Дар смерти

      Когда Гарри попытался благоразумно скрыться с глаз сестер сразу же после мессы, то потерпел сокрушительную неудачу. Сегодняшние молитвы явно не привели сестру Изабеллу к прощению согрешивших перед нею. Она даже не стала тратить время на общение с прихожанами, а сразу же отправилась к Гарри и впилась костлявыми пальцами ему в плечо. При единственной попытке повести рукой, чтобы слегка ослабить хватку, нажим стал еще сильнее. Пришлось выдохнуть сквозь зубы и стерпеть.       Краем глаза Гарри заметил Берка и его приятелей. Из-за похорон змеи у Гарри не было времени разбираться с этой троицей, поэтому он предполагал, что они начнут рассказывать всем подряд об огне. Гарри приходилось выслушивать обвинения и похуже, он практически был готов к визгам сестер и других детей, однако Берк лишь вздрогнул, когда Гарри и сестра Изабелла прошли мимо него.       В удивлении он обернулся и увидел, как Берк бросает испуганный взгляд на Тома, в упор уставившегося на него жуткими темными глазами.       Опять проделки Тома, опять он что-то вытворил.       Сестра привела его к себе в комнату, где у небольшого окна стоял стол, накрытый тканью. На нем лежало Евангелие, крест и семисвечник. Гарри послушно встал на колени на деревянный пол и снял рубаху, сдержавшись, чтобы не скомкать ее как попало. Он аккуратно сложил ее подле себя и послушно положил руки на колени.       — Пытаешься сделать вид, что покаялся, гадкий мальчишка? — сестра Изабелла заговорила с ним впервые за день. — Думаешь, за ночь все забыли о твоем преступлении?       Гарри крепко сжал губы, чтобы не ляпнуть лишнего. Нужно всего лишь вытерпеть розги, и от него отстанут, заперев где-нибудь, чтобы не мозолил глаза.       — Отвечай! — молчание Гарри вывело сестру Изабеллу из себя. — Каешься ли ты в воровстве, злоязычии и лжи?       Гарри заставил себя разомкнуть губы:       — Каюсь в злоязычии и непочитании старших. Каюсь в драке и в лени во время молитвы. В воровстве и лжи не каюсь, потому что я не вор и не лжец.       Гарри не видел лица сестры, но был уверен, что та покраснела от злости. Послышались шаги и шорох: она взяла розги из ведра с водой, всегда на стоявших у нее в комнате на такой случай.       — Как ты смеешь лгать перед лицом Господа, перед священной книгой!       На самом деле удары не были такими уж болезненными, однако чем больше их становилось, тем невыносимее зудела кожа. Бессонная ночь и голод вызывали головокружение, усиливающееся с каждым ударом. Гарри отлично умел его игнорировать, но из-за жжения и тошноты хотелось снять с себя кожу — или хотя бы свернуться калачиком на полу.       Он страдал не потому, что сделал что-то дурное, а потому, что ему не хотели верить.       Вчера он сам принес сестрам найденный под одной из половиц мешочек с разными безделушками, принадлежавшими сиротским детям. В основном предметы были подарены прихожанами: свисток, ленты для волос, переливающиеся на свету камни. Среди всего этого добра был даже гребень, принадлежавший сестре Изабелле. При всей нелюбви к ней Гарри, как никто другой, понимал ценность личной дорогой сердцу вещи, а потому, ни секунды не думая, отнес вещь хозяйке.       Естественно, он пытался сказать ей, что все эти вещи украл не он, но никто не стал его слушать. За ним еще с самого младенчества закрепилось клеймо вора, и всегда, когда что-либо пропадало из приюта, наказывали его. Никто никогда не слушал его объяснений. То, что он сам вернул вещи, никак не помогло ему, а наоборот, сделало лишь хуже и обрекло на еще большее количество обвинений.       Первый раз сестры предвещали его скорую смерть на виселице после того, как таинственным образом у покупателя исчезла накидка — единственная вещь, которая когда-либо принадлежала Гарри. Он был в нее завернут, когда его нашли на мосту при въезде в город.       