A rose, by any other name

Сейчас

  Исаги чувствует запах дождя в воздухе. Он успокаивает, что странно, ведь на улице внизу, как обычно в это время суток, кипит жизнь. В ясный день из-за дыма в городе невозможно понять, что за пеленой: смог или тучи, но Исаги чувствует, как воздух становится резким, как будто покалывает кожу, и понимает, что скоро пойдет сильный дождь.    «Я даже зонтик не взял, – мрачно думает он, и на секунду у него в голове промелькает мысль, не стоит ли отказаться от этого безумного плана и вернуться в закусочную, где тепло и уютно. Даже сейчас, когда Исаги стоит здесь, плотнее запахивая куртку, нет никакой гарантии, что он вообще появится.   Дождь слега начинает моросить, покрывая едва различимую землю у ног Исаги темными пятнами, когда звук, который он ожидал услышать, заставляет его развернуться.    «Ангел, – вдалеке вспыхивает молния, скрытая облаками, и ветер заставляет плащ черной фигуры лихорадочно развеваться, – Нам правда пора перестать вот так встречаться».    Исаги делает глубокий вдох. Дождь усиливается, его звук заглушает стук собственного сердца Исаги, отдающегося в ушах. Отступать уже поздно. Он рассчитывал, что тот придет. Он дал обещание.   «Я… – он облизывает губы, а затем смотрит прямиком сквозь забрызганный дождем шлем, в глаза, наблюдающие за ним, – я хочу попросить тебя об одной услуге».

Тогда

«Не стоило тебе выходить на улицу в такое время, – бормочет Исаги себе под нос, не обращая внимания на приглушенный стук ботинок по тротуару рядом с ним. – Разве тебя не разыскивает полиция?»   Фигура в плаще, скользящая рядом с Исаги по коротким путям, пустынным и безлюдным в сонные предрассветные часы, хрипло усмехается.    «Ты следишь за новостями обо мне, – щебечет он механическим голосом. — Если тебе так нравится моя работа, тебе стоит подумать о–»   «Нет, спасибо, – бесцеремонно перебивает его Исаги и быстрым шагом направляется к главной дороге, где наверняка будет больше людей, ранних пташек, которым нужно начинать свой день с открытия магазинов, уборки опавших листьев и доставки газет еще до того, как солнце полностью покажется из-за горизонта. Это кажется нереальным. Даже более нереальным, чем обычно, что некто, существующий только в ноктюрнах, бодро шагает рядом с ним при дневном свете. – Не понимаю, почему ты так радуешься, что попал в новости, а как же там… я не знаю, конфиденциальность клиентов? Разве тебе не платят за молчание?»    Еще один искаженный звук, невнятное хихиканье: «Единственная зацепка, которая у них есть, это мужчина в маске, замеченный выходящим из окна на 12-м этаже. Они не смогут поймать меня, зная только это. В любом случае это хороший пиар. Но с твоей стороны очень мило беспокоиться, ангел». От такого прозвища он едва не спотыкается. «Что у тебя за дурацкие прозвища?» – выпаливает он, чувствуя, как горят уши. Мало того, что он и так смущается из-за того, что его преследует настоящий преступник, который до недавнего времени был лишь карикатурой из комиксов, так еще и любая видимая реакция, на которую этот ублюдок может обратить внимание, только усугубляет ситуацию. Более того, в свете постепенно разгорающегося дня Исаги чувствует себя еще более уязвимым. Особенно остро это ощущается, потому что он почти не видит человека рядом с собой.    «Но тебе это идет, – доносится прерывистый вздох. – Твое им… имидж! Твой имидж. С твоим добрым сердцем и всем прочим».   Исаги бросает на него недовольный взгляд и ускоряет шаг. «Почему мне приходится терпеть тебя и при дневном свете, – жалуется он, думая о том, что если это станет нормой, то ему придется тратить на дорогу на пятнадцать минут больше, избегая короткие пути. – Ты что, не обгораешь на солнце?»   Снова смех. Исаги винит свой еще не до конца проснувшийся мозг в том, что в голове у него промелькнула навязчивая мысль, что он хотел бы услышать его без странных искажений. «Ну, может быть я как раз собирался уходить... и увидел милашку, к которой просто не мог не подойти. Кстати, ты отлично смотришься в галстуке».   Исаги стонет, чувствуя, как под кожей разливается тепло. Строгий деловой костюм, для покупки которого ему пришлось просить помощи у Бачиры и Чигири, и так сидел на нем неловко в примерочной, а на людях, и тем более под пристальным взглядом этого парня, Исаги как никогда остро ощущал, что его тщательно выглаженная рубашка и брюки выглядят нелепо.   «Что? Я серьезно, – невозмутимо продолжает этот придурок. – А еще тебе стоит почаще делать такую прическу. Это выглядит сексуально».   «Боже, пожалуйста, оставь меня в покое», – в этот момент Исаги уже практически бежит. Но, конечно же, этот дурацкий император с его дурацкими длинными ногами не испытывает никаких проблем, чтобы поспевать за ним.   «Я понимаю, что ты можешь принять меня за высшие силы, ангел, но я всего лишь смертный с глазами», – Исаги не должен уметь различать интонации в синтезированных словах, доносящихся из его скрытого динамика, но он клянется, что слышит, как этот придурок улыбается. «Я серьезно. Ты хорошо выглядишь. Я завидую, что люди могут видеть тебя таким целый день».   Впереди уже видна главная дорога, и Исаги клянется себе, что с завтрашнего дня будет добираться до работы через другой конец города, и спешит прямо к ней: «Пока».    «Хорошего дня на работе, милый!»    Из-за этой настолько отвратительной пародии на стереотипную домохозяйку, провожающую утром мужа на работу, Исаги чуть не стошнило.    Его лицо все еще горит, когда он заходит в автобус и пробирается в конец салона, плюхаясь на сиденье у окна. Его пульс снова поднимается, но по мере того, как под солнцем улицы и многоквартирные дома выходят из полумрака, а деревья и дорожные знаки становятся ярче, пока автобус едет к следующей остановке, Исаги ощущает все это с иной остротой, чем под покровом темноты, когда он мог сбежать домой и отключиться от всего, нырнув под одеяло и погрузившись в сон.    И дело не только в темноте. Одно дело справляться с проблемами, когда он сам ходячая смесь нервов и адреналина. Многое можно списать на то, что он на взводе из-за (очень большого) множества потенциально опасных ситуаций, в которых они с Императором пересекались. Но что-то изменилось с той самой встречи на крыше.    И теперь, когда он пересекается с загадочным мужчиной в маске, не напрягая все свои чувства, чтобы оценить все активные угрозы, которыми он себя окружает...   Эти изменения гораздо сложнее игнорировать. Чигири хвалит его за то, как он уложил челку, когда они встречаются после окончания стажировки Исаги. Наги присвистывает, и он краснеет до корней волос. И все, о чем Исаги может думать, это о том, что его друг заставил его пообещать, что он будет держаться подальше от этого человека, а он каким-то образом еще больше с ним сблизился.   И он очень остро это осознает. Оно занимает почти все его мысли голове, давит на него и требует внимания. Поэтому, когда этот человек всплывает в разговоре, Исаги приходится подавлять инстинктивную реакцию.   «А?» – спрашивает он, возвращаясь в реальность.    Бачира посмотрел на него оценивающим взглядом. «Витаешь в облаках? Это на тебя не похоже, – говорит он, поджав губы и вглядываясь в лицо Исаги. Исаги почти боится, что, если он не будет держать себя в руках, Бачира увидит его насквозь и догадается, что конкретно является причиной его отвлечения. – Это из-за всех этих подработок. Ты слишком нагружаешь себя».   «Да нет, все в порядке, – поспешил заверить его Исаги. Если он позволит Бачире продолжать в том же духе, это выльется в очередные нотации от его друга. – Извини, я просто смотрел матч вчера и не выспался».   Бачира надул щеки и недовольно нахмурился. «Ты совсем себя не бережешь, – ворчит он, пока они идут по тротуару в лучах заходящего солнца. – Если так пойдет и дальше, я позвоню твоей маме и наябедничаю».   Исаги смеется, но это настолько серьезная угроза, что он мысленно делает себе пометку быть осторожнее. Бачира очень наблюдателен, особенно когда дело касается людей, которые ему небезразличны, и Исаги чувствует себя виноватым из-за того, что чуть не подпрыгивает от неожиданности, когда Бачира, когда они углубляются в торговый район, говорит: «Я спрашивал, знаешь ли ты этого парня в маске, который ограбил политика?»    Десяток вариантов промелькнуло в его измученном, слегка напуганном мозгу, прежде чем он решил остановится на полуправде: «А, да. Парень, о котором писали в новостях? Тот, которого еще ищет полиция».   «Ага, – подтверждает Бачира. Он переплетает их пальцы и весело махает соединенными руками. – Говорят, он вылетел из окна пентхауса, как большая летучая мышь!»    Об этом говорят многие. Исаги никогда не признается Чигири, но он почти каждый день просматривал страницы форума, на которых они искали информацию о человеке в маске, и... что ж, возможно, это был лишь вопрос времени, когда что-то настолько странное привлечет внимание общественности, причем не только тех, кто верит в городские легенды.    Исаги собирал краткие описания случаев, когда кто-то видел тёмную фигуру, скользящую по воздуху над бетонными крышами зданий. Кто-то клялся, что видел большую тень, промелькнувшую в просвете между двумя крышами, когда шёл по переулку внизу, а кто-то, что видел полноценного мужчину, одетого во всё чёрное, который промелькнул за окном, прежде чем они услышали звук над потолком. Таких историй накопилось столько, что в интернете сформировалось целое сообщество, которое занимается исключительно их коллекционированием и дотошно спорит о том, насколько реальны эти случаи. Одни рассуждали о том, как и с помощью какого оборудования крупный взрослый мужчина мог бы проделывать такие трюки в одном из самых многолюдных районов города, не попавшись на глаза в десять раз больше, чем он уже попадался. Другие, одержимые изобретатели, перечисляли, где можно раздобыть такое оборудование и сколько оно будет стоить, если делать его на заказ.   Возможно, это иронично, но в то же время очень показательно, что случай, который привлекает больше всего внимания, произошел не в оживленном центре Норт-Уорда, а в одном из тех эксклюзивных роскошных многокомнатных домов вдали от центра города, в пентхаусе политика, чье имя стало синонимом двух вещей – богатства и коррупции.    Исаги уверен, что люди молились о его падении годами, хотя бы потому, что на охрану, повсюду следующую за ним, вероятно, тратится значительная часть городских налогов. Но что делает это более удивительным и определенно заслуживающим внимания, это факт того, что кто-то, один человек, смог проникнуть в его частный дом и выйти оттуда, не попавшись.    «Полиция начеку», – говорится в новостях, тонко намекая на общую некомпетентность правоохранительных органов и слегка намекая на дело, которое всплыло в прошлом году и привело к увольнению нескольких высокопоставленных полицейских после того, как выяснилось, что они набивали карманы щедрыми взятками от нескольких влиятельных людей, которые избежали уголовного наказания. Одним из тех, кто, предположительно, как подчёркивают газеты, был вовлечён в этот сомнительный союз с городскими правоохранительными органами, был тот самый политик.    Они все еще обсуждают это, когда встречаются с Чигири, а затем с Рео и Наги в фьюжн-ресторане японской и итальянской кухни, который порекомендовала сестра Чигири. Наги стонет, когда Бачира начинает расспрашивать их о теме их разговора, а Исаги старательно избегает зрительного контакта с Чигири.    «Только не ты, – ворчит он, без сил опускаясь на стул. – Рео только и делает, что говорит об этом парне».   «Все только о нем и говорят», – оправдывается Рео, но в его глазах мелькает оживление. – Вы видели то видео? Жаль, что никто не снял ничего более четкого, но я клянусь, что видел, как он спустился по канату с балкона прямо на крышу».   Исаги, которому не нужно было смотреть видео, сохраненное на его телефоне, знает, что, скорее всего, именно это он и сделал. Он делает глоток воды.    «Фу, опять эти теории заговора… –  Наги бросает взгляд на меню, а затем кладет его на колени Исаги, который сидит рядом. – Исаги… закажи мн–»   «О, я обожаю теории заговора! – Бачира радостно хлопает в ладоши. – Я слышал, как подростки в кофейне обсуждали его. Что-то вроде того, что он летает и борется с преступностью в центре города».    «Это не так круто, как кажется», – говорит Рео и пересказывает Бачире то, что он ранее рассказал остальным об Императоре, добавив несколько подробностей.   «Теперь, когда стало ясно, что его потенциальная клиентская база – это еще и потенциальные мишени, люди запаниковали, – Рео аккуратно разворачивает салфетку, чтобы заправить ее за воротник, демонстративно игнорируя Бачиру, который попросил палочки для пасты карбонара и теперь поливает их шрирачей. – Отец утроил охрану в компании и дома».   Исаги моргает. Его тарелка, доверху наполненная сливочной пастой с ментайко, которую он точно знал, что возьмет по многочисленным фотографиям этой красоты в соцсетях, когда Чигири вчера скинул им адрес, стоит нетронутой: «Зачем… я имею в виду, кто будет посылать этого парня к твоему отцу? Конкуренты?»    Рео кивает. Кажется, его это не особо волнует, и Исаги задается вопросом, как в условиях беспощадной корпоративной конкуренции он может спокойно разъезжать по городу без сопровождения личной охраны, в то время как его отец сходит с ума от беспокойства. «Да. Патенты, информация о прибыли и все проекты, находящиеся в разработке. Я думаю, он слишком остро реагирует. Если бы такая грязь, я имею в виду промышленный шпионаж, просочилась, то никому бы не хотелось это разглашать. Вряд ли они будут нанимать двойника Бэтмена».   О, он бы этого не вынес.    «Думаю, людей пугает сам факт того, что это произошло. Значит, теперь им придется беспокоиться о такой возможности».   И... это может натолкнуть других на определенные мысли. Это хороший пиар. Он что, пытался расширить свою клиентскую базу? Такая работа... должно быть, хорошо оплачивалась, учитывая цель и ставки.   «Вот об этом, – Рео указывает вилкой на Исаги. – Если кто-то и должен беспокоиться, так это те, у кого есть настоящая грязь, которую они скрывают. Если Император нацелился на высокопоставленных лиц...»   «Как будто тот кусок дерьма снова собирается баллотироваться в президенты».   «Ага. Если уж и рыться в грязном белье, то я слышал, что его бывшая жена собирается баллотироваться на его место, – при этих словах по столу пробегает волна удивления, а глаза Рео довольно блестят. Исаги часто забывает, что Рео, при всей своей невозмутимости, еще и неисправимый сплетник. – У кого есть на него компромат, если не у нее, верно?»   «…Рео, что ты вообще знаешь о грязном белье?» – невозмутимо спрашивает Чигири.   «Ладно, хорошо, если верить тому, что там говорят на этих пафосных посиделках в конференц-залах, – говорит Рео, закатывая глаза, но Исаги точно может сказать, что тому это интересно. У Наги еще более недовольное выражение лица чем обычно, и это говорит о том, что он слышал эту историю гораздо чаще, чем ему хотелось бы. – Как бы то ни было, это ведь просто безумие. Интересно, зачем он туда полез».   