Дар смерти

      Его заперли в сарае на ночь, приказав стоять и молиться, пока Бог не изгонит из него дьявола. Оставалось загадкой, что делать, если никакого дьявола в себе он не чувствовал и очищения от него тоже. Только холод и усталость, пробиравшие до костей.       Ему не за что было просить у Бога прощения: он не совершал того проступка, за который его наказали.       Он ничего не воровал.       Ему никто не поверил, — снова никто не поверил, — но в этот раз хотя бы не били розгами, иначе переждать эту ночь было бы намного труднее. Не стоило заблуждаться в том, что он избежал физического наказания: оно будет позднее. Просто вчера никто из сестер не хотел тратить время драгоценного сна на воспитание воришки.       Гарри перенес вес тела на пятки и поджал пальцы ног в чересчур больших для него ботинках. Ноги никак не хотели согреваться, наоборот, с каждой секундой теряли последние остатки тепла. Тонкая подошва обуви виновато скрипнула, не в силах спасти своего хозяина от ледяного ветра, поддувающего из щелей деревянного пола маленького сарая. Под этими деревяшками покоился погреб до того крохотный, что в нем могли поместиться только холодный воздух, мешки со снедью, если таковая появлялась в их приходе, и ребенок восьми лет — достаточно низкий и маленький , чтобы забраться туда и вытащить припасы.       Среди церковных сирот, впечатленных удивительной узостью лаза, ходили легенды о том, что много лет назад там заперли одного сорванца в качестве наказания. По одной из версий, он замёрз насмерть, и пришлось даже бежать за мясником, чтобы тот распилил закоченевшее тело, навеки застывшее в одной позе. По другой версии, мальчишка в погребе выжил, но съел все запасы еды, после чего там детей больше не запирали, отдавая предпочтение более стандартным методам воспитания — розгам.       Иногда били палками, поленьями, крапивой, а однажды одна из трёх сестер, Изабелла, блюдящая за дисциплиной более всех остальных, ударила одного из мальчишек кадилом, и тот оглох на одно ухо. За все четырнадцать зим своей жизни Гарри умудрялся избегать серьезных ранений. Даже белые тонкие полосы, оставшиеся от розги, сходили с его кожи за пару дней, хотя у других детей они оставались на теле годами. Единственный шрам, никак не желавший сходить, сотворили вовсе не сестры, а человек, из-за которого Гарри и находился сейчас в сарае.        Гарри дотронулся лба, едва только подумал о шраме. Может быть, однажды он проснется и это странное недоразумение окончательно заживет. Вереница маленьких молний испещрила правую часть его лба, рассекла бровь и добралась почти до уголка глаза.       «Выглядит так, словно в тебя попала молния. Это не мог сделать маленький мальчик, перестань врать.»       Гарри называли лжецом, вором, ведьминым отродьем, бесноватым. Все по вине одного отвратительного человека. Поэтому всю ночь в сарае Гарри провел в молитве о том, чтобы Бог покарал проклятого Тома Риддла.       За дверью сарая раздались громкие звуки: загрохотал деревянный засов, а детский писк свидетельствовал о том, что за Гарри послали кого-то из младших и этот кто-то явно не справлялся с поручением. Доска была слишком тяжела и постоянно застревала в запорной планке, отчего приходилось приподнимать дверь для облегчения задачи. Гарри бросился к проходу и, просунув ногу в щель,, потянул за ручку вверх.       Раздался еще больший грохот. Ребенок по ту сторону сарая закричал, дверь распахнулась, и в глаза ударил утренний свет. Гарри увидел последствия своей помощи: на порожке сарая стоял Николас, подпрыгивающий на одной ноге. На земле перед ним лежала тяжелая доска, которую мальчик не смог удержать своими руками, когда засов внезапно поддался ему.       