Это было обычным делом, когда вместе с подкидышем, коим Гарри и являлся, оставляли что-то дорогое, чтобы приход принял ребенка и первое время смог на что-то его содержать. Поэтому вполне очевидно, что сестры попытались продать эту причудливую, струящуюся в пальцах ткань сразу же, как в приходе появился человек, способный хорошенько потратиться на чудной предмет.       К тому моменту Гарри уже третий год жил в приюте и только учился разговаривать. Он любил играться с мягкой переливающейся на свету тканью, находя ее везде, куда бы сестры не прятали ценный товар. И когда накидку наконец продали и проводили гостя в его долгое путешествие, сестры несомненно радовались, воздавая хвалу Господу, что удалось избавиться от пагубного пристрастия маленького ребенка к роскоши.       Однако радость их длилась не долго: спустя пару дней покупатель накидки вернулся разъяренным, заявив, что весь приход оказался мошенниками. Оказалось, что как только он проехал деревню, обнаружил, что его драгоценный товар пропал, при этом дешевая тряпица, в которую он был завернут, осталась невредимой. Сестры, словно заподозрив что-то неладное, бросились искать Гарри, и интуиция их не подвела: они обнаружили его на чердаке, играющего с тканью.       Последующие разы, когда сестры пытались выручить хоть что-то с накидки, та непременно вновь оказывалась у ребенка. Гарри признали вором и с сожалением заключили, что ребенок закончит свою короткую жизнь на виселице, если только Господь не дарует ему прощение и не вразумит согрешившее дитя.       Вместе с Гарри в приюте жил его погодка, Том Риддл, который страдал от неизлечимого недуга — страстного желания прибирать к рукам чужие вещи. О болезни, вынуждающей красть даже то, что тебе не было на самом деле нужно, Гарри узнал у странствующего лекаря, которого специально с ним познакомили.       Только вот болен был не Гарри, и вещи пропадали не из-за него, но никто никогда не поверил бы ему. Чаще всего Том держал себя в рамках, происшествия случались крайне редко — по крайней мере, так думал Гарри, пока под половицей не обнаружили мешочек с потерянными вещами.       Сначала он хотел расквитаться с Томом и даже воображал, как колотит его, но целая ночь размышлений в сарае привела к полному смирению. Гарри даже попросил у Господа прощения за Тома. Еще немного, возможно, даже меньше, чем через месяц, они наконец уйдут из приюта и больше никогда не встретятся.              Наказание закончилось, когда у сестры Изабеллы устала рука. Словно очнувшись от полубессознательного транса, она отскочила от него, тяжело дыша. Ее неровное дыхание прерывали бессвязные бормотания, в которых Гарри узнавал ругательства в его адрес. Он уныло посмотрел в неровную доску пола и мысленно от всего сердца помолился: «Господи, если Ты есть, можно это наказание уже закончится, я найду тихий уголок и засну. Я даже ужинать не буду, лишь бы только прикрыть глаза, и все вокруг пусть будет тихо…».       — А теперь молись, мальчишка, — раздалось позади него вместо удара.       Гарри склонился, уронив лоб на пол. Кожа спины натянулась, раны защипало еще сильнее, но он больше не мог сидеть ровно. С трудом вспомнив подходящую молитву, заговорил:       — Прими убогого на попечение Твое, Тебе вверяется нищий, даруй сироте помощь, сокруши силу грешного и лукавого. Взыщутся грехи его, погибнет он, и следов его не найдут. Господь Царь навеки и на все века. Исчезните, язычники, с лица земли Его. Сотвори правый суд сироте и смиренному, да не превозносится впредь человек на земле.        Он замолк, надеясь, что этого хватит. Не дождавшись реакции сестры, он разогнулся и повернул голову к ней, но не стал смотреть в глаза, уставившись на ее руки, в которых больше не было розги.       — В чем ты каешься? — возвышенно-строгим голосом спросила она.       — Каюсь в злоязычии и гневе.       — Каешься ли ты в воровстве и лжи?       Гарри поморщился.       — Нет.       Оплеуха уронила его на пол, и он едва не ударился головой о ножку стола.       — Дьявольское отродье, — прошипела сестра, — уж не знаю, за какие грехи ты достался нам. Мы вложили столько сил, чтобы избавить тебя от порочного недуга, и вот как ты нас благодаришь!       Гарри промолчал, не став в который раз объяснять, что вещи крал не он.       — Ступай прочь, — сестра звучала устало, — и не забывай молиться о прощении до тех пор, пока мы не придумаем, как изгнать из тебя Дьявола.       Он на коленях подполз к своей одежде, быстро накинул ее. Голова соображала туго, он никак не мог собраться с мыслями. Гарри коротко кивнул, поклонился и на негнущихся ногах направился к выходу. Он так рвался покинуть комнату Изабеллы, что сейчас мог согласиться даже на то, что его продадут людоедам из-за океана.       Затворив за собой дверь, он нечетким зрением уловил какое-то движение слева. Это была маленькая змейка, спешно покидающая коридор. Гарри сделал вид, что ничего не заметил, и направился к лестнице, чтобы наконец погрузить голову в воду и привести мысли в порядок.       — Зачем украл мою ленту, Гарри? — раздался позади него тоненький голос Аннабель.       — Повязывать на голову, — огрызнулся он.       — Мальчики же не носят ленты, — нахмурились Аннабель.       Он вытер лицо от воды и посмотрел на маленькую девочку с большими голубыми глазами. Сестры души в ней не чаяли и называли похожей на Божьего ангела, а Гарри сочувствовал, ведь, когда она вырастет, станет настоящей красавицей, а таким приходилось хуже всего, особенно в этом месте.       — Я не знаю, зачем твою ленту украли, но обязательно спрошу у воришки, почему она была ему нужна.       — Хорошо, — серьезно кивнула девочка, — если это что-то важное, я отдам, мне не жалко. Так получается, что это не ты воришка? А почему все говорят, что ты?       Гарри вздохнул. Он не знал, что ей ответить и как все объяснить.       — Где все, Аннабель?       — Они в деревне, — Аннабель махнула в куда-то в сторону, — учатся у старших делать ловушки для крыс. Говорят, за эту ночь они сгрызли еще мешок зерна на мельнице, — и округлив глаза, добавила: — и цыпленка. Поэтому нужно больше ловушек, и все наши ушли помогать, только нас оставили, — она имела в виду тех, кому еще не исполнилось восьми, — а у нас не получается нарубить дров. Поможешь? А с похлебкой сами справимся, огонь бы только развести…       Древко топора треснуло, а в похлебку он случайно добавил гнилую картофелину, но все же помог. Весь процесс контролировала сестра Коул, всегда присматривающая за младшими, а потому никто не отчитал его за ошибки. Она наказывала только за провинности перед Господом и нарушение заповедей, и происходило это в церкви за заучиванием молитв и натиранием ладаночника. Хоть обстоятельства жизни в подобном приходе и вынудили ее нарастить каменную кожицу вокруг сердца, она оставалась чуткой рабой Божьей. И потому обеды, приготовленные под ее руководством, получались наваристее и сытнее. А когда бульону оставалось лишь провариться на огне, сестра отвела Гарри в комнаты, чтобы обработать раны.       — Спасибо, — он благодарно улыбнулся.       — Постарайся больше не попадаться под горячую руку, Гарри, — она впервые подала голос. — Год будет голодным и тяжелым, и даже если на тебе все заживает быстрее, телу нужны силы, чтобы пережить испытание Господне. Если грызуны принесли с собой болезни, быть беде.       Гарри кивнул. Он знал, что такое голодные года. И понимал, что они делают сестер злее и жестче.       