Они довольно быстро это выясняют.   Через пару дней крупнейшая новостная станция города выпускает статью, которая представляет собой еще более масштабное и жестокое разоблачение, чем то, что привело к массовым увольнениям в полиции в прошлом году. Обвинительный компромат на хищения, многочисленные схемы отмывания денег, едва прикрытые сомнительными легальными предприятиями, владельцами которых были члены семьи. Взятки, деньги, выделенные на предвыборную кампанию, потраченные на покупку роскошных домов на островах и строительство курортов за рубежом.    Это настолько возмутительно, что кажется почти нереальным, потому что как человек может быть настолько ослеплен своими привилегиями, чтобы бы поступать так нагло?    Ведущие новостей особо подчеркивают, что каждое обвинение было изучено и проверено в индивидуальном порядке.    И с каждым новым предъявленным обвинением они делают оговорку:    Доказательства были отправлены в наш офис анонимно – IITV News еще предстоит установить отправителя.    В тот момент никому не требовалась никаких доказательств, чтобы сложить два и два.    Нишевая городская легенда Норт-Уорда в одночасье становится безликим героем. Его разыскивает полиция и ему аплодируют простые горожане, напрямую связывая его с падением одного из самых коррумпированных политических деятелей префектуры.   Исаги не знает, что и думать. Он читает в интернете все более романтизированные теории заговора, твиты, в которых восхваляется Император – имя, которое еще не вошло в обиход, – как сила добра, которая за один случай сделала гораздо больше, чем все политические партии, заискивающие перед избирателями в предвыборный сезон. Это акт сопротивления сломанной системе. Самосуд, когда человек берет дело в свои руки.   Когнитивный диссонанс между тем, каким его видит среднестатистический человек, и тем, что известно Исаги, слишком велик. И чем больше он об этом думает, тем яснее понимает, что многого не знает.    С одной стороны, тот ублюдок, взывавший к устаревшим, чрезмерно консервативным взглядам ради голосов, а главное, денег, был отстранен от дел, и Исаги с мрачным удовлетворением наблюдает за тем, как его карьера идет ко дну. Он надеется, что это послужит сдерживающим фактором для всех, кто подумывает злоупотреблять своей властью на посту выборного должностного лица.    С другой стороны…   С другой стороны, он как никогда не понимает, какое место занимает Император в его мире. Да, он сыграл важную роль в свержении ужасного человека, которого нельзя было свергнуть законным путем. Но... судя по тому, что он изначально слышал от Рео, и по тому, чем любит хвастаться Император... возможно, это не тот выбор, который он сделал осознанно. Возможно, что дело, за которое он взялся, просто случайно послужило на всеобщее благо.   Все такое серое. Мрачные, жесткие, грязные оттенки, потому что Император снова и снова доказывает, что он будет стоять в стороне и смотреть, как страдают люди, когда под его носом происходят преступления, которых можно было бы избежать, потому что это выходит за рамки его должностных обязанностей.    А потом…   Более светлые, яркие оттенки. Потому что Исаги знает, что он может выбирать сам. Потому что каждый раз, когда он вмешивался, чтобы помочь Исаги, он делал этот выбор.    Так кем же это делает императора?    Не то чтобы у Исаги была возможность это выяснить. Во-первых, его смены в закусочной теперь начинаются раньше, так как он перенес работу в библиотеке на выходные, чтобы совмещать ее с стажировкой. Он возвращается домой раньше (к облегчению Бачиры) и все реже выходит на улицу после наступления темноты – часа колдовства, который, похоже, является излюбленным временем Императора.    А во-вторых, из-за возросшего общественного интереса или из-за цены, назначенной за его голову, он стал осторожнее... как будто Император снова превратился в идею, концепцию, а не в реальную угрозу, которая еще несколько недель назад буквально преследовала Исаги.   И в разгар всего этого к нему приходит Рин.    «Я видел твоего соседа, – вдруг выпаливает Рин, и Исаги, у которого с утра работает примерно треть мозга, требуется несколько секунд, чтобы отреагировать, потому что в обычные дни Рин не слишком разговорчив. – На балконе».   «О?» – все, что он в итоге произносит. Это не слишком умно, но Рин продолжает.   «Он блондин», – говорит Рин через некоторое время.   «Он немец».   «У него есть татуировки».   «Да, и?»   Рин, похоже, начинает злиться. Исаги не может понять, он злится из-за Кайзера или просто потому, что Рин – это Рин, и он просыпается уже в бешенстве.   «Он не вызывает доверия».   «Рин, то, что у парня крашеные волосы и татуировки, еще не значит, что он плохой человек», – тут же пытается оправдаться Исаги. Он уже некоторое время живет по соседству с Майклом Кайзером, и тот ведет себя очень мило, хоть и... немного флиртующе. Наверное, это европейская черта. Саэ тоже вернулся из Испании довольно бесстыдным.    Как и следовало ожидать, все попытки Исаги быть хорошим сэмпаем для этого парня заканчиваются тем, что Рин испепеляет его взглядом. Они еще какое-то время сидят в тишине, и, честно говоря, хорошо, что Исаги из тех, кто может подстраиваться под уровень разговорчивости собеседника, потому что он понятия не имеет, как им с Рином удается поддерживать связь, когда один из них разговорчив, как холодильник.   «Он как-то странно посмотрел на меня, когда я вышел на балкон».   «Это из-за гневной йоги?» – интересуется Исаги вслух. Любой бы посмотрел на Рина с подозрением, если бы застал его за утренним ритуалом медитации и мести. Исаги считает, что это контрпродуктивно, но он немного научился йоге у Рина и сам иногда впадает в ярость, так что, возможно, это продвинутое балансирование инь и ян, которое ему еще предстоит освоить.   Пока он размышляет о механике «гневной йоги», Рин продолжает сверлить его взглядом. «Что?»   Рин, похоже, не собирается ничего говорить. Он возится с яичницей на тарелке, и только когда Исаги понимает, что его молчание скорее раздраженное, чем холодное или сердитое, он снова заговаривает: «Будь с ним осторожен».   «Рин, серьезно, только потому, что он иностранец–»   «Тц, дело не в том, что он иностранец. Ты просто слишком тупой».   «Я даже не понимаю, чем я это заслужил, – растерянно говорит Исаги. Сегодня он встал пораньше, чтобы приготовить завтрак для этого сопляка, и вот какая благодарность его ждет. – Я с ним почти не разговариваю».   «Почему он стоял на своем балконе в каком-то модном халате и выглядел так, будто его током ударило, когда он увидел меня на твоем балконе?»   «Может, потому что ты на моем балконе занимался своей гневной йогой?!»   «Он что, эксгибиционист?»   «Рин, ты сам был без футболки, так что не знаю, можешь ли ты его в этом обвинять».   «Да какая разница. Ты слишком доверчивый. Просто… будь с ним осторожен».   Рин нарочно говорит загадками или просто не умеет общаться? Еще слишком рано, чтобы Исаги мог это понять. Но, похоже, что Рин по-своему заботится о нем. С тех пор как он переехал в этот район, его друзья очень сильно за него переживают, и, возможно, их паранойя оправдана, учитывая, как часто Исаги оказывался в центре событий с тех пор, как поселился здесь, о большинстве из которых они даже не знают.    