Мой тихий дом

Ледяная королева аврората, так её называли за спиной. И не только за спиной. Гермиона Грейнджер, ныне Грейнджер-Уизли, стряхнула пепел с дорогой мантии и сделала очередной глоток огневиски. Напиток обжигал горло, но не мог растопить холодок в груди, который поселился там после развода. В камине уютного кабинета профессора Невилла Долгопупса весело трещали дрова, создавая разительный контраст с её ледяным спокойствием. На столе перед ними стояла уже наполовину опустошенная бутылка и две стопки. — …и тогда он говорит: «Гермиона, может, тебе стоит больше улыбаться? Начальству это нравится». — Она закатила глаза, делая еще глоток. — Я ему говорю, Рон, ты идиот. А он мне: «Я не Рон, я Гарольд, и я ветеринар». Представляешь, Невилл? Перепутала с бывшим мужем. На втором свидании. Невилл, с укоренившейся за годы привычкой ухаживать за мандрагорами, поправил горшок с чахлым растением на подоконнике, стараясь не смотреть на неё слишком пристально. Он смотрел на неё так уже много лет. С самой школы. Смотрел, как она грызет гранит науки, как воюет с троллями, как выходит замуж за его бывшего соседа по комнате, как становится лучшим аврором столетия. И как сейчас, с идеально ровной спиной и абсолютно пустым взглядом, рассказывает о неудачниках, которых подбирает на безрадостных свиданиях. — Может быть, Гермиона, — мягко начал он, протягивая руку к бутылке, чтобы подлить ей ещё, — дело не в них? Может, им просто… страшно? Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой. Холодная королева позволяла себе быть настоящей только здесь, в этой теплице, пропахшей землей и травами, и только с ним. С Невиллом. Который, казалось, совсем не изменился: всё такой же добрый, неуклюжий и преданный. — Страшно? Чего? — спросила она, хотя ответ знала. Страшно её хваленой логики, её безупречной репутации, её стали, заменившей сердце. — Тебя, — просто ответил Невилл, глядя на пляшущие языки пламени. Сказал и тут же испугался. Запоздало хлопнул себя по лбу: — Ох, Мерлин, прости. Я не должен был. Это вышло… Я не то имел в виду. То есть, они просто не знают, какая ты на самом деле. Они видят только аврора Грейнджер. Гермиона замерла с поднесенной к губам стопкой. На самом деле. А какая она на самом деле? Она и сама уже с трудом помнила. Только здесь, с Невиллом, засыпая иногда в кресле под шум дождя, она чувствовала себя в безопасности. Только ему она могла рассказать про проваленные миссии и пустоту в выходные. — А какая я на самом деле, Невилл? — спросила она тихо, почти шепотом, и в её глазах впервые за вечер мелькнуло что-то, кроме стали и отражения огня. Беззащитность. Хрупкость. Та самая, которую он так долго и безнадежно любил. Невилл сглотнул. Воздух в теплице, казалось, наэлектризовался. Старая, изъеденная жучками деревянная стойка жалобно скрипнула под его внезапно ослабевшими пальцами. Сейчас. Сейчас или никогда. Он открыл рот, чтобы сказать всё. Чтобы рассказать о письмах, которые писал ей на первом курсе и сжигал, о том, как заучивал наизусть её расписание, только чтобы случайно столкнуться в коридоре, о том, как его сердце разрывалось на её свадьбе и… Она смотрела на него. На то, как он мнет край своей мантии, как преданно и испуганно блестят его глаза. Невилл Долгопупс, хранитель самых редких растений магической Британии, человек, который вырастил мандрагору, спасшую половину учеников Хогвартса, — и при этом краснел, как первокурсник. Внутри у Гермионы что-то щелкнуло. Огневиски притупил сталь, размягчил лед. Ей было так одиноко. Так чертовски одиноко в этой безупречной жизни. А он был здесь. Теплый. Настоящий. Безопасный. — Невилл, — ее голос прозвучал низко и хрипло, совсем не как у аврора на задании. Она поставила пустую стопку на стол и подалась вперед, опираясь локтями о столешницу. — А почему мы с тобой никогда не пробовали? — Что не пробовали? — переспросил он, чувствуя, как сердце ухает куда-то вниз, к корням ближайшего фикуса. — Это. — Она повела рукой, очерчивая пространство между ними. — Нас. Мы друзья. Мы доверяем друг другу. У нас обоих никого нет. Мы взрослые люди. Почему бы нам не переспать? Невилл поперхнулся воздухом. Попытался закашляться, но вместо этого издал какой-то странный горловой звук. — Гермиона, ты… Это… Ты шутишь? — выдохнул он, хватаясь за горшок с чахлой мандрагорой как за спасательный круг. — Ни капли. — Она поднялась со своего кресла. В свете камина ее тень метнулась к нему, накрывая собой. — Секс по