Настроение совсем испортилось: если наступит голод и пост только ужесточится, то нет никаких шансов, что ему помогут стать подмастерьем где-то в городе. Эта мысль встала поперек горла, и ему пришлось заставлять себя есть долгожданную похлебку. Он настойчиво засовывал в себя ложку за ложкой, потому что сироты от еды не отказываются. Дети вокруг него стучали ложками куда активнее. Он выцепил среди собравшихся Берка — каждый ребенок всегда высматривал, где он сидит, чтобы понять, насколько быстро надо съесть еду, пока ее не отберут. Берк был неподалеку, но вел себя так тихо, что Гарри сначала его не заметил.       — Как ловушки? —Берк вздрогнул всем телом от вопроса.       — Никуда не годятся, — ответил за него Том, сидящий рядом, и от его голоса вздрогнули уже и Джон, и Уильям. — Крысы научатся обходить их за одну ночь.       — Они настолько умные? — удивился Гарри, все еще продолжая рассматривать перепуганного Берка.       — Умнее некоторых людей, — ухмыльнулся Том.       Берку сделалось совсем дурно, и он склонился над своей похлебкой.       — Если ты не голоден, я могу забрать? — очень вежливо спросил Том, и Берк тут же кивнул. — Гарри, будешь?       Том протянул ему тарелку Берка. Гарри в неверии моргнул, пытаясь понять, что за такое короткое время тот успел сделать с этой троицей и почему не сделал этого, когда мучали его змею. Еще больше его испугал сам Том и его подчеркнутое дружелюбие. Мог ли он благодарить так за змею или же хотел еще больше напугать Берка?       Пока Гарри думал, улыбка Тома превратилась в оскал, однако даже на этот раз он сдержал свое раздражение. Гарри глядел на него во все глаза, не в силах поверить в увиденное.       — Нет? Ну, как хочешь, — Том пожал плечами и вылил похлебку Берка себе в тарелку.       

***

      — Что ты с ними сделал? — он решил разузнать сразу же, как они остались вдвоем.       Мыть посуду назначили Тома, и Гарри вызвался сходить вместе с ним. Сестра Коул позволила, скорее всего, потому что хотела дать Гарри самую легкую работу, пока его раны не заживут.       — Я расскажу тебе, если ты скажешь, как летаешь в воздухе.       — Я не умею летать, — отрезал Гарри, — я не птица. Не верь всему, что придумывают дети.       Они шли через лес к реке. Большинство предпочитало спускаться к мельнице, но ни Том, ни Гарри не хотели идти через всю деревню, даже если это значило тащить тяжелый котел через деревья и холмы.       Деревня была зажата крутым изгибом русла, напоминающем подкову. Она создавала для жителей дополнительную защиту: река окружала их с трех сторон, четвертая же должна была обзавестись воротами и башней, но у деревни средств на постройку так и не появилось. В любом случае, с запада к ним никто не приходил. А вот с юго-востока часто тянулись торговые повозки и мчали всадники на конях. Там располагалась крупная дорога, и поэтому на юго-востоке, в самом узком месте реки, возвели мост. Там же построили и мельницу, и дорогу от моста до центра города сделали широкую и красивую. Все это на юго-востоке. На севере человека с рекой делил лес. Его можно было быстро пройти и оказаться у бурного потока, изолированного от деревни. Никто и не собирался заниматься его освоением: поле бы вовремя засеять, а не леса рубить. Когда-нибудь они поредеют сами, но Гарри этого уже не увидит. Он ни за что не хотел прожить в этой деревушке всю свою жизнь.       — Тебе что-нибудь говорили про семинарию? Из-за крыс у деревни меньше денег, навряд ли приход отправит тебя туда.       Разговоры о том, чтобы отправить Риддла в семинарию велись еще давно: за него хотел поручиться сам Святой Отец. То есть когда-нибудь Том может стать священнослужителем в другом приходе. Если бы Гарри не знал Тома настолько хорошо, то предположил бы, что Риддлу бы подошло это занятие. Он складно говорил, а его внешность была приятна глазу прихожан. Наверняка в его приходе было бы много пожертвований.       — После мессы Святой Отец подозвал меня к себе и сказал, что я точно еду. Чем скорее, тем лучше, пока дела деревни не стали совсем плохи.       — Это замечательно, — от Гарри не слышалось энтузиазма. Он зашел по колени в ледяную воду.       Котел, который он тащил следом, утонул под водой, и Гарри нагнулся, чтобы соскрести всю грязь со внутренних стенок щеткой.       — Ничего замечательного в этом нет, — от Тома, мучающегося у кромки воды с тарелками, повеяло холодом. Снять обувь, закатать штаны и войти в холодную воду он не решался. — Мне придется всю жизнь провести в полуголоде и холоде, читая идиотскую латынь и улыбаясь тупицам вроде Берка. Мерзко.       — Зато своя крыша над головой, — Гарри боролся с полным воды котлом, который теперь не мог поднять, — и тебя будут все любить. Без еды не останешься.       — Предел мечтаний, — фыркнул Том.       Гарри распрямился, давая отдых своей ноющей, располосованной розгами спине. Холода воды он уже не чувствовал, но руки опухли и посинели.       На этом берегу темные голые ветки деревьев угрожающе вплелись в серую дымку неба, на ветру выскрипывая угрозы проткнуть его насквозь. Со стороны напротив земля казалась более приветливой: там росли сосны. Их зеленые лапы тянулись друг к другу, создавая плотный забор, через который можно было прошмыгнуть понизу — там, где были голые стволы. Казалось, что под этим зеленым покровом намного теплее, чем с этой стороны реки. Шум воды разбавила песня каменки, еле слышная с того берега.       — А о чем ты мечтаешь?       Том ответил не сразу. За это время Гарри почти забыл про свой вопрос, впав в отчаяние из-за потяжелевшего от воды котла, не хотевшего отрываться от илистого дна. Он уже представлял, как вернется без посудины назад и его обвинят в том, что он обрек сирот на голодную смерть. Ничего такого Гарри, конечно же, не хотел. Всего лишь тщательно вымыть котел, однако его благие намерения вновь обернулись проклятием для всех остальных.       — О чем-то более… значимом, — наконец произнес Том. — И опрокинь котел набок, будет легче тащить его.       

***

      Когда они прошли обратный путь через лес, кажущийся мрачной свалкой промерзших поленьев, воткнутых в серую землю, то решили остановиться передохнуть у одинокой сухой пихты. Она стояла особняком от остального леса, словно тот нарочно отступил назад. Одинокое, обделенное вниманием собратьев дерево все никак не гнило, хотя много зим назад сбросило все свои иголки, а его ствол был расколот надвое. Две половины чуть накренились друг от друга. Пихту даже не срубали на дрова, приговаривая, что то, во что попала молния, лучше обходить стороной.       В обратную дорогу котел тащил Том. Запыхавшись, он бросил черный чугун у дерева и присел на холодную землю. Гарри после ледяной реки сидеть совершенно не хотелось, и он подошел к дереву, рассматривая старый скол. Повезло, что в тот день пополам раскололось дерево, а не его черепушка.       В дни, когда Гарри особенно сильно провинялся перед сестрами, те между собой дружно признавали, что молния была дланью божьей, пришедшей на бренную землю, чтобы покарать грешника и раба божьего Гарри Поттера, но тот по невразумительной случайности выжил и продолжил сеять раздор. При совсем невыносимых проступках так же добавлялось, что даже меч Святого Архангела Михаила не смог выжечь из мальчишки все дурное, будто его защищал сам Дьявол.       Гарри же знал, что дело не в Боге и не в Дьяволе, а в Томе Риддле и его скверном настроении в одну дождливую ночь, когда он вздумал его убить.       