В голове Исаги промелькнула мысль о высоком незнакомце в плаще, но он быстро отогнал ее, потому что, если бы Рин узнал об этом, вряд ли ему позволили бы выйти из дома без присмотра.    Разве что Рин не придется ни о чем беспокоиться. Исаги какое-то время вообще не виделся с Императором.   Но он по-прежнему видится со своим немецким соседом. «Привет, Йоичи», – Майкл Кайзер всегда здоровается с ним в этой певучей манере, обращаясь по имени с непринужденной дружелюбностью, на которую Исаги не знает, как ему ответить. После той первой встречи в подвале Исаги постоянно сталкивается с ним: они одновременно стирают, ждут, пока приедет шатающийся лифт, который останавливается на разных этажах, или сидят на балконах друг напротив друга.    Они могут поговорить друг с другом лишь в течение нескольких минут, которые Исаги проводит на балконе, ухаживая за растениями, или пока они вместе едут в лифте. Недвно он застал Исаги в лифте с недоеденными шоколадными булочками, которые принес Бачира в бумажном пакете. Исаги, с которым друзья постоянно обмениваются едой, просто машинально предложил их Кайзеру, когда тот с лукавой улыбкой заметил, что Исаги, похоже, наслаждается угощением.    Удивление Кайзера было настолько явным, что Исаги тут же почувствовал себя глупо, но было уже поздно отказываться от своего предложения, поэтому он сунул бумажный пакет Кайзеру, пока они стояли, прижавшись друг к другу, в крошечном лифте, и пробормотал: «С молоком очень вкусно!»   И он почувствовал, что узнал Кайзера чуть лучше, когда тот тут же поморщился и объяснил, что ненавидит молоко. И хоть после этого разговора Исаги остался без шоколадного угощения, он понял, что Майкл Кайзер не так уж пугающе безупречен и неотразим, как может показаться на первый взгляд.    (Вместо этого он предлагает ему кофе – это хороший повод избавиться от откровенно огромного количества кофейных зерен, которые Рео подарил ему, когда понял, что Исаги, пожалуй, самый кофеиновый наркоман в кампусе... и от невероятно дорогой кофемашины, которую Микагэ подарил ему на день рождения после того, как Исаги попытался вернуть несколько пачек, сказав, что ему негде их перемалывать. Кайзеру так понравился кофе, что Исаги отдал ему еще несколько пакетиков.)    Однажды Кайзер рассказал о своих татуировках с розами Исаги, когда вышел на балкон и увидел, что тот ведет одностороннюю беседу со своими растениями («О, посмотри на себя! Ты так хорошо вырос!», «Ты будешь таким красавчиком, когда мы тебя подстрижем»), подстригая их так, как это делали в десятках видео на YouTube о том, как стимулировать здоровый рост.    «Это помогает? – спросил Кайзер, усмехнувшись и вопросительно наклонив голову, пока Исаги пыталась не покраснеть от смущения. – Разговаривать с ними?»   Исаги, чувствуя, как краснеет, признается: «Я… на самом деле не знаю. Это просто… эм… терапевтический эффект?» Вау, сейчас он, наверное, звучит очень жалко.   Смех. «Мило», – комментирует Кайзер с натянутой улыбкой, и Исаги инстинктивно направляет на него пульверизатор с водой, словно в порыве «бей или беги».    В итоге он все-таки умывается прохладной водой после того, как забегает в дом. И, пока Кайзер объясняет ему значение синего цвета, он бездумно выпаливает, что светло-голубой – его любимый цвет. Кайзер лукаво ухмыляется и говорит: «Что ж… это мне на руку».   Исаги не знает, как на это реагировать.    Их общение становится все более близким, пока Исаги вскользь не упоминает об этом в разговоре с Бачирой и тут же жалеет об этом, потому что Бачира хватается за эту информацию и липнет к нему как банный лист.    «Как пишется его фамилия? Давай найдем его в интернете».   «Бачира, нет».   И хотя Исаги с трудом понимает Майкла Кайзера и его псевдофлирт, который, как ему кажется, может быть как чисто немецкой особенностью, так и особенностью Кайзера. Исаги считает, что с ним на удивление легко общаться.    В каком-то смысле даже удивительно познавательно.    Например, когда они сидят на своих балконах и обсуждают свою основную работу, Кайзер очень быстро понимает, что Исаги нравится его подработка гораздо больше, чем стажировка, и он делает это раньше, чем Исаги сам осознает это.  «Ты говоришь так, будто это увлекательно, – говорит Кайзер, прислонившись к балюстраде. Воротник его халата распахнут так, что Исаги приходится напрягать все свои извилины, чтобы смотреть ему в глаза, а не на ключицы. – Гораздо увлекательнее, чем работа в закусочной, которую я себе представлял».   Исаги, который в этот момент увлеченно пересказывал историю о том, как вся женская волейбольная команда из соседней старшей школы устроила погром в идзакая, появившись там в тот же день, когда небольшая компания решила угостить ужином всех своих сотрудников, лишь с сомнением посмотрел на него: «Не знаю, можно ли назвать увлекательным то, что ты пытаешься втиснуть пятьдесят человек в закусочную на двадцать мест, держа у себя в голове двенадцать разных заказов и параллельно выслушивая ругательства от шеф-повара».   Кайзер смеется. Исаги уже не в первый раз замечает, что у него очень приятный смех: когда он смеется, у него трясутся плечи, а уголки глаз морщинятся, смягчая идеальный контур красной подводки. Это кажется... странным, иногда более знакомым, чем оно есть на самом деле, но Исаги не может понять, в чем дело. «Я имею в виду, что, если не брать в расчет напряженный рабочий график... похоже, тебе нравится быть среди людей. Или… –  Кайзер задумчиво склоняет голову набок, и, может быть, именно из-за того, какие у него голубые глаза, Исаги кажется, что его видят насквозь, – тебе просто нравится быть среди них».   Исаги размышляет об этом позже в тот же день, во время своей смены. Он вдруг начинает обращать внимание на то, что раньше замечал на автомате. Например, на то, как пожилая пара без слов обменивается кусочками своих блюд, которые больше нравятся другому, или на то, как школьные друзья держатся за руки, Бачира держится с ним по сей день. Группа, только что вернувшаяся с футбольного матча, привносит в зал искрящуюся энергию и приподнятое настроение. Они оживленно обсуждают свои впечатления от игры и заказывают что-нибудь, чтобы отпраздновать или посочувствовать. Семьи, которые время от времени приходят сюда, чтобы отдохнуть от домашней еды и разнообразить питание для детей. А также ссоры супругов по поводу того, что можно, а что нельзя есть:  «Дорогая, ты же знаешь, что доктор сказал не есть соленое». «Но как я буду есть это БЕЗ соли?»   И он понимает, что, как бы ему ни претило, когда его отчитывает начальник, и как бы ни напрягала его работа в закусочной... на самом деле ему нравится это. Быть рядом с людьми. Такие моменты, думает он, когда жизни людей пересекаются, их истории накладываются друг на друга, дают ему возможность заглянуть в их жизни и понять, что движет этими людьми, что делает их личностями.    Что делает их просто... обычными жителями города, о которых стоит заботиться, даже если он разговаривал с ними лишь единожды, а потом они разошлись, как в море корабли.   Он все чаще думает об этом по дороге на работу, когда проходит мимо заколоченного винного магазина и задается вопросом, как поживает старый дедушка.    Если чем он и дорожит в эти дни, думает Исаги, так это временем – временем, проведенным в хаосе закусочной и спокойствии библиотеки, когда он ненадолго ощущал связь с обычными людьми, такими, какие они есть.    