Мой тихий дом

Первые дни после той ночи Невилл летал. Несмотря на то, что она ушла, не оставив даже записки, несмотря на то, что всё было именно так, как она хотела — секс по дружбе, без обязательств, — он чувствовал себя почти счастливым. Она приходила. Она учила его. Она позволяла трогать себя. Она стонала под ним. Он написал ей на следующий день. Коротко, неловко: «Как ты? Отдохнула?» Ответа не было. Он подождал день. Написал снова: «Гермиона, если я что-то не так сделал, скажи. Я просто волнуюсь». Тишина. Через три дня он уже не находил себе места. Поливал растения не глядя, перепутал ядовитые луковицы с безобидными, чуть не отравил себя и половину теплицы. Спал плохо, ел через силу. Каждый шорох за дверью заставлял его вздрагивать и оборачиваться в надежде увидеть её. — Может, она занята, — бормотал он себе под нос, пересаживая очередной куст. — У неё работа. Она аврор. Ловит преступников. Но внутри рос холод. Она всегда отвечала. Даже после первой ночи, когда она ушла, а потом её ранили, — она хотя бы смотрела на него в больнице. А теперь — ничего. Пустота. К концу недели Невилл превратился в свою тень. Он не брился, не ел нормально, ходил по теплице как привидение. В голове крутились одни и те же мысли: «Я сделал что-то не так. Я ей разонравился. Я был недостаточно хорош. Она нашла кого-то лучше. Более опытного. Настоящего мужчину». Он смотрел на свои руки — те самые руки, которые трогали её, гладили, учились доставлять удовольствие — и ненавидел их. Недостаточно умелые. Недостаточно смелые. Недостаточно. Ночью он не спал. Лежал в постели, где пахло ею — этот запах всё ещё держался, въелся в подушки, в одеяло, в его кожу — и сходил с ума. Ворочался, прижимал к лицу подушку, вдыхал и задыхался от боли. — Гермиона, — шептал он в темноту. — Пожалуйста. Просто ответь. Просто скажи, что с тобой всё ворошо. Я всё стерплю. Только не молчи. Она молчала. Гермиона видела его сообщения. Каждое. И каждый раз внутри что-то сжималось — то самое опасное тепло, которое она запретила себе чувствовать. Она не отвечала. Она не могла. Если она ответит, если увидит его снова — этот дурацкий эксперимент с дистанцией провалится. А она не могла позволить себе провал. Она — ледяная королева. Она контролирует всё. Даже свои чувства. Особенно свои чувства. Но Невилл писал снова. И снова. И его сообщения были такими... Невилловскими. Неловкими. Заботливыми. Искренними. Они пробивали брешь в её обороне, и это бесило. — Чёрт, — выдохнула она, удаляя очередное непрочитанное. Нужно было что-то делать. Что-то, что поставит точку. Что-то, что заставит его отступить, понять, что между ними ничего нет. Просто секс. Просто тренировка. Она переспит с другим. Это всегда помогало. Мужчины сменяли друг друга в её постели, не оставляя следа. Никто не пробивал её броню. Никто не вызывал этого дурацкого тепла. Она оглядела отдел авроров. Выбрала самого красивого. Высокий, накачанный, самоуверенный. Такие не цепляют за душу. С ними просто. — Захария, — позвала она, и парень обернулся с хищной улыбкой. — Выпьешь со мной сегодня? Тот моргнул, явно не веря своей удаче. Ледяная королева, неприступная Грейнджер, приглашает его? — С удовольствием. В пятницу вечером в «Дырявом котле» собралась компания. Гарри, Рон с новой девушкой, Джинни, несколько коллег из аврората. И Невилл. Он пришёл, потому что Гарри позвал, потому что надеялся увидеть её, потому что без неё задыхался. Он сидел в углу, нервно теребя салфетку, и смотрел на дверь. Она вошла под руку с Захарией Смитом. У Невилла остановилось сердце. Она смеялась. Смеялась! Ледяная королева, которая никогда не смеялась по-настоящему, которая позволяла себе улыбаться только в его теплице, — смеялась над шуткой этого напыщенного индюка. Она была в красивом платье, волосы уложены, глаза блестели. И она смотрела на Смита. — Гермиона, — Гарри поднялся, явно удивлённый. — Ты с... Захарией? — Да, — она пожала плечами, усаживаясь за стол. — Решила разнообразить досуг. Захария, познакомься со