Гарри, часто моргая в попытке приноровиться к новому яркому миру, вышел из темного помещения наружу — там оказалась немногим теплее. Свет и свежий воздух на пару мгновений вывели его из колеи. Он замер у порога, жадно вдыхая легкие запахи неизбежно надвигающейся весны.       Он не стал извиняться, раз не мыслил ничего дурного и правда хотел помочь, а не навредить, однако обеспокоенно поглядывал на Николаса, оценивая его состояние. Нехорошо перед скорым Великим Постом вредить конечностям. Мальчик больше не пищал, потому что в приходе запрещалось издавать лишние звуки из-за боли.       — Скоро служба, тебя велели к ней позвать, — он шмыгнул носом, с опаской отскакивая на одной ноге от Гарри, поднявшего с земли засов.       Николас явно винил его в своей боли, но и без этой обиды навряд ли бы относился к нему лучше. Младшие дети сторонились Гарри, прислушиваясь к его ровесникам, которые до того его не выносили, что придумывали о нем новые и новые нелепицы и тут же сами в них верили. Сам Гарри знал три истории о том, как якобы в ночи он выходил во двор, закутанный в плащ, и парил над землей — иногда по двору летала одна его голова. Подобные наветы звучали часто, и у Гарри не оставалось никаких сил хоть как-то реагировать на них. Конечно, он понимал, что не является обычным в лучшем и праведном понимании этого слова. Иногда с ним происходили необъяснимые странности. В дождливую погоду могло загореться полено, если он не хотел колоть дрова, волосы отрастали через сутки после того, как их отстригали ужасными клочьями, а однажды — лишь один единственный раз — он и правда очнулся во дворе босым и закутанным в плащ. Однако при этом он, естественно, не летал. Возможно, иногда ему действительно снилось, как он взмывает над домом, в котором они жили, над церковью и деревней, однако это были всего лишь сны. Не мог же он в самом деле летать, как ангел? Или как бесноватые ведьмы.       С ним случались странности, но он точно не был одержим дьяволоми точно не хотел причинить никому вред. Сторониться его было глупо и несправедливо, и он не понимал, за что другие дети так к нему относятся, но за столько лет уже смирился с их шепотками и косыми взглядами.       Когда Гарри приладил деревяшку к двери, удовлетворенный тем, что проклятое место с жутким погребом снова заперто, Николас уже успел пережить боль в ноге и стоял на своих двоих. Однако, когда они в молчании направились в сторону церкви, продолжил неловко прихрамывать. Гарри замедлил шаг: все равно идти не так уж и далеко. Нужно всего лишь пересечь еще не вспаханное поле и небольшой холм, да и колокол к службе пока не начал звонить.       Поначалу показавшееся ярким утро на самом деле оказалось пасмурным. Гигантский серый купол неба, простиравшийся над землей, пугал своей глубиной. Оставалось лишь молиться о том, чтобы в ближайшие часы не грянул дождь. Гарри так отчаянно ждал наступления тепла, что и правда был готов просить о таких пустяках во время молитвы. Хотя, что еще могло быть важнее теплых ног и появления в лесу грибов и ягод, способных наполнить пустые желудки?       Весной приходилось жить впроголодь. Жители деревни затягивали пояса потуже, Святой Отец объявлял начало Великого поста, а приходские дети готовились к голодным и тяжелым дням в поле, как только холодные ветра сменят свое направление.       В этом году Господь послал им испытание в виде расплодившихся крыс, подъевших запасы зерна. В деревне оставалось всего лишь несколько кошек, — остальных успели съесть во время зимних холодов, — а потому крыс приходилось отлавливать самим. До приюта эта напасть не добралась, но Гарри заранее представлял, какие меры наказания придумает сестра Изабелла, если они будут плохо ловить грызунов. Может быть, лишит обеда. Или, наоборот, обед будет положен только тем, кто поймал хотя бы одну крысу.       