finally, i can see your ocean

Зеркало щурится на него стерильной картинкой, в которой так мало правды — смешно даже думать, как много лжи оно повидало. Юнхо смотрится в него в одежде, смотрится в него обнаженный, но хоть убей — себя разглядеть не может. Милан должен был внести ясность, но вместо этого — только еще больше расколол его на части, собирать которые никто не рвется. — Ты красивый, — скупо пишет Минги, как будто это что-то значит. — Я же говорил, что ты ангел, — со смешком говорит Сонхва, позвонив ему на следующий день после показа, и Юнхо не находит в себе слов возразить ему, хоть похвала и кажется натянутой. Хонджун делает вид, что доволен, россыпью сердечек проезжаясь по соцсетям, но Юнхо знает, что он даже не особо всматривается. Он ходит один, держит лицо, улыбается в десятки фотокамер, делает вид, что не вздрагивает от своего имени, которое кричат, срывая глотки, журналисты и фанаты, слившиеся в одну шумную, требовательную массу, саму не знающую, чего хочет. Он смотрит, смотрит, смотрит на них, а им мало. Как хорошо, что им всегда мало. Юнхо, конечно, счастлив, если счастьем можно назвать жизнь, в которой тебя рвут на кусочки, стоит тебе улыбнуться, но самое смешное — он может. В этом и проблема, что другого счастья он не знает. Когда красивым его называют незнакомцы, это ничем не отличается от того, когда красивым его называет Минги. Юнхо принадлежит им так же, только они его не могут трогать, а Минги хоть может, но не хочет. Смеется, жмется к его плечу, стреляет комплиментами, смотрит так искренне и влюбленно, что Юнхо, дурак, обманывается. — Может, зайдешь? — спрашивает он, когда они переодеваются, закончив с бесконечным расписанием, стараясь не думать, что на отдых времени меньше, чем они сегодня отработали. Юнхо лучше подумает о том, что он держал Минги за шею и дергал за косички, а того вело от этого так, что линзы камер от жара должны были расплавиться. — Я устал, — отвечает Минги, пожимая плечами, глядит не особо виновато. — Нам отдохнуть надо. — Ну да, — улыбается Юнхо, и вовсе не сжимает зубы, когда Минги натягивает капюшон толстовки до носа, подхватывая свою сумку, и выходит из гримерки. Чем больше Минги его любит, тем меньше он его касается. Красивый, думает Юнхо, когда смотрит в зеркало, смущенно трогая пальцами родинки, которые визажисты не стали замазывать. Камеры щелкают, тащатся за ним, повторяют — ты и правда прелесть. Юнхо отправляет селфи в сториз, и его директ взрывается, хоть он его давно полностью и не читает. Уведомлений, вспыхивающих на экране айфона, достаточно, чтобы запрыгнуть на вершину мира, а потом, в тишине гостиничного номера, с нее с оглушающим треском скатиться. Это ничего, потому что у него есть еще фото, и они куда хуже. Минги сначала молчит, а потом пишет: — С пальцами под ремнем перебор. Не твоя, мол, эстетика. Юнхо читает комментарии под постом, а ему ничего не отвечает. «Я бы натянул эту цепочку так, чтобы «Дизель» отпечатался на твоей коже, а запястья связал бы этой кожаной полоской на вороте.» Такого Минги ему никогда не скажет. Юнхо и правда пошла бы юбка, но справится ли кто, если он и правда перестанет быть безопасным? «Под этот вырез так и хочется забраться пальцами. Но не мне.» Красивый, думает Юнхо, когда менеджер щелкает его вечером в другом образе. Красивый, соглашаются безликие люди в инстаграме, и этого правда достаточно. И он делает это еще, и еще, и еще, а когда возвращается в Корею, то не чувствует себя ни хорошим, ни счастливым, только выпотрошенным. «Как думаешь, быстро сойдут следы от звеньев цепочки с твоего горла, если я буду держаться за нее, когда буду тебя трахать?» Юнхо думает об этом, когда сходит с ума от своих, а не чужих, внутри пальцев. Он бы и рад остановиться, но фото его шеи, покрытое ярко-красными царапинами, улетает в их чат с Минги быстрее, чем он успевает убрать от телефона свою дрожащую руку. На ней еще видно его закусанные губы, влажные от слюны, а не от блеска, и Юнхо думает написать: «черт, знаешь, чем это намазать, чтобы сошло до субботы?», но не может. Милан должен был дал ясность, но теперь Юнхо вообще не может вспомнить, кто он, и почему ему от этого так погано. Минги смотрит фото, но молчит, и Юнхо пытается притвориться, что его это совсем не трогает, но руки опять дрожат, когда они вместе едут в лифте после интервью, где Минги опять был самым дружелюбным его соседом, искренним и веселым. И если задуматься, то это Юнхо всегда недостаточно, сколько бы Минги ни давал ему, но что он может с этим сделать, кроме как: — Может, зайдешь? В его голосе ничего не выдает отчаяния, он ровный, спокойный, немного уставший. Пальцы Минги тоже трясутся, когда он касается его горла, стирая следы консилера на посветлевших уже отметинах. Прости, думает Юнхо потом, чувствуя его растерянность, но тянет в свою комнату, закрывает дверь, стягивает новую, еще пахнущую искусственной жизнью толстовку, кидая ее на пол. Минги смотрит на него, как и всегда, но немного с болью, когда сажает к себе на колени и целует его шею. Юнхо любит его так сильно, что царапает его лопатки, забираясь руками под его футболку, когда Минги решается и, наконец, его целует — так, что от его настойчивости хочется плавиться. Они не должны этого делать, но Минги сдается не из жалости или сочувствия, а потому что просто больше так не может, и от этого больно уже Юнхо. Океан красивый только сверху, но если всмотреться в то, что на глубине роится, отвести взгляд уже не получится. Они видят друг друга так, что это уже давно перестало быть веселым. Минги все равно целует основание его ладони с нежностью, даже когда Юнхо вьется, бесстыдно дрожа, подаваясь на его пальцы — и они правда лишают рассудка куда безжалостнее. Юнхо все равно вытирает его ресницы, убирая со лба сбившуюся светло-голубую челку, когда Минги придерживает его бедро, толкаясь в него своим членом. Минги закрывает глаза, едва дыша, но тяжесть его руки на коже ощущается правильной, как ни смотри на это со стороны, как ни сомневайся. Минги не собирает его обратно и не дает ему ответов, но продолжает смотреть, не отводя взгляда, и может, этого будет достаточно.