Как будто ему это нужно, чтобы уравновесить стажировку в юридической фирме. Где с каждым днем он все больше разочаровывается в самой сути юриспруденции. Где люди, нуждающиеся в защите, не могут себе ее позволить, а те, кто может подкупить лучших адвокатов, чтобы те замяли дело, с высоко поднятой головой идут по жизни, демонстрируя то, что эти профессионалы называют беспристрастностью.    Он запинается, пытаясь объяснить это Кайзеру, и смущается от того, как глупо это звучит. Но Кайзер лишь долго и задумчиво смотрит на него, а затем мягко качает головой и бормочет что-то, чего Исаги не слышит со своего балкона. «Что?» –  смущенно переспрашивает Исаги, жалея о сказанном ранее.    «Я просто хотел сказать, – говорит Кайзер громче, и в уголках его губ играет улыбка, в которой сквозит понимание и в то же время что-то неуловимое, – что ты хороший человек».   Исаги уже слышал такое.    «Он такой хороший мальчик!» – восклицала его мать, болтая с другими мамами, которые собирались вместе в ожидании, когда их у детей закончатся уроки. Исаги тогда еще был в том возрасте, когда в школу ходят за ручку с матерью.    «Милый мальчик, внимательный к одноклассникам и всегда вежливый по отношению к учителям», – вот такие отзывы в той или иной форме появлялись в его табелях в конце каждого семестра на протяжении многих лет.   «Святоша» – так его иногда называют друзья, потому что он заходит слишком далеко в стремлении помочь.    И эта надоедливая личность в маске, которая, казалось, необъяснимым образом исчезла из поля зрения Исаги, хотя раньше постоянно мельтешила на периферии... «Сердобольный», – так он его называл. Грубо.   Эта гребаная угроза в маске, которую Исаги в последнее время не видел рядом с собой, но которая, тем не менее, маячит где-то на задворках его сознания, в вопросительных знаках и мыслях, которые ни к чему не приводят.   Хороший человек.    Исаги не знает, правда ли это.    Что значит «быть хорошим»? Помогать старушкам переходить дорогу, всегда говорить «пожалуйста» и «спасибо», быть внимательным к окружающим – разве эти качества делают человека нравственно безупречным?    Что значит «быть хорошим»? Какая ответственность связана с этим прилагательным? Что может подтолкнуть к тому, чтобы стать «хорошим» человеком, или, наоборот, оттолкнуть от этого?   Дедушка из винного магазина, по мнению Исаги, хороший человек. Его морщинистое лицо хранит следы сотен тысяч улыбок. Его любят в округе все люди, чьи жизни в какой-то момент пересеклись в этом месте, в винном магазине, где этот маленький человечек с ямочками на щеках шутит и смеется так заразительно, что вы и сами не заметите, как рассмеетесь в ответ. Люди, которые собирались вместе и делились частицами друг друга, складывая их в большую мозаику самих себя, которые почувствовали угрызения совести и прониклись сочувствием к этому дружелюбному и милому старику, когда на него обрушилось несчастье. Этого было достаточно, чтобы начались разговоры и попытки собрать хоть немного денег, чтобы помочь магазину удерживаться на плаву и сводить концы с концами.    По мнению Исаги, это и есть коллективное добро. Когда люди объединяются, чтобы что-то изменить, они накладывают одно действие на другое, пока результат не умножится и не станет достаточно масштабным, чтобы что-то поменялось. Даже если это небольшое изменение. Даже если этого недостаточно.   Несомненно, этого недостаточно, в отличие от новой спортивной сумки, заполненной новенькими банкнотами.   Исаги не знает, откуда взялись эти деньги. Если честно, он старается не думать об этом. Что значит «быть хорошим»? Что значит получить огромную сумму наличных, которую приходится прятать в мусорном контейнере и забирать глубокой ночью, и что значит, когда твой магазин, существующий уже тридцать с лишним лет, захлопывается в одночасье, а люди говорят, что владелец винного магазина и его сын теперь в деревне, в старом родовом поместье, о котором, как смутно припоминают некоторые, он как-то раз или два упоминал, но никто толком не знает, где оно находится?    Но все, что он чувствует, проходя мимо магазина с запертыми стальными ставнями – это облегчение. Радость, как, наверное, и все остальные, кто шепотом и украдкой обсуждает, что, похоже, дедушка не так давно внес залог, и вскоре после этого дело закрыли. Никто не знает, как так вышло, но многие могут предположить.    Так что, может быть, это и не имеет значения. Что на самом деле означает «добро». Можно ли сказать, что средства, с помощью которых старик спас свою семью, попадают под четкое определение «добра», или же Исаги, который каким-то образом стал соучастником этого поступка, свидетельствовал то, чего не должен был, и сохранил это в тайне, поступил «хорошо»?    Потому что, возможно, ничто так не разрушает концепцию этих определений Исаги, как попытки быть хорошим. Попытки поступать правильно.   Его диплом о социальном служении, стажировка в юридической фирме. Теория, изложенная во всех его учебниках и досконально изученная, рушится в одночасье, как только в дверь входит клиент, обладающий естественным преимуществом в виде денег, связей и власти. Жесткая правовая система с ее архаичными принципами иногда не справляется с тем, для чего она была создана, во имя беспристрастности подвергая опасности уязвимых и защищая недостойных.    Как ни странно, это всплыло именно в разговоре с Рином.   «Просто увольняйся».   «Я не могу просто взять и уйти, – возражает Исаги. – Это обязательная стажировка, я должен ее пройти, чтобы получить зачет, а он мне нужен, чтобы окончить университет».   Рин фыркает. На следующее утро после того, как он остался у Исаги, они сидят на крошечной кухне. Рин молча отодвинул Исаги от раковины, чтобы помыть посуду. На языке Рина (на не-языке Рина?) это, вероятно, означает «спасибо за еду». Исаги вытирает тарелки, пока Рин их моет, и ему кажется, что приятно иметь компанию в месте, где он обычно проводит большую часть времени в одиночестве.    «Ты хотел работать в этой фирме, потому что хотел, как там было? «Изменить мир к лучшему»? – он передразнивает писклявый детский голос Исаги, заставляя его размахивать кухонным полотенцем и чувствовать себя глупо, потому что именно эти слова он когда-то произнес вслух. – Если это не то, чем должно быть, и ты делаешь не то, что хотел, либо что-то с этим делай, либо перестань ныть».   «Что ты от меня хочешь? Это же юридическая фирма, если я переступлю черту, они, скорее всего, подадут в суд на меня».   «А если ты ничего не сделаешь, чем это будет отличается от того, чтобы быть частью проблемы, которую ты так стремишься решить? Как может «работать на износ, чтобы быть частью этой системы» помочь?» – Рин говорит резко, и Исаги чувствует, как внутри него нарастает разочарование. Не потому, что слова Рина обижают его, а потому, что он прав. Никто не бывает с ним таким же беспощадно честным, как Рин, но это его манера проявлять заботу. Исаги знает это, потому что через некоторое время напряженного молчания он слышит, как Рин бормочет: «Не думал, что ты такой равнодушный».    Так что, да, это его достало. Ужасающая тщетность всего, что он пытается сделать, насколько бессильным он себя чувствует в тех самых учреждениях, которые должны снабдить его инструментами, необходимыми для того, чтобы что-то делать. Это начало его раздражать. Очень, очень давно.    И, возможно, появление этого... Императора, этого безликого воплощения серой массы между чёрно-белыми страницами его юридических текстов, стало последней каплей, переполнившей чашу его терпения.    