Гарри в унынии шагал по мерзлой серой земле, которую скоро ему предстоит вскапывать. Все сиротские дети, о которых заботился маленький приход, были обязаны помогать в поле, принадлежавшем всей деревне.       Вдруг его внимание привлекли возгласы, раздававшиеся со стороны леса.       Состав компании его удивил. Берк, Джон и Уильям были приятелями, как бы сестры не пытались разлучить их, они умудрялись объединится и устроить одну из своих пакостей, за которые наверняка будут гореть в аду. Вместе с ними стоял Том. Это и удивило Гарри, ведь он знал, что они оба не могут выносить эту троицу. Если они сейчас друг с другом ссорятся, точно быть беде.       — Что эти идиоты там забыли? — пробормотал он, размышляя, как лучше поступить.       — Не знаю, — вздрогнув от вопроса, пискнул Николас, затем, сделав вдох, набрался смелости еще на пару слов, — нам нельзя опаздывать, идем.       Гарри от него лишь отмахнулся. Ноги сами повернули в сторону четырех фигур, что-то громко обсуждавших. Том заметил его сразу же и поджал губы, явно раздраженный его появлением. На задетые чувства этой гадюки было абсолютно все равно.       Один из троицы, Ульям, присел на корточки и пытался высечь кремнием огонь. Гарри разглядел какие-то деревяшки на земле, но увидеть ничего больше не смог — мешали чужие ноги.       — Что вы тут делаете?       Три пары глаз тут же впились в него. Уильям даже вскочил, но Берк жестом велел тому продолжить. В отличие от своих друзей, он обрадовался появлению Гарри.       — Еще один ведьмин ублюдок. Ты вовремя.       Берк ощущал себя королем среди сирот, потому что был одним из немногих детей, чья родня проживала в этой деревне. Большинство же приходских детей являлись подкидышами: их приносили к церкви или оставляли на деревенском мосту жители округи. В этом приходе не топили младенцев, и соседи об этом знали. Но таких, как Берк, стоило бы. Гарри поморщился: плохие мысли, неправильные. Он не должен желать кому-то смерти.       Но Берк и его приятели должны получить по заслугам.       Они отбирали у малышей оба приема пищи, кривлялись над Библией и жаловались на Гарри за выдуманные ими проступки. Его они не любили с особенным рвением и называли сыном ведьмы. Берк обожал обвинять всех в ведьмовстве. Он считал, — возможно, с подачи сестер, — что его семью прокляла ведьма и именно она была виновна в его сиротстве. Сочувствовать Берку не хотелось.       — Скоро начнется служба, лучше поторопиться, — Гарри очень старался, чтобы его голос оставался ровным и спокойным.       — Мы успеем, тут делов-то на пару минут, — хмыкнул Берк.       — Может быть, все же не нужно? — опасливо спросил Джон. — Мы хотели всего лишь припугнуть и все.       — Этот, — Берк кивнул в сторону Гарри, — сам виноват. Не подошел бы, может, я бы и передумал. Но раз два ведьминых выродка вместе, то следует разом преподать им обоим урок. Уильям, чего возишься?       Гарри бросил взгляд за их спины на Тома. Тот вернул себе прежнюю холодность, безразлично мазнув по Гарри взглядом.       Действительно ли он все испортил своим появлением?       Позади мальчишек что-то вспыхнуло.       — Получилось! — Уильям был вне себя от счастья.       Мальчики отпрыгнули от разгоревшегося костра, едва не налетев на Гарри. Том тоже отошел, чуть дальше, чем остальные. Троица заголосила.       Огонь был разведен из щепок и палок, пах спиртом, явно украденным из тайника сестры Роуз. В середину костра воткнули тонкое полено и промасленными веревками примотали к нему живую змею. Та дергала головой и хвостом, шипела и билась, но не могла выскользнуть из впившихся в тельце пут.       Гарри ринулся к костровищу, но его грубо оттолкнули. Он бросился еще раз, но кулак врезался ему в голову. Он повалился на землю — Берк попал ему прямо в глаз.       