Им было зим восемь, может быть, меньше. Гарри совершенно не помнил, почему они повздорили. Возможно, Том опять решил убить какую-то мелкую зверюшку, а Гарри бросился ее спасать, но в памяти остались скользкие от дождя кулаки, пытающиеся добраться до лица Тома, крики и выдранный клок волос, боль в глазу и порванный рукав Тома. Затем зеленая вспышка ударила прямо в Гарри и отскочила в дерево, тут же полыхнувшее огнем, несмотря на ливень. Глаз залила кровь, а затем он потерял сознание, перед этим почувствовав удар о грязную мокрую землю.       Он смутно помнил яростное выражение лица Тома и был почти уверен, что тот не хотел убивать его специально, но именно в тот момент страстно желал, чтобы Гарри и вправду умер. Иначе бы смотрел по-другому. Гарри уже не раз видел, как Том планировал свои проказы, иногда ставившие под угрозу жизнь других детей. Всегда холодное, отстраненное выражение лица, тихое удовлетворение, если человек покалечился, и адский огонь в глазах, если увечья оказались серьезными.       Однажды Том специально никому не сказал, что Берк остался заперт на псарне на целые сутки, и все это время проходил с самым царственным, самым спокойным выражением лица, отражающим лишь тихий отголосок океана удовлетворения, растекшегося в его прогнившей душе.       В общем, Гарри точно знал, что убивать его Том не хотел или, по крайней мере, не планировал, а поэтому никогда не держал на него зла.       Тома постоянно приходилось прощать и просить за него прощения перед Господом.       — Аннабель хотела узнать, зачем воришке была нужна лента для волос.       — Чтобы продать, конечно же. Осталось мало времени до момента, когда меня отправят в семинарию, и я торопилюсь.       Гарри непонимающе моргнул.       — Так ты хочешь сбежать?       Том неоднозначно пожал плечами.       — Может, не сейчас, а когда пойму, что в семинарии совсем невыносимо. Но там уже точно не будет лент и гребней.       Гарри ничего ему не ответил, вглядываясь в узоры коры. Он не особо понимал, почему Тому так не нравится мысль о жизни священника. Да, жизнь Отца не была похожа на жизнь богатого торговца, но явно казалась лучше, чем все остальное, что могло перепасть на их долю. Все же Том страдал от греха жадности ровно в той же мере, что и от гордыни. Им было тяжело друг друга понять, и не то чтобы Гарри сильно этого хотелось.       Том тоже подошел к дереву и сковырнул кусок коры. Гарри ударил его по ладони.       — Сестра Изабелла закончила с твоим наказанием? — почти обиженно прошипел Том, потирая ладонь.       — Не думаю. Я не соглашаюсь покаяться в воровстве.       — Лучше скажи ей то, что она хочет от тебя услышать, — Том звучал подозрительно мягко. — Так ты только сильнее ее злишь.       — Есть идея получше. Ты идешь и признаешься в воровстве.       — Они не поверили, что это был я, ты же им уже говорил.       — Они не поверили, потому что это сказал я. И ты стоял в стороне и молчал, — прошипел Гарри, и в его голосе промелькнула обида. — Ты боишься получить наказание от сестры Изабеллы, вот и молчишь. Думаешь, мне легче переносить розги, чем тебе?       — Я ее ненавижу, — Том горделиво вскинул подбородок, — и если она разозлит меня, то я ее убью.       Губы Гарри дернулись в усмешке, но затем он понял, что Том не шутил. Сестра Изабелла часто казалась невыносимой, но Гарри никогда не думал, что она заслуживает смерти.       Она могла часами говорить о греховном блеске серебряных канделябров и плотных, расшитых орнаментом штор, надушенных специально, чтобы от них исходил запах роз. Она любила описывать то, какими противоестественными были роскошные приемы, когда в ее дом приезжали высокопоставленные особы. Ее брови изгибались в богобоязненном припадке, а губы слабо подрагивали в легкой, ностальгической улыбке. Рассказы о горделивом лоске, причудливых витражах и домашних музыкантах были нужны ей не только для того, чтобы объяснить детям, насколько роскошь мешает пребывать в благочестии. Под предлогом нравоучений она позволяла себе воскресить в памяти то, чего лишилась в возрасте шестнадцати лет в наивном девичьем религиозном порыве.       