дружбе, Невилл. Без обязательств. Без этих дурацких «улыбайся начальству» и «ты слишком холодная». Просто мы. Два взрослых человека. Ты хочешь меня? Боги, он хотел. Он хотел ее так долго и так отчаянно, что это желание стало частью его скелета. Но не так. Не по-дружески. Не на одну ночь. — Гермиона, я… Это неправильно. Я не смогу просто… — Он замотал головой, пытаясь собрать мысли в кучу. — Ты выпьешь утром кофе и уйдешь, а мне… — А тебе что? — Она подошла вплотную. От нее пахло огневиски, дорогими духами и той самой ледяной тоской, которую он мечтал растопить годами. — Ты боишься, что не справишься? Или боишься, что понравится? Ее рука легла ему на грудь. Невилл замер. Сердце колотилось так, что, казалось, грохот слышен во всей теплице. Он должен был отказаться. Должен был сказать, что любит ее. Что для него это не игра. Но когда она привстала на цыпочки и коснулась губами его шеи, вся воля, взращенная на уроках травологии и битвах с Пожирателями, испарилась. Он забыл, как дышать. Забыл, как зовут министра магии. Забыл, что вообще умеет говорить. Его руки сами собой легли ей на талию. Невесомо, неуверенно, будто перед ним было не живое тело, а редчайший экземпляр светящегося мха, который нельзя повредить. Она поняла это не сразу. В какой-то момент, когда его губы неуверенно коснулись ее ключицы, а руки замерли, будто не зная, куда их деть, — Гермиона вдруг все осознала. Эта скованность. Эта дрожь. Этот затравленный взгляд, когда она потянула его за ремень. — Невилл, — она отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его лицо в свете умирающего камина. — Ты ведь никогда… ни с кем? Он залился краской до корней волос. Попытался что-то сказать, но только открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба. В теплице стало невыносимо тихо. — Я… просто… было как-то некогда, — выдавил он наконец, глядя куда-то в сторону фикуса. — Мандрагоры, потом война, потом карьера… А потом ты уже была замужем, и я не думал, что… Гермиона вдруг рассмеялась. Не холодно, а как-то по-новому, с искренним удивлением. Невилл Долгопупс, герой войны, профессор, мужчина, который нравился половине женского населения Хогвартса своей добротой и надежностью, — девственник. В тридцать с лишним лет. Ей стало интересно. — Ложись, — сказала она мягко, но это был приказ. Тон аврора, привыкшего командовать. Он послушался мгновенно. Растянулся на смятых простынях, глядя на нее снизу вверх с такой смесью обожания и ужаса, что у Гермионы перехватило дыхание. — Расслабься, — она скользнула ладонью по его груди, чувствуя, как колотится сердце. — Я буду главной. Просто доверься мне. И он доверился. Полностью. Безоговорочно. Как доверял ей всегда, с первого курса, когда она объясняла ему, как правильно парить перо. Это было упоительно. Гермиона вдруг поняла, что никогда раньше не испытывала такого. С Роном всё было по-быстрому, по-молодому, с вечной борьбой за лидерство. С другими мужчинами — церемонно, скучно, по правилам. А здесь… Здесь она была полной хозяйкой. Она управляла каждым его движением, каждым вздохом. Говорила, куда положить руки, когда целовать, когда замереть. И он слушался. Слушался с такой благодарностью в глазах, будто она открывала ему тайны мироздания. Его стоны, когда она брала инициативу в свои руки, были самыми честными звуками, которые она слышала за последние годы. Его тело откликалось на каждое ее прикосновение, будто было создано именно для нее. Неумело, но так жадно. Так искренне. Она наслаждалась. Наслаждалась властью. Наслаждалась тем, как он теряет голову от простейших ласк. Наслаждалась тем, что может делать с ним всё, что захочет, — и ему это нравится. Она чувствовала себя скульптором, создающим шедевр из глины, которая только и ждала ее рук. Когда всё закончилось, и он лежал, тяжело дыша, с абсолютно счастливым и ошарашенным лицом, Гермиона почувствовала странный трепет где-то внизу живота. Не только физическое удовлетворение. Что-то еще. Что-то опасное. Она отогнала это чувство. Села на край кровати, поправила волосы. — Ты справился, — сказала она деловито, будто подводила итог удачной операции. — Для первого раза очень неплохо. Невилл моргнул, пытаясь вернуться в реальность. Потом улыбнулся — той самой открытой улыбкой, от которой у нее всегда немного щемило сердце. — Ты лучшая, — повторил он. — Ты всегда была лучшей. И в этот раз в его голосе слышалось нечто большее, чем просто похвала. Но Гермиона сделала вид, что не заметила.