Тело змеи извивалось она отчаянно металась, едва сумев извернуться, чтобы зубами впиться в деревяшку, но, естественно, это никак ей не помогло. Гарри не слышал ее шипения из-за возгласов мальчишек и треска костра, но видел ее страдания и слой за слоем плавящуюся шкуру. Берк, Уильям и Джон пританцовывали вокруг, напевая песню про ведьм.        Гарри предпринял третью попытку добраться до костра, гораздо более успешную: локтем он попал в Джона и вышиб из него весь воздух, а Уильям получил по голове. Однако их было больше: оклемавшись, они в два счета его скрутили, не давая вырваться из хватки. Гарри обвиняюще посмотрел на Тома. Как он мог такое допустить? Змеи были питомцами Тома, как он мог отдать одну из них на растерзание Берку? На его равнодушном лице он не увидел ни одной эмоции.       Глаза щипало от жара огня, плясавшего на хворосте и тушке змеи. Ее предсмертный танец пробирал до мурашек, пугал сильнее, чем длинные тени в темном лесу и шорохи под половицами.       — В аду! В аду горите!         И мир запылал. Гарри не видел перед собой ничего, кроме пламени: оно в мгновении ока вспыхнуло от земли до небес. Больше не чувствуя на себя хватки, он отшатнулся, испугавшись, что огонь опалит его. Жуткие крики взмыли в небеса следом за костром. Когда он осознал, что кричит троица, теперь поглощенная Святой карой, тут же пришел в ужас от содеянного. Гарри бросился вперед, к голосам, приготовившись к невыносимой боли. Но даже сделав пару шагов вперед в полыхающее марево, не почувствовал ни жара, ни запаха горелой плоти.        «Почему же я не горю?» — он замер на мгновение, а после осознал, что стоял посреди поля в полушаге от потухшего костровища с примотанной к палке змеей. За пределами маленького круга, обложенного камнями, серела весенняя земля с зелеными проплешинами. В десяти футах от него лежали двое детей, резко прекративших орать и кататься по земле, как только пропал огонь. Еще один, Уильям, убежал уже так далеко, что Гарри не мог разглядеть даже маленькой точки на горизонте.         Все они оказались невредимы, на одежде не осталось копоти, только грязь от катания по земле. Берк и Джон медленно встали, — белые, как мел, — плотно прижавшись друг к другу. Они пятились назад, в ужасе смотря на Гарри. Наконец, бледные губы Берка дрогнули, и он прошептал почти беззвучно:         — Дьявол… Он все-таки дьявол…        — Ведьмин ублюдок! — заверещал Ульям.       Сердце все еще безумно билось, испуг от увиденного еще не прошел. Он огляделся вокруг. Никаких доказательств того, что он ненормальный.       — Это не я! — и тут же, чтобы не оправдываться, впадая в лжеязычие, попытался с ними договориться. — Послушайте, если вы расскажите о произошедшем сестрам, они скорее назовут вас сумасшедшими и выпорят. Лучше молчать. И я тоже не расскажу, что вы убили змею, убийство же грех и вас за него не простят…       — Если хоть кому-то расскажете… — перебил его Том, — огонь станет настоящим, — для большего устрашения он сделал шаг вперед, и мальчики тут же попятились назад. — Подожжете еще хоть кого-то — тоже мгновенно вспыхните. И гореть будете долго, намного дольше, чем змея.       Гарри хотел заткнуть Тома, пока тот не наговорил еще больше богохульств, затем еще раз взглянул на обугленный труп змеи, привязанный к палке. Он не хотел бы, чтобы кто-то сгорал заживо, — ни сейчас, ни потом, — но если эти трое расскажут сестрам, что только что произошло, его навсегда запрут в сарае или, еще хуже, точно также привяжут и подожгут.       «Господи, прости Тома за ложь его, ибо не ведает, что творит».         Берк и Джон уже рванули прочь, отчего-то подвывая и придерживая штаны. Гарри перевел дух. Все внутри него сжалось и перекрутилось: увиденное и прочувствованное испугало его не меньше, чем этих монстров.       Просто игра воображения. Ничего не произошло.       