Том не любил ее больше прочих, потому что презирал выбор, сделанный ею много десятков лет назад. Как только она хоть как-то упоминала тему отринутого ею дворянского титула, на его лицо набегала мрачная тень. Именно потому, что ненавидел ее, вел себя с ней покладистее всего. Рядом с ней он контролировал каждую мышцу на своем лице и каждый жест. В эти моменты он был похож на ангела с какого-нибудь роскошного гобелена, которыми наверняка был увешан весь ее дом. Однако Гарри знал, что изнанка ковра отвратительна в своем исполнении.       Сестра Изабелла пришла к такому же выводу, но руководствовалась совершенно другими умозаключениями. Том был красив. Худ, бледен, осенью и зимой с его скул и щек не сходили лихорадочный алый цвет и трещины, а тонкие пальцы, как и у всех мальчишек, мозолились до корок, но все же его природная красота проступала сквозь эти отпечатки жизненных обстоятельств. Наоборот, все как будто сыграло ему на руку. Мешковатая одежда скрывала тощие конечности, и на виду осталось лишь бледное лицо, благочестивое в своей болезненности. Он выглядел как дворянин, однако не той породы, которую все представляют — розовощекой, пухлой, развращенной в пороках. Руки он прятал в длинных рукавах, и если бы не определяющая его происхождение одежда, многие могли бы решить, что и отец, и мать его люди из достойных семей. Может, так действительно и было по линии отца — приходу ничего не удалось о нем выяснить. Зато мать Тома приход прекрасно помнил, а потому сомнений в ее нижайшем происхождении и бродяжническом образе жизни не оставалось.       И даже это обстоятельство играло Тому на руку, делало его понятнее и человечнее. Он был последствием очередного прелюбодеяния аристократа, и нечего удивляться, что мать умерла при родах, искупая свой грех.       Гарри несколько раз слышал эту историю. Морозным зимним днем после Рождества Христова на пороге прихода появилась женщина, растрепанная и босая, вот-вот готовая разродиться. Сестры прихода приняли ее и вызвали доктора, будучи уверенными, что ни она, ни ее ребенок не доживут до его появления. Женщина была в бреду: болтала что-то несусветное, чертила на полу знаки — во время этой части рассказа Том никогда не мог удержать на лице спокойное выражение и кривился, — затем схватила сестру Коул и начала говорить ей неразборчивую чушь. Из всей бессмыслицы сестры поняли, что ребенка она называет Томом в честь его отца и Марволо — в честь ее родителя. В тот момент сестры переглянулись, удивленные двум именам, но спустя годы сделали вывод, что бедняжка возомнила себя благородных кровей, раз понесла ребенка от аристократа. В любом случае, это не имело никакого значения, в бумаги вписали только первое имя мальчика, чтобы не тратить лишний раз чернила. На чудо, все сестры запомнили его полное имя и спустя годы смогли рассказать о нем.       Когда же сестры прихода поинтересовались фамилией младенца — просто чтобы отвлечь женщину во время схваток, та ответила с полубезумной улыбкой на лице: «Загадка… Мой сын, наш с ним сын…» Сестры не стали уточнять, так как показалась головка малыша, а после того, как роды закончились, уточнять было уже не у кого. Мать только и успела, что единожды взглянуть на младенца, но не смогла даже взять его на руки, упав без сил и закрыв глаза навсегда.       