Это одна из тех ночей, когда он еле тащится домой.    Он так устал. Он измотан до предела, истощен настолько, что ему кажется, будто он едва держится на ногах из-за эмоционального напряжения этого дня.    Буквально в тот же день его отчитал начальник, у которого он проходил стажировку. В качестве извращенной формы демонстрации силы его заставили работать в офисе сверхурочно, разбирая устаревшие и ненужные документы, зная, что его усилия будут бессмысленны, и зная, что это не просто бумажная работа, а наказание.   За неуважение к ценному клиенту.    К ценному клиенту, чья дочь – жестокая хулиганка.   Но у агрессоров и хулиганов нет бирок, по которым их можно было бы распознать. Жизнь учит этому Исаги.  Исаги пришел к выводу, что в отличие от мрачного центра Норт-Уорда, где люди привыкли носить свои преступления почти как защиту, как предупреждение, когда наступает темнота, преступники, которые в рабочее время проходят через до тошноты чистый вестибюль юридической фирмы, носят безупречно сшитые дизайнерские костюмы и дорогие духи. Они улыбаются, когда перед ними открывают дверь, и вежливо благодарят за принесенную воду.    И, может быть, думает он, направляясь к лабиринту переулков, которые приведут его домой, в оцепенение сна, может быть, они тоже обладают силой, способной изменить мир, но предпочитают бездействовать.    «Ангел… – впервые за долгое время он слышит этот бодрый и знакомый механический голос , – Не ожидал увидеть тебя здесь».    И Исаги чувствует, как внутри него… что-то ломается.   «У меня нет на это времени», – пробормотал он сначала, чувствуя, как под кожей начинает бурлить кровь. Последнее место, где он хотел бы сорваться, было здесь, в этом унылом, невзрачном переулке, неотличимом от десятков других, пересекающих центр города, и прямо перед ним. Его шаги участились, когда он попытался просто обойти фигуру в маске стороной, опустив голову.   Рука взметнулась, чтобы остановить его.    «На твоем месте я бы туда не пошел, – говорит механический голос. – Там опасно».   Мерзкое, гнетущее чувство, нарастающее в его груди, обжигает, поднимаясь все выше, к горлу, в носу щиплет.    «…Стал бы ты работать на преступника?»   Повисла явная пауза, которая дала Исаги понять, насколько неуместен его вопрос. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Исаги, не отрывая взгляда от земли и ничего не видя, услышал: «Что?»   «Я спросил, согласился бы ты работать на преступника», – повторяет Исаги громче, и он не может сдержать дрожь в голосе, не может унять бурю эмоций, вырывавшуюся наружу. Он вспоминает отчаянные, умоляющие письма жертвы – студентки первого курса колледжа, которая переехала в город из сельской местности. Сначала она отправляла электронные письма на общий адрес для запросов, которые постоянно удалялись с сервера, а потом – обычные письма с распечатанными фотографиями в качестве доказательства, которые он сам вскрывал вместе с обычной почтой, пока начальник не выхватывал их у него из рук и не приказывал забыть о прочитанном, если он хочет жить. – «Если бы ты знал, что кто-то причиняет физический и эмоциональный вред другим, но при этом купается в деньгах и может заплатить, чтобы скрыть это или избежать последствий, стал бы ты… стал бы ты по-прежнему работать на него, чтобы обеспечить его безопасность?»   Слова рвутся наружу, оставляя его опустошенным, и ему стыдно за то, что он так расклеился, за то, что его ярость переполняет его до такой степени, что он не может ее сдерживать, за свою полную беспомощность, за то, что он не может ничего с этим поделать, за то, что он так беззащитен перед человеком, которого совсем не понимает. Он чувствует, что вот-вот взорвется.    «Эй, – тихо произносит он, – что ты-»   Исаги пытается отвернуться, когда эти руки в перчатках снова тянутся к его подбородку, пытаясь приподнять его.   «Просто ответь на мой вопрос», – цедит Исаги. Если он вот-вот сорвется, то пусть хотя бы уколит его напоследок. Его кожа напряжена от желания куда-то выплеснуть этот жгучий гнев, это ужасное чувство беспомощности, когда ничего не можешь сделать, вообще ничего, когда видишь, как страдают хорошие люди, и оказываешься в ловушке системы, которая это допускает, которая должна была помочь поступить правильно, справедливо.    «Ты отказываешься помогать жертвам, которые находятся прямо у тебя под носом, потому что тебе за это не платят. Значит, ты готов получать деньги за то, чтобы люди оставались жертвами?»   Он был так сосредоточен на том, чтобы не потерять контроль над собственным дыханием, что не сразу заметил, насколько напряжен человек рядом с ним. Впервые за вечер Исаги смахивает пелену с глаз и смотрит на него.   Император смотрит на Исаги сверху вниз, и, хотя тот видит только его черно-серебристые контактные линзы, в них есть что-то такое, что кажется слишком открытым по сравнению с тем, насколько идеально замаскировано все остальное. Шлем поблескивает, когда Император бросает быстрый взгляд через плечо, а затем снова смотрит на Исаги, и тот вспоминает его предыдущее предупреждение. Он на задании.    «Забудь об этом, – слышит он свой отстраненный голос и начинает пятиться. – Я пойду другой дорогой, а ты можешь просто-»   “Подожди. Эй…», – рука, обхватившая его запястье, снова его останавливает. Исаги уже тянется в карман за перцовым баллончиком, который Бачира заставил носить его с собой, потому что, если он захочет, чтобы этот прославленный преступник-перебежчик больше никогда не появлялся на его пути, он может ослепить его в память об их последней встрече. Но прежде чем он успевает осуществить свой план, он слышит, как Император раздражённо цокает, а затем обхватывает Исаги за талию, и он во второй раз взмывает в воздух.    «Что, блять, ты делаешь? » – рычит Исаги, несмотря на то, что у него подгибаются колени. Он неуклюже приземляется, в отличие от Императора, который с легкостью ставит их на пожарную лестницу, ведущую на боковую стену дома. От неожиданности у Исаги кружится голова, он хватается за предплечье Императора, чтобы не упасть, а затем, придя в себя, хватается за балюстраду.   «Что-то случилось?» – Император спешно его спрашивает.   Чужие глаза – единственная часть чужого тела, которую Исаги видит полностью, единственная часть, из-за которой Исаги чувствует себя обнаженным и уязвимым, что его бесит, – впились в его собственные.    «Не твое дело, – цедит Исаги сквозь зубы. – Отпусти меня, чтобы я мог убраться отсюда к чертовой матери, пока тебе не пришлось душить кого-нибудь за вымогательство денег».   Исаги слышит, как Император вдыхает через фильтр устройства для изменения голоса.   «Нет».   Исаги кажется, что его глаза вот-вот вылезут из орбит от удивления: «Ты… Ты собираешься взять меня в заложники?»   Он видит, как этот ублюдок закатывает глаза.    «Ответ на твой вопрос – нет. Я бы не стал соглашаться работать на человека, который, как я знаю, склонен к насилию».   Исаги ничего не отвечает. Ржавая металлическая перекладина пожарной лестницы, на которую он опирается рукой, холодная и грубая.    «И нет, я не берусь за работу, из-за которой таким ублюдкам все сходит с рук. А теперь скажи мне...» – на этот раз Исаги не успевает среагировать, когда его хватают за челюсть и поворачивают лицом к этим глазам. – Что-то случилось?»   