Он повернулся к демону, стоящему у него за спиной. Том стоял на том же самом месте, не сдвинувшись ни на миллиметр. Лицо не выражало ровным счетом ничего, но кожа его была бела как мел, а челюсть напряжена, как если бы он крепко сжал зубы, чтобы изо рта не вырвалось ни единого лишнего звука.       — Изобретательно, Гарри, — наконец выдавил из себя Том, пытаясь звучать надменно. — Я имею в виду трюк с огнем. Следующим на костре сожгут тебя.       — Я ничего не делал! Я не хотел, чтобы они… чтобы это произошло, — Гарри снова запнулся.       Том смерил его нечитаемым взглядом и отвернулся к лесу, словно бы к чему-то прислушиваясь. Гарри знал, что Том умеет понимать змеиное шипение: наверное, сейчас вслушивался, есть ли кто-то из его питомцев поблизости. Гарри боялся того, как много «странностей» о Томе он знает.       — Брось, — отмахнулся Том, — они ничтожества и заслуживают наказания, а лучше — смерти.       На его лице промелькнуло темное, мрачное выражение, от которого Гарри стало дурно. За одно подобное высказывание сестра Изабелла выпорола бы его, обвинив в гордыне, и была бы права. Том Риддл с самого своего рождения был олицетворением этого первородного греха, и Гарри был готов поклясться на святом распятии, что сам Том ни разу не покаялся на причастии в своем непомерном норове и злорадном чувстве превосходства над остальными людьми.       Он с самого рождения знал, что отличается от остальных людей, и каждый его жест выдавал это. С остальными детьми он вел себя так, словно был королевской особой, отправленной сюда дабы скрыться от дворцовых интриг и распрей. На самом же деле Том был всего-навсего сиротой и, по слухам, сыном настоящей ведьмы.       — За такие слова ты будешь гореть и на костре, и в аду, Риддл.       — Если ты не заставишь Берка и его приятелей молчать, тебя сожгут на костре первым, — усмешка растянула губы Тома.       — Разберусь как-нибудь, — огрызнулся Гарри. — Если так не терпится мне помочь, прямо сейчас отправляйся к сестре Изабелле и признайся, кто на самом деле украл ее гребень.       — Я и не предлагал тебе помощи, — Том был, как всегда, надменен, — лишь дал небольшой совет.       Гарри поморщился. Он не хотел говорить о произошедшем. Ничего странного не произошло.       — Почему ты ничего не сделал? Они мучили ее, а ты смотрел, как она умирает.       — Это всего лишь змея.       Мальчишка напротив него отрешенно смотрел в горизонт. Его спокойный, бесцветный тон голоса пугал до мурашек, но Гарри упрямо скидывал их появление на весенние холода.       — Но это твоя змея!       Гарри понимал, что Том был бессилен. Трое на одного, он бы ее не спас, только навредил себе. Но он даже не попытался, а просто стоял и безучастно смотрел на происходящее — такого Гарри понять не мог.       — Змеи принадлежат мне, и Берк поплатится за то, что тронул мое. Но истерить из-за какой-то змеи… — Том смерил Гарри странным взглядом. — Следует учиться выдержке. Иначе в следующий раз можно случайно сжечь всю деревню.       — В твоем случае это будет не случайно, — пробурчал Гарри. — Так ты специально делал вид, что тебе все равно, чтобы натренеровать выдержку?       — Я не делал вид. Мне было все равно, — не моргнув, соврал Том.       Гарри закатил глаза. Этот разговор мог продолжаться вечность. Если он скажет, что свое следует защищать, то Том снова повторит, что змея не была ему важна, а потом пойдет и сам убьет несколько, чтобы доказать свои слова.       Это в Томе раздражало. Сам себе на уме, совершенно не готов идти на контакт с людьми, думает только о себе и не признает ничего человеческого. Даже сегодня: не извинился перед ним, вел себя, как ни в чем не бывало, хотя в меру своих великолепных актерских способностей мог бы сделать вид, что сожалеет.       Пробил первый колокол, но никто из них не сдвинулся с места. Лес зашумел и заскрипел.       — Я помню поминальную молитву, — произнес Гарри неуверенно, стараясь не смотреть вниз, на землю и костровище.       — Какие глупости, — фыркнул Том, направляясь в сторону церкви. — Всего лишь змея, Гарри. Пора идти на службу. Тебе все еще следует изловить Берка.       Гарри проигнорировал слова Тома и опустился на колени над костровищем. Ножа с собой не было, но острый угол кремния, оставленный Уильямом, подходил для того, чтобы срезать обугленные промасленные веревки с полена, к которому был привязан трупик змеи.       Том обернулся на него лишь единожды, пройдя несколько дюжин футов. Долго и пристально смотрел на сгорбившуюся фигурку Гарри, а со вторым ударом колокола совсем пропал из виду.       

***

      Колокол отбивал последние секунды перед началом службы, когда Гарри последним проскользнул в дверной проем и протиснулся в ровный ряд стоявших у стены сирот, пряча за спиной грязные, покрытые землей руки. Синяк под глазом, пощипывающий кожу, скрыть никак не получилось бы, но объяснить сестрам увечье казалось проще, чем причину, по которой он рыл почву руками.       Может, сестра Изабелла и заметила его задержку, но Гарри даже не стал виновато смотреть в ее сторону. Пусть всю свою злобу она выпустит в молитве к Деве Марии, которая, несомненно, отпустит и ее гордыню, и его проступок, благословив всех на мирную жизнь хотя бы до ужина, когда у блаженной от разговора с Богом сестры Изабеллы снова не испортится настроение.       Служба началась со вступления хора, в котором сегодня были пятеро: сестра Коул, Марта — одна из трех сиротских девчонок, — Нора — дочь пастуха и еще две взрослые прихожанки. Гарри расстроился, что в этот раз в хор не поставили Пита — от взглядов толпы тот отчаянно краснел и смешил своими полыхающими торчащими в стороны ушами, заливаясь смешным фальцетом.       Наконец, вышел Святой Отец, озаряя всех крестным знамением. Он прошел к алтарю, осенил знамением себя, совершил поклон и начал мессу. Гарри не понимал этого языка и ему не нравилось, что все вокруг делали вид, что вслушиваются в каждое слово.       На лавках ближе к алтарю сидели те, кто побогаче, у входа — победнее, а на ногах всю службу стояли те, чьего дохода не хватало на подаяние для церкви. Естественно, сиротам надлежало стоять у стен, не приваливаясь к ним спиной, как делали прочие прихожане, а также крайне почтительно кланяться тем, кто сидел в первых рядах. Деньги этих достопочтенных людей уходили в том числе и на детей при приходе, чем те непомерно гордились. Поэтому самой нелюбимой частью всех служб для Гарри было время перед самым ее началом или в самом ее конце, когда приходилось кланяться этим людям и иногда отвечать на их вопросы. Женщины особенно любили поговорить, а мужчины предпочитали слушать. И с теми, и с другими с легкостью справлялись сестры прихода, однако при себе они всегда держали пару тройку сирот с самым чистыми и невинными глазами.       Чем старше становился ребенок, тем чаще заговаривали с ним лично: считалось, что примерно к четырнадцати годам он становится взрослым, так как его перестают преследовать детские болезни. Таких повзрослевших сирот охотно брали помощниками как местные, так и жители других деревень. В городе сироту можно было отдать в подмастерья, чтобы тот смог зарабатывать себе на хлеб ремеслом, но делалось это за определенную плату, которую приход не всегда мог выделить для сироты.       Раньше Гарри не возражал против того, чтобы пойти работать в чей-нибудь дом — возможно, он мог бы приобрести подобие семьи в большом, уютном жилище. Пара недель, проведенных во время сбора урожая у семьи Бигслоу, вправили голову на место и ясно дали понять: там могла ожидать только грязная работа, а никак не светлое будущее. Намного лучше стать подмастерьем, и на сегодняшней службе Гарри будет изо всех сил молился, чтобы сестры согласились устроить его куда-нибудь в город.       