Эта подробная, вызывающая противоречивые эмоции история приводила самого Тома в тихую ярость, но Гарри, даже отчасти понимая причину его реакции, не мог не завидовать. Тому Марволо Риддлу принадлежала история его рождения и его матери, а у Гарри не было даже этого. Было другое — но это другое легло на его жизнь еще более тяжким бременем, чем на Тома упало его происхождение.       На обстоятельства рождения Тома сестре Изабелле, лично бывшей на этом знаменательном событии, было решительно все равно. Естественно, как и любая благочестивая верующая, она порицала порочные связи вне брака и их последствия, однако причина ее ненависти крылась в другом.       Как уже было сказано, Том отличался непозволительной в его жизненных обстоятельствах красотой. И как уже было упомянуто, сестра Изабелла не выносила причинявшей ей боль красоты. Единственные две повзрослевшие девочки, живущие при приходе, поняли это как будто бы с рождения и никогда не давали повода для того, чтобы сестра Изабелла обратила на них свой гневный взор. Правда, в какой-то момент Гарри заметил, что все-таки они делали это нарочно, прихорашиваясь строго в те моменты, когда их наставницы не было рядом.       Том их хитрого плана не осознал, да и никак не смог бы спрятать ровные дуги темных бровей, глубокую синеву глаз, скулы и ровный овал лица. Его существование в приюте возмущало сестру Изабеллу все больше и больше, пока та к его двенадцатилетию окончательно не решила, что его внешность — проклятие дьявола.       Ее раздражало в нем все. Даже натруженные руки в мозолях она признавала неблагочестиво тонкими, а потому била розгами не по тыльной стороне ладоней, как остальным, а по костяшкам пальцев. Если при более серьезных наказаниях она била по спине — значит, ей не нравилось, как горделиво он ходит.       Том вел себя с ней смиренно, очень тихо и никогда не пытался убедить ее уменьшить наказание, как мог сделать с другими сестрами прихода. Гарри это казалось подозрительным, и он не любил, когда сестра уводила Тома от остальных детей для того, чтобы помочь изгнать дьявола из такого юного дитя, с самого рождения покинутого Господом.       Отношения Тома с другими сестрами также оставляли желать лучшего, но, по крайней мере, не вызывали тревоги. Сестра Коул боялась ребенка, отчасти признавала его бесноватым, так как была наблюдательнее прочих и подмечала отсутствие каких-либо доброжелательных чувств к окружающему миру и устрашающую, растущую день ото дня силу управлять другими. Ее добросердечность, какой вообще может обладать женщина, присматривающая за десятком сирот, не позволяла ей окончательно отвернуться от пугающего мальчишки. Она знала, что с ним что-то не так, и Гарри было немного жаль, что он не может рассказать ей, что она права.       Том, застывший сейчас у расщепленного надвое дерева, несомненно, являлся сыном ведьмы. Чуть не убил его молнией, умеет разговаривать со змеями и наверняка способен вытворять еще больше странностей.       Гарри тоже называли странным и считали сыном ведьмы. Иногда взрослые в лицо говорили ему, что его мать бросила его, потому что он мешал бы ей поклоняться Дьяволу. Гарри не знал своей матери, но любое подозрение, что она могла оказаться ведьмой, приводило его в ярость, потому что в душе он боялся, что его действительно бросили. Всю свою жизнь он гадал, почему его оставили на мосту и кто туда его принес. Зачем оставили этот плащ, всегда к нему возвращающийся?       Ему представилось, как Дьявол приходит к нему и предлагает ответы на эти вопросы в обмен на душу. Наверняка Дьявол навис бы над ним: красный, как с картинок, с черными рогами и клыкастой улыбкой.       — Эй, — окликнул он Тома, — помнишь сегодняшнюю проповедь? Если бы Дьявол пришел к тебе, за что он бы предложил тебе продать душу?       Том сделал вид, что задумался, а затем ответил, сковырнув еще один кусок коры:       — За силу.