В этом вопросе есть подвох, и Исаги тут же напрягается. Он бросает взгляд на то немногое, что ему видно, и чувствует, что хочет сжаться в комок от ощущения собственной уязвимости.    «Это не имеет значения, – повторяет он, на этот раз медленнее и дрожа всем телом. Как будто накал страстей достиг своего пика, лихорадка спала, и теперь Исаги чувствует только усталость и стыд за то, что так расклеился и за собственную беспомощность.    «Ты расстроен», – Большие руки обхватывают его лицо, крепко, но непривычно. От них исходит тепло, но не такое, какое бывает, когда кожа соприкасается с кожей. Ткань перчаток служит барьером, таким же синтетическим, как голос и гладкая непрозрачная поверхность маски. Все, за что Исаги мог бы ухватиться и проследить, чтобы понять, кто скрывается под ней, и есть ли доля правды в его словах.    «Разве у тебя нет работы?» – безучастно спрашивает Исаги, обхватывая обеими руками запястья, прижатые к его лицу, и отдергивая их.    Или пытается это сделать, но не успевает, потому что его собственные запястья крепко сжимают, и он вынужден смотреть вниз.    «Я говорю тебе правду, ты же знаешь».   Сердце Исаги глухо и тяжело бьется.   Он должен настоять на том, чтобы его отпустили. Он должен покончить с этим раз и навсегда.    Ему действительно, очень нужно перестать думать о каждом проявлении доброты со стороны этого человека, которого он едва знает, когда дело касается его самого.    «С чего бы мне тебе верить?» – слышит он свой тихий вопрос.    По переулку дует ветер, слегка дребезжа стеклами окон. Исаги стоило бы больше беспокоиться о том, что они стоят в задней части здания и кто-нибудь может выглянуть на улицу и увидеть их. Император, похоже, думает о том же, потому что внезапно он разворачивается и прижимает Исаги спиной к прохладному кирпичу у края окна так, что, как кажется Исаги, они оба просто растворятся в тени переулка для случайного наблюдателя.   Рука снова касается его лица, и Исаги чувствует, как внутри все сжимается от нежности этого прикосновения, хотя его тепло не может достигнуть его целиком.    «Потому что это важно для меня».    «Что?»   «Для меня важно, чтобы ты мне верил», – слова звучат так тихо, что их едва можно разобрать через модулятор, но Исаги изо всех сил старается их расслышать. Он так близко, что Исаги чувствует исходящее от него тепло, окутывающее его, словно одеяло.    Снова поднимается ветер, и Исаги задается вопросом, не мерещится ли ему аромат роз, разносимый ветром.    «Скажи мне, что тебя так расстроило».   У Исаги так много вопросов. Так много «почему», которые требуют, чтобы он прорвался сквозь завесу, мешающую ему понять этого человека, потому что это настоящий человек, и их жизни пересекались столько раз, что Исаги не знает, с чего начать, чтобы распутать клубок и докопаться до чего-то реального.    Однако у него нет времени разбираться во всем этом, потому что его слух, напряженный до предела, чтобы уловить малейшие изменения в дыхании, улавливает, несомненно, приглушенное потрескивание радио.    Доносится невнятное бормотание, слишком тихое, слышимое только из-за того, что оно доносится совсем близко. Исаги не может разобрать слова, слоги сливаются друг с другом и исчезают в помехах, напоминая инопланетный язык. Но это определенно слова, и Исаги резко поднимает взгляд на два глазных отверстия и видит, что Император знает, что Исаги тоже это слышал.    Наступает короткая пауза, во время которой кажется, что никто из них не дышит, а затем Исаги клянется, что слышит стон.    «Восьмой, – слышит Исаги, как говорит парень, прикасаясь к чему-то сбоку от своего шлема, и понимает, что тот обращается не к нему, – отвлеки их. Дай мне еще пять минут».    Еще одна пауза, а затем хриплое «Понял», которое Исаги слышит отчетливо.   «Ты тут не один», – бормочет Исаги, не в силах скрыть потрясение в собственном голосе. Он широко раскрывает глаза.   Он вздрагивает, когда чья-то ладонь с силой упирается в стену рядом с ним, прижимая его к стене еще больше, и в следующее мгновение на него наваливается огромная туша.    «Ты такая заноза в заднице, ты в курсе?» – слова с трудом вырываются из динамика, и Исаги задается вопросом, может ли он услышать его настоящий голос, и может ли он заставить свое сердце биться не так громко, чтобы слышать его отчетливее.    «Я оставлю тебя в квартале отсюда, и ты пойдешь прямо домой, понял? – хрипло произносит Император. Исаги хочет возразить, но язык не поддается, когда он видит перед собой так близко шлем, что почти касается его гладкой поверхности. Взгляд мужчины не моргает. – Но прежде позволь мне кое-что прояснить, ангел».    Те же руки снова приподнимают его голову, нежно обхватывая лицо.   «Ты важен для меня. Возможно, я не всегда говорил тебе правду, но я никогда тебе не лгал».  

______________

  Когда Исаги добирается до своего дома, он все еще не может прийти в себя после всего того... того, что только что произошло и от чего у него скрутило живот, а в голове стало еще больше неразберихи. Он механически выполняет привычные действия: принимает душ, ест остатки еды из холодильника, пытается уснуть. Не может. Он подумывает о том, чтобы пропылесосить всю квартиру, лишь бы чем-то себя занять и отвлечься, но вспоминает, что сейчас глубокая ночь и он не хочет, чтобы к нему пришли злые соседи.    Через полтора часа он спускается в подвал, чтобы отнести белье в стирку, и через пятнадцать минут его выводит из оцепенения, в которое он впал, наблюдая за тем, как крутится белье, чье-то присутствие у двери. Он оборачивается на стуле как раз в тот момент, когда дверь открывается, и на пороге появляется Кайзер с охапкой белья в руках.    «Сегодня он не взял с собой корзину для белья», – думает Исаги, гадая, не торопился ли он постирать одежду, и слышит, как Кайзер говорит: «Ты слышал, как я шел, сквозь шум стиральной машины?»   «Эээ…», – моргает Исаги.    «Удивительно, как ты это делаешь, – Кайзер подходит к нему, улыбается и бросает свою одежду в другую пустую машину, запуская ее. Исаги все еще озадаченно смотрит на него, когда он опускается на стул рядом с ним. Кайзер выглядит уставшим и немного запыхавшимся, как будто поднимался по лестнице пешком, и у него нет красной подводки для глаз. – Как прошла работа?»   В следующее мгновение на него наваливается груз прожитого дня, и это, должно быть, отражается на его лице, потому что Кайзер тихо спрашивает: «Не очень?»   «Нет, не особо».   «Хочешь поговорить об этом?»   Исаги качает головой и смотрит, как крутится одежда, пока у него не начинает кружиться голова.   Раздается сочувственное хмыканье, и это немного неловко. Исаги чувствует себя плохо, потому что этот человек был к нему очень добр, а голова Исаги просто переполнена и он так устал, что не может нормально взаимодействовать с людьми. А потом вдруг перед его глазами появляется рука с татуировкой в виде короны, которая что-то ему протягивает.   «Хочешь перекусить?»   Это шоколадка. Исаги из вежливости пытается отказаться, но Кайзер настаивает, и в конце концов Исаги уступает, разламывая шоколадку пополам, чтобы они могли разделить ее.   И даже несмотря на то, что его дофаминовые рецепторы покалывает от теплого вкуса какао на языке, а сосед, сидящий рядом с ним в этом слегка влажном помещении, источает смешанные ароматы кондиционера для белья и чего-то знакомого, цветочного, затуманивающего его чувства, мыслями он где-то далеко.   В частности, на балюстраде в нескольких кварталах отсюда и фигуре в капюшоне, которая, возможно, все еще где-то рядом.   