А пока с обеспеченными прихожанами следовало быть вежливым, но не настолько, чтобы те захотели забрать к себе.       Некоторые семьи, живущие далеко отсюда и приезжающие лишь к праздникам на причастие, заглядывались на тихого, с виду забитого мальчишку, тощего, как спичка — такого легко прокормить и воспитывать, — однако местные давно знали, что домашней прислуги из ребенка не выйдет. Бесноватый характер проявлялся неожиданно для всех, разгораясь словно подожженная солома.       Сам Гарри не считал мнение деревенских справедливым. Все его вспышки ярости случались лишь тогда, когда ему приходилось отстаивать себя. Никто на его месте не стал бы терпеть, что у него пытаются отобрать единственную вещь, которая действительно ему принадлежала, или что мать, которую он никогда не видел, называют ведьмой, а его самого — вором, которого еще с младенчества ожидает только виселица.       Вне зависимости от того, насколько безумным его считали, это сыграло ему на руку: Гарри точно отправят куда-нибудь далеко, скорее всего, в город, а ему было того и надо.       Пока он раздумывал над своим будущим, служба продолжалась: прошуршали страницы, Святой Отец начал читать Евангелие. Тек длинный поток непонятных слов, и за все годы его жизни время так и не научилось идти быстрее.       В течение службы он успел трижды пихнуть в бок соседа и дважды получить тычок в ответ. Такой жест солидарности был придуман еще давно: как только кто-то из детей замечал, что его сосед во время богослужения начинал клевать носом, то тут же помогал ему взбодриться любым удобным для себя способом, чаще всего — ввинтив острый локоть под ребра. Как бы плохо не относились к ребенку, за ним все равно следили: за сон во время молитвы наказывали всех сразу.       Ужасно чесался нос, поэтому Гарри наклонил голову еще ниже, чтобы сцепленные в замок руки коснулись его. После того, как он совершил это нехитрое действие, зачесалось ухо и бровь. Тут пришлось применить всю свою выдержку, чтобы не дернуться.       Длинная вереница едва знакомых слов, не имевших для Гарри ровно никакого смысла, как бы он ни пытался вслушаться в них, прекратилась на мгновение, словно Святой Отец резко лишился всего воздуха в легких. Гарри поднял голову, чтобы увидеть милостивую улыбку Отца, который развернулся от алтаря к своей пастве и обвел взглядом каждого прихожанина, чтобы убедиться, что все смотрят на него. Наверное, если бы Гарри молился, то не обрадовался прерванному разговору с Господом. Святой Отец же считал, что резкой тишиной он вынуждал сердца прихожан на мгновение остановиться, чтобы затем они забились вновь, внимая его проповеди.       Она велась на привычном языке, так что иногда ее было интересно слушать. А, самое главное, она была так коротка, что пролетала практически за мгновение.       — …Трижды Сатана пытался искусить Господа нашего Иисуса Христа. Искушал избавиться от страданий, превратив камни в хлеба, искушал гордыней, призывая управлять ангелами и сотворять чудеса в угоду тщеславия, искушал продажей вечной души…       Гарри, изо всех сил сдерживающийся от того, чтобы почесать нос, зацепился за последние слова Святого Отца. Смог бы он продать Дьяволу душу, если бы тот появился прямо сейчас перед ним и попытался предать его соблазну?       Если бы хоть одна из сестер узнала бы, о чем он думает, не осталось бы ни одного живого места на коже. Им было бы все равно, что Гарри лишь размышлял о возможности и, естественно, никогда не стал бы обменивать бессмертие души на деньги и теплый угол, но мысль о том, как все это разом появляется у него, всегда оказывалась приятнее, чем размышления о холоде, исходящем из щелей, или о том, что вечером на выдаче ужина опять будет помогать Пит, специально недоливающий похлебки.       