Мой тихий дом

Три недели. Три недели ада, в котором Невилл существовал как растение — только ел, пил и дышал, но не жил. Теплицы стали его убежищем и тюрьмой одновременно. Каждый уголок здесь напоминал о ней. Кресло, где она сидела с бокалом огневиски. Стол, на который она ставила пустую стопку. Спальня. Та самая ночь. Он перебирал в памяти каждое мгновение. Ее голос, когда она командовала им. Ее руки. Ее запах. То, как она смотрела на него сверху вниз, и в этом взгляде не было холода — только жар и власть. Лучшая ночь в его жизни. Единственная ночь в его жизни. Он пытался работать. Поливал мандрагоры, пересаживал кактусы, выводил новый сорт светящегося мха. Но мысли возвращались к ней. Где она? Что с ней? Почему не приходит? Может, она пожалела о том, что случилось? Может, теперь избегает его? Ответ пришел не от нее. — Профессор Долгопупс, — в теплицу влетела сова с гербом Мунго. — Гермиона Грейнджер доставлена с тяжелыми ранениями при исполнении. Состояние критическое. Пергамент выпал из рук. Он аппарировал, не надев даже теплой мантии. Ворвался в больничное крыло, расталкивая целителей, и замер. Она лежала белая, как больничная простыня. Трубки, повязки, капельницы. И ни следа той ледяной королевы, которая соблазнила его три недели назад. — Вы кто? — строго спросила медсестра. — Друг, — выдохнул Невилл. — Самый близкий. Он просидел у ее кровати всю ночь. Держал за руку, гладил по спутанным волосам, шептал что-то глупое про мандрагоры и удобрения. Она не приходила в себя трое суток. Он не уходил трое суток. Спал в кресле, пил отвратительный больничный кофе, смотрел на ее бледное лицо и ненавидел себя за то, что не сказал тогда. Не признался. Не остановил. На четвертый день она открыла глаза. — Невилл? — голос был хриплым, слабым, но это был ее голос. — Ты чего здесь? — Ты ранена, — ответил он глупо. — Я пришел. Она смотрела на него долго, изучающе, будто сканировала аврорским взглядом. Потом перевела глаза на свои руки в бинтах, на капельницу, на палату. — Мерлин, какая дрянь это задание было. — Она поморщилась, попыталась пошевелиться и зашипела от боли. — Не двигайся, — Невилл вскочил, засуетился, поправляя подушки, поднося воду, проверяя повязки. — Целители сказали, тебе нужен покой. У тебя проклятие глубокое, регенерирующие зелья каждые четыре часа, я записывал расписание, вот, смотри… Он протянул ей помятый листок, исписанный его аккуратным, чуть дрожащим почерком. Гермиона посмотрела на листок, потом на него. На темные круги под глазами, на небритые щеки, на мятую мантию, в которой он, кажется, спал. — Ты все это время был здесь? — спросила она тихо. — Ну да, — он смутился, отвел взгляд. — А вдруг ты проснешься, а рядом никого? Нельзя же так. В палате повисла тишина. Гермиона отвела глаза первой. — Иди домой, Невилл. Выспись. Приведи себя в порядок. Я в порядке. — Но… — Это приказ. Он ушел. Но вернулся на следующий день. И через день. И каждый день после работы. Приносил странные цветы из теплицы — они светились в темноте и пахли чем-то успокаивающим. Сидел рядом, читал вслух научные статьи по травологии, потому что не знал, о чем еще говорить. Краснел, когда их взгляды встречались. Она видела это. Видела, как он смотрит на нее. Видела, как дрожат его руки, когда он поправляет ей одеяло. Видела, как он хочет спросить о той ночи, но боится. На десятый день, когда ей разрешили вставать, она дождалась, когда целитель уйдет, и сказала: — Подойди. Невилл послушно приблизился. — Закрой дверь. Он закрыл. — Сядь рядом. Он сел на край кровати, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Слушай меня внимательно, — ее голос, несмотря на слабость, снова звучал как приказ. — Ты сейчас начнешь мямлить, краснеть и спрашивать, не была ли та ночь ошибкой. Не надо. Я запрещаю. Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Я не… — Молчать. Он замолчал. Она смотрела на него, и впервые за долгое время в ее глазах не было льда. Только усталость и что-то еще. Что-то, чему она не давала имени. — Я спрошу один раз, — сказала она тихо. — Ты хочешь продолжить? То, что было? Секс по дружбе. Без обязательств. Просто когда мне нужно, когда тебе нужно. Ты хочешь? Он хотел крикнуть: «Нет! Не по дружбе! Я люблю тебя! Я всегда любил!» Хотел схватить ее за плечи и сказать всё. Всё, что копилось годами. Но страх сковал горло. Страх потерять ее. Если он скажет правду, она уйдет. Она не готова. Она никогда не будет готова к его любви. А если согласится на ее условия — он сможет быть рядом. Хотя бы так. Хотя бы иногда. — Да, — выдохнул он. — Хочу. Она кивнула, будто именно этого ответа и ждала. — Хорошо. Тогда иди домой и жди. Меня выписывают через три дня. Три дня он сходил с ума. Поливал растения не той водой, перепутал ядовитые кактусы с лечебными, разбил любимую лейку. Ждал. Смотрел на дверь. Прислушивался к шагам. Она пришла вечером. Без стука. Вошла в теплицу, где он возился с очередным ростком, и закрыла за собой дверь. — Здравствуй, Невилл. Она выглядела... по-другому. Еще худее, чем до ранения. Под глазами тени. Но взгляд — тот же. Командный. Властный. — Гермиона, ты... как ты себя чувствуешь? Тебе нельзя было так рано... — Я сказала, молчать. Он замер. Она подошла ближе. Медленно, как хищник. Остановилась в полуметре, оглядела его с ног до головы. — Ты скучал? Он кивнул, боясь открыть рот. — Хорошо. И тогда она опустилась на колени. У Невилла перехватило дыхание. Он смотрел, как ее руки расстегивают его ремень, как она уверенно, деловито, будто выполняет аврорское задание, освобождает его от одежды. Хотел сказать что-то, остановить, спросить, но она подняла на него взгляд — и он онемел. — Учись, — сказала она спокойно. — Женщинам это нравится, когда умеешь. Смотри и запоминай. То, что она делала, было невозможно описать словами. Невилл вцепился в стеллаж с горшками, боясь рухнуть. Она контролировала всё. Каждое движение. Каждый вдох. Каждый звук, который он издавал. Она учила его. Показывала. Объясняла между делом, как преподаватель на уроке, — только голос ее был низким и хриплым, и руки делали совсем не преподавательские вещи. — Видишь? — говорила она, глядя на него снизу вверх. — Темп. Давление. Важно чувствовать партнера. Ты должен понимать, что ему нравится. Сейчас я показываю тебе, что нравится мужчинам. Потом научу, как доставить удовольствие женщине. Если будешь стараться. Он старался. Боже, как он старался. Смотрел, запоминал, стонал сквозь зубы, когда было невыносимо. И когда всё закончилось, и она поднялась, вытирая губы тыльной стороной ладони, на ее лице было удовлетворение. Не нежность. Не любовь. Удовлетворение тренера, который провел удачную тренировку. — Неплохо для первого урока, — сказала она, поправляя мантию. — В следующий раз займемся теорией удовольствия для женщин. Почитай литературу. Я пришлю список. Он стоял, прислонившись к стеллажу, все еще пытаясь отдышаться. Смотрел, как она идет к двери. — Гермиона... Она обернулась. В ее глазах не было холода. Но не было и тепла. Только спокойная пустота. — Что? — Ты... ты придешь еще? Она чуть склонила голову, будто раздумывая. — Если захочешь. Это же по дружбе. Без обязательств. И ушла. А он остался стоять в теплице, среди горшков и стеллажей, с бешено колотящимся сердцем и словами любви, которые так и не посмел произнести. Она придет еще. Он будет ждать. Всегда будет ждать. И никогда не скажет.