Сейчас

  Над головой гремит гром, а Исаги стоит на месте, дрожа под проливным дождем.    «Ты хочешь попросить меня об услуге?».   «Да», – говорит Исаги, почти стуча зубами. Это не от холода, думает он. Дождевая вода начинает прилипать к его ресницам. Это его нервы. Это тяжесть того, что он собирается сделать. «Я... Не думаю, что смогу позволить себе столько, сколько тебе обычно платят, но–»   «Ангел, – механический голос звучит как-то особенно зловеще, приглушенный шипением и треском дождя вокруг них. Исаги видит его не столько как фигуру, сколько как остаточное изображение, которое он оставляет после себя в ливне, где падающие капли сталкиваются с твердой поверхностью на пути вниз. – Что все это значит?»   Исаги засовывает пальцы в карман куртки, его руки дрожат. Возможно, это последние секунды, когда у него все еще есть шанс вернуться назад.    Но он уже знает, что не сможет. Знает по часам и минутам, в течение которых эта мысль терзала его изнутри, что этот момент мало чем отличается от того, чтобы стать жертвой ограбления или нападения на магазин. Так или иначе, думает он, доставая пластиковую папку с ксерокопиями документов, он бы в любом случае оказался здесь или где-то еще, каким-то образом, совершая крайне глупый поступок, потому что он не может просто стоять и смотреть, как все это происходит.    «Мне нужна твоя помощь, – слышит Исаги свой голос, словно откуда-то со стороны. Дождь заглушает его слова, а его спутник в плаще стоит прямо перед ним и наклоняется, чтобы услышать. – чтобы разоблачить наследницу, которой сходит с рук жестокое физическое насилие». Он мокнет до нитки и дрожит от холода, чувствуя, как одежда тяжелеет под струями дождя, вдруг замечая, что плечи Императора начинают трястись.    Он смеется над ним. Тревога и паника, отчаяние и нервное напряжение смешиваются и бурлят в животе Исаги, а следующий раскат грома сотрясает его до мозга костей.    «Я… я знаю, что не могу заплатить тебе столько, сколько платят твои обычные клиенты, но я…» – мокрая кожа касается прохладной щеки Исаги, и слова теряются на кончике языка, когда большой палец едва ощутимо прижимается к его губам.    «Из-за этого у тебя могут быть проблемы. Это с работы, да?» – Другая рука в перчатке стучит по пластиковой папке.   Возможно, Император уже знает об Исаги гораздо больше, чем тот может себе представить, а может, он просто очень удачно угадал. Это не имеет значения. Теперь Исаги в безвыходном положении.    «Мне все равно, – торопливо говорит Исаги. – Я знаю, что она виновна, и если ее не разоблачат, она выйдет сухой из воды, а жертва… жертва…»   На работе были и другие письма. Его начальник смахивает их в сторону, прежде чем Исаги успевает их открыть, как часть входящей почты за день: приглашения выступить в университетах, запросы на спонсорство корпоративных мероприятий, дайджесты новостей для юристов.   Но эта идея засела у Исаги в голове. И однажды, когда его начальник ушел на обед, Исаги, поддавшись порыву смелости, или, может быть, просто по глупости и безрассудству, зашел в его кабинет. Прибирал на столе, зная, что там есть камера. «Случайно» опрокинул бумаги. Схватил конверты, сунул их под пиджак, а потом выпрямился и аккуратно разложил остальные документы на столе.    Он вернул конверт на стол, предварительно сделав копии и спрятав их в вечерней газете.   Все это время он был так напряжен, что его тошнило. Исаги и раньше попадал в ужасные ситуации, в которых мог серьезно пострадать или даже погибнуть. Но сейчас он понимал, что играет с огнем, с той ужасающей силой, которой обладают деньги и влияние, с теми ужасными вещами, которые они могут сделать с людьми, бросающими вызов их привилегированному положению, и ведь никто об этом даже не узнает… Исаги боялся за свою жизнь, может быть, даже больше, чем когда за ним гналась банда байкеров. По крайней мере, он знал, что с ним сделают, если поймают. Бандиты, с которыми ему приходится иметь дело сейчас… грозные, жестокие, опасные совсем по-другому.   Император вторит его мыслям.   «Ты затеял очень рискованное дело, дорогой».   «Я знаю».   «И ты просишь меня о помощи, хотя ненавидишь мои методы. Ты в отчаянии».   «Да».   «Если они узнают, то разрушат твою жизнь».    «Я знаю».   «С чего ты взял, что я не заберу это и не отправлюсь прямиком к твоей богатой наследнице? – интересуется Император, стряхивая холодные капли с губ Исаги. – Уверен, она заплатит мне гораздо больше, чем ты за три жизни».   Исаги знает об этом. Он знает обо всем. Он просчитал все возможные сценарии, продумал каждый исход: обратиться в полицию, которая и так на стороне матери; обратиться к журналистам, раскрыть свою связь с утечкой информации, и иметь возможность потерять стажировку и много больше. Его могут выгнать из школы, подать на него в суд. И это даже близко не передает всю ту жестокость, на которую способна маленькая принцесса, живущая под защитой и в достатке своих родителей – то, о чем Исаги читал в этих письмах.    «Это единственный выход», – говорит Исаги Императору, поднимая руку и хватая чужое запястье у своего лица. Он моргает, чтобы смахнуть капли дождя с глаз, и не отводит взгляд от едва различимых проблесков света в прорезях шлема. Он принял решение: какими бы ни были последствия, он их примет, потому что бездействие гораздо хуже. Собравшись с духом и стиснув зубы, он говорит: «Мне остается лишь довериться тебе».   На мгновение все вокруг замирает. Только они, отрезанные от мира тяжелой тишиной дождя, скрывающей крышу, мерцающие огни внизу и все, что находится за их пределами, вне поля зрения.    А потом...    «О, ангел, – подушечка пальца в перчатке обводит его губы, – как я могу отказать, когда ты так на меня смотришь?»   Вот так, думает Исаги, он и продал душу дьяволу.