всеми. Хотя ты всех знаешь. Смит уселся рядом с ней, собственнически положил руку на спинку её стула, и Невилл смотрел на эту руку, как завороженный. Туда, где должны были быть его руки. Где были. Весь вечер он молчал. Пил огневиски, глотал его стаканами, не чувствуя вкуса. Смотрел, как она наклоняется к Смиту, как тот шепчет ей что-то на ухо, как она кивает. Смотрел, и внутри всё горело, рвалось на части, кричало. Ревность — это было слабо сказано. Это была агония. Каждое прикосновение этого выскочки к её руке отдавалось физической болью. Каждый её смех — удар ножом. Он видел, как она смотрит на Смита — холодно, оценивающе, как на инструмент. И понимал: это для него. Для Невилла. Чтобы он видел. Чтобы понял. Он понял. И решил, что терять ему нечего. Когда Смит отлучился в бар за новой порцией выпивки, Невилл встал. Подошёл к ней. Сел на освободившееся место. — Гермиона. Она повернулась к нему. Лицо спокойное, ледяное. Ни тени того жара, что была в теплице. — Невилл. Ты пьян. — Да, — согласился он. — Пьян. Тобой. Всегда был тобой. Она открыла рот, чтобы остановить его, но он не дал. Выдохнул, глядя ей прямо в глаза, и сказал то, что носил в себе пятнадцать лет: — Я люблю тебя. С первого курса. С той минуты, как ты заставила меня правильно взмахнуть палочкой на первом уроке. Я смотрел, как ты встречаешься с другими, как выходишь замуж за Рона, как разводишься, как приводишь в теплицу очередного идиота с неудачного свидания. Я молчал. Потому что боялся. А теперь... — он сглотнул, — теперь я не могу молчать. Я люблю тебя. Не за секс. Не за то, чему ты меня учила. А просто — тебя. Всю. Ледяную, холодную, командную. И ту, что была со мной нежной. Я люблю тебя, Гермиона. Она смотрела на него долго. Очень долго. И в её глазах мелькнуло что-то — боль, сожаление? А потом лицо снова стало маской. — Невилл, — сказала она ровно, будто объясняла ребёнку очевидное. — Тебе просто понравился секс со мной. Ты никогда не был с женщиной до меня. Вот и спутал приятные ощущения с чем-то большим. Это бывает. Пройдёт. Он замер. Смотрел на неё, не веря, что это говорит она. Та, кто держала его за руку в больнице. Та, кто учила его трогать себя. Та, кто смотрела на него в свете камина. — Гермиона... — Всё, Невилл. — Она поднялась. — Иди проспись. Завтра всё покажется иначе. К ним подошёл Смит с двумя бокалами. Она взяла его под руку. — Поехали ко мне, — сказала громко, чтобы слышали все. И особенно — чтобы слышал он. Они ушли. А Невилл остался сидеть за столом, среди друзей, которые смотрели на него с жалостью. Гарри что-то говорил, Рон хлопал по плечу. Он не слышал. Смотрел на дверь, в которую она вышла, и чувствовал, как мир рушится. Потом встал. Вышел на улицу. Аппарировал в теплицу. Там пахло ею. Всё ещё. Он сел на пол, прямо на холодную землю, прислонился спиной к стеллажу с горшками и закрыл глаза. А потом слёзы потекли сами. Беззвучно. Тяжело. Он не рыдал, не выл — просто сидел, уткнувшись лицом в ладони, и плакал. Впервые за многие годы. Плакал по несбывшейся любви. По надежде, которую она разбила. По ночам в этой теплице, которые оказались для неё просто тренировкой. По себе — дураку, который поверил, что может быть достоин ледяной королевы. Она ушла с другим. А он остался с мандрагорами и разбитым сердцем. В её квартире было тихо. Захария Смит лежал в её постели, довольно посапывая после секса. А Гермиона стояла у окна, глядя на ночной Лондон, и чувствовала... пустоту. Всё было правильно. Идеально рассчитано. Красивый мужчина, никаких чувств, чистое удовольствие. Но внутри — вакуум. Холод. Тоска. Она думала о Невилле. О его лице, когда она уходила под руку со Смитом. О его словах. О том, как он смотрел на неё — с такой любовью, что у неё перехватило дыхание. И она едва сдержалась, чтобы не остаться. — Трус, — сказала она своему отражению в стекле. — Ты просто трус. Захария пошевелился и что-то пробормотал во сне. Она даже не обернулась. Ей было пусто. Холодно. И почему-то хотелось плакать. Но ледяные королевы не плачут.