Даже если бы Дьявол прямо сейчас послал ему богатых и добрых опекунов, смысла соглашаться на такую сделку не было бы. Ему минуло четырнадцать зим, скоро его пошлют подмастерьем к сапожнику, если тому все-таки не приглянулся двенадцатилетний Николас. Еще могут похлопотать насчет места в конюшне или договориться с гончаром из соседней деревни — найдут куда пристроить, в сестре Коул он ни капельки не сомневался. И тогда начнется новая жизнь, полная свободы и личных денег. Он обучится ремеслу, и тогда… Тут Гарри всегда запинался в своих желаниях, потому что никак не мог понять, как поступит, когда у него наконец появятся собственные сбережения. Вариантов было так много, но ни один из них не нравился ему до конца.       В общем-то, Дьявол ему был без надобности. Во всех историях, рассказанных сестрой Роуз, Он всегда искушал звоном монет, и человек всегда искушался, хотя знал о том, что сделка навсегда закрывает ему дорогу до Рая. «Неужели люди настолько глупы?» — Гарри задавался вопросом в эти моменты, а затем бросал взгляд на Боба, сующего в рот свои козявки, и ответ приходил сам собой.       Когда однажды поучительные притчи довелось рассказывать сестре Коул, то она поведала сидящем в кругу детям историю об одном мужчине, потерявшем свою возлюбленную. Накануне свадьбы та быстро угасла в лихорадке и не успела попрощаться ни с семьей, ни с близкими. Безутешный мужчина никак не мог забыть ее даже спустя годы и без устали молился Богу, чтобы тот послал ему ее образ хотя бы во сне. Спустя несколько лет мучений после очередной его молитвы перед мужчиной предстал Дьявол, предложивший сделку. Девушка на самом деле находилась в его обители, и он мог вернуть ее в мир живых, но в обмен на душу мужчины. Тот согласился: разве имели значения Врата Рая, если там он никогда не увидит свою любовь?       Когда он согласился на сделку, небо заволокли тучи и послышались раскаты грома. В мгновение ока перед ним предстала та, кого он так жаждал увидеть. Он подбежал к ней и обнял — холод ее тела не испугал его. Он пообещал ей, что тут же сыграет с ней свадьбу и поселится с ней в доме подальше от чужих глаз, чтобы избежать лишних вопросов.       В этот момент ее костлявая рука схватила его за руку и потащила вниз, в самые глубины Ада. В Аду было так темно, что он больше не видел ее лица, а руки ее были так холодны, что он не узнавал прикосновений. Когда он закричал, то понял, что попавшая в рот земля мешает ему сказать даже слово.       На этом история оборвалась, и даже когда в следующий раз Гарри попросил сестру Коул рассказать ее вновь, то заканчивалась ровно на том же самом месте. Сестра не любила рассказывать о пытках Ада и всегда очень мягко заканчивала истории, если участь наставлять сирот выпадала именно ей. Финал всегда дорабатывался самими детьми, искушенными в фантазиях на тему наслаждений Рая и страданий Преисподней.       Гарри усиленно сверлил каменный пол церкви взглядом и думал о том, что даже здесь герой истории оказался дураком. Мертвых не воскресишь, это всем понятно, а вот водиться с Дьяволом — хуже смерти.       Он настолько задумался, что пропустил момент, когда все упали на колени, но успел быстро среагировать, и его заминка осталась незамеченной. В колени резко ударила острая боль, и Гарри тут же стало зло и обидно на душе: он почувствовал себя измученным — не длинной мессой, а своей жизнью. Чем чаще он думал о том, что вскоре его жизнь изменится, тем сильнее в нетерпении ненавидел то, что имел сейчас.       Когда рядом стоящий мальчик чуть не зашиб его, простирая руки к небу в подражании некоторым богобоязненным взрослым, Гарри стало совсем невыносимо.       При мысли об этом Гарри украдкой поднял голову, чтобы взглянуть на крест у алтаря. Лучи солнца как раз соскользнули с рясы Отца на крест, и из-за движений руки Отца создавалась тень, и в этой игре теней Гарри почудилась змея, проскользнувшая вниз по кресту.