крыше, как будто сегодня ему не нужно никуда торопиться. Сколько он уже работает? Делает ли он перерывы, чтобы поспать и поесть? Он не думает, что экипировка и логистика, связанная с передвижением по городу, упрощают задачу, хотя, возможно, Восьмой помогает и–   «Ты знаешь, что можешь просто спросить меня? – прерывает Император его поток мыслей. – Я практически вижу, как ты складываешь кусочки пазла в своей голове. Спрашивай».   Исаги чувствует, как на его языке вертятся все те вопросы, которые он хотел бы задать. Но ни один из них не является главным: «А ты ответишь?»   В том, как Император смотрит на него, есть что-то особенное: «Я уже говорил тебе. Я не стану тебе лгать».   «Ты можешь не говорить мне правду», – напоминает Исаги.    «Но я не стану лгать, – снова заявляет Император. Он слегка выпрямляется, словно то, что он говорит, настолько серьезно. – Если ты действительно хочешь узнать больше, узнать все... Ты ведь знаешь, чего я потребую взамен, верно?»   Исаги знает. Конечно, он знает. Он не может не думать об этом.   Примерно два-три дня назад девушка, с которой Исаги была знаком только по письмам и найденной в соцсетях фотографии, заявила, что стала жертвой жестокого преследования и травли со стороны богатой наследницы, которая сейчас ожидает суда. Она многое рассказала в посте, опубликованном в возрожденном блоге, где были собраны ее блестящие статьи, благодаря которым она получила стипендию в области естественных наук, технологий, инженерии и математики, а также последующие показания, данные полиции и СМИ. О том, какую жестокость она пережила не только со стороны своего обидчика, но и со стороны всех, кто ему потворствовал, и тех, кто стоял в стороне и ничего не делал. О шрамах на ее теле и душевных ранах, которые, как она уверена, нескоро затянутся. И единственное, что придает ей сил сейчас, когда она думает, что уже умерла, хотя в ее теле еще теплилась жизнь – это мысль о том, что кто-то, кто-то там, на улице, кто-то, кого она даже не знает, позаботился о ней и спас ей жизнь.   Полиция уже выразила обеспокоенность по поводу сомнительного характера просочившихся в сеть видео и телефонных разговоров, которые оказались погребены под волной общественного возмущения, которому нет дела до юридических последствий того, что кто-то вообще получил доступ к такой конфиденциальной информации (и, возможно, к записям с камер наблюдения, которые председатель совета директоров конфисковал много лет назад). Но девушка четко обозначила свою позицию. Ей все равно. Ей все равно, кто это сделал и как. Ее волнует только то, что он спас ей жизнь, когда никто другой, у кого была такая возможность, этого не сделал. Для нее он–   «Ангел».   «Что?»   Император кивает ему, и Исаги кажется, что он видит, как тот щурится, словно улыбаясь: «Ключевое слово. Это ангел».

__________

Исаги удается сдерживаться до самого дома. Весь остаток рабочего дня в закусочной он мысленно убеждает себя, что должен быть лучше своих порывов, лучше своего безрассудства, из-за которого у него постоянно возникают проблемы, или, по крайней мере, он регулярно оказывается на крыше заведения, где работает. В глубине души он боится, что уже катится по крутому склону навстречу неизбежному, просто пока не позволяет себе это признать. Что он принял решение и это лишь вопрос времени, когда он сделает последний шаг, после которого пути назад уже не будет.    Все это гудит у него под кожей и вибрирует в костях, когда он включает ноутбук и борется с той частью себя, которая требует осторожности, и той частью, которая жаждет знать.    И эта новая, третья часть, которая реагирует на то, что в его браузере открывается пост в блоге, который он читал в два раза чаще, чем письма от того же человека.    Он собирается добавить страницу в закладки, но понимает, что уже сделал это, и закрывает вкладку, потому что предчувствует, что постоянное созерцание этого не поможет ему не принять импульсивное решение. Он открывает новую вкладку в браузере, извиняясь перед ноутбуком за то, что за последние несколько дней не закрыл ни одной из них, и это своего рода визуальное отражение абсолютного хаоса, в котором он пребывал в последнее время, и набирает «ангельское Таро».   Карты Таро с таким названием не существует. Он сужает круг поиска до карт с изображением ангелов. Первая, которую он находит – это «Умеренность», названная в честь одноименной добродетели. Ну, в общем… он не думает, что дело в этом, если только Император не пытается иронизировать или подшутить над ним.    На карте «Суд» тоже есть ангел, и Исаги хмурится, потому что это слишком самонадеянно – называть себя предвестником Судного дня (но, с другой стороны, этот парень уже назвал себя Императором, так что, может быть)–   А потом он находит третью карту с ангелами, и сразу понимает, что это та самая, о которой говорил мужчина, и чуть не швыряет ноутбук об стену.    Влюбленные.   «Он не может быть серьезным», – говорит Исаги Вселенной, а также никому в частности. Все его лицо в огне, и он благодарит Бога, что никто другой этого не видит, поскольку Исаги просматривает описание карты и заставляет себя не захлопывать крышку ноутбука каждую строчку: «О Боже, он же это несерьезно, правда?»   В голове Исаги звучат по меньшей мере три разных голоса, каждый из которых пытается донести до него свое мнение, и один из них подозрительно похож на голос Бачиры, а у него сейчас совсем нет сил с этим разбираться. Он закрывает вкладку и начинает закрывать остальные, чтобы отвлечься и просто занять себя чем-то, что не требует размышлений.   В процессе он натыкается на несколько вкладок, которые Бачира оставил открытыми в прошлый раз. И чтобы подлить масла в огонь своих душевных терзаний, он опустошает тарелку с супом Кайзера, который был вкусен даже в разогретом виде и так приятно отличался от еды на вынос и полуфабрикатов, что ему захотелось попросить у Кайзера рецепт и вернуть оставленное здесь одеяло, от которого исходил легкий аромат роз, да и вообще задержаться в золотистом тепле воспоминаний о том дне.    Они словно из другого времени или принадлежат другому человеку, и Исаги разрывается на части. Разрывается между тем, насколько нежна и сладка эта теплота: как он в последнее время выглядывает на балкон всякий раз, когда возвращается домой, чтобы хоть мельком увидеть Кайзера, поговорить с ним, поблагодарить его, просто услышать его голос... И тем, что он не может отрицать, что его тянет к Императору, и как опасно тот искушает Исаги, ослабляя его сопротивление.    Оба этих человека видят лишь половину Исаги, его неидеальную версию. Сможет ли он когда-нибудь показать им или кому-то еще, кому-то из тех, кто ему дорог, себя настоящего? Сохранится ли то, что он обрел и чем дорожит, если он это сделает?    Он закрывает вкладки, которые Бачира открыл в разных социальных сетях, в поисках аккаунтов Кайзера, а затем просматривает результаты общего поиска, чтобы хотя бы попытаться найти какие-нибудь страницы о нем как о докторанте-лингвисте в одном из городских университетов.    Немного пролистав, он натыкается на поисковый запрос по теме «этимология имени Михаэль Кайзер».   Введя его ещё раз, ему выскакивает разные результаты, некоторые из которых гласят «избранный богом император».