Мой тихий дом

Месяц. Два. Три. Невилл не писал. Ни одного сообщения, ни одной совы. Он просто исчез из её жизни, и это было правильно. Так было нужно. Она сама этого добилась. Гермиона ушла в работу с головой. Дела аврората, бесконечные отчёты, выезды на задания. Она брала самые сложные случаи, самые опасные миссии. Коллеги шептались, что Грейнджер совсем с катушек съехала, что работает на износ, что не спит, не ест, только пьёт кофе и гоняет преступников. Но они не знали главного. Она искала их. Тех, кто убил её родителей. Тех, из-за кого она стёрла им память, отправила в Австралию, а потом не успела вернуть. Тех, кто нашёл их и уничтожил, пока она была в Англии, занятая своей дурацкой карьерой и дурацкими попытками забыть единственного мужчину, который её любил. Следы вели к тёмным магам, к старым врагам, к сети, которую она распутывала месяцами. И когда нить наконец привела её к ним, она не стала ждать подкрепления. Не стала вызывать коллег. Пошла одна. Это была ловушка. Проклятие ударило в спину, когда она уже думала, что победила. Чёрная молния, разрывающая плоть, выжигающая внутренности. Она упала на мокрую землю, глядя в серое небо, и почувствовала, как жизнь утекает из неё вместе с кровью. И в этот момент — в последний момент, как ей казалось — она думала не о родителях. Не о мести. Не о работе. О Невилле. О его тёплой теплице, где всегда пахло травами и землёй. О его улыбке — застенчивой, доброй, лучистой. О том, как он смотрел на неё тогда, в «Дырявом котле», когда признавался в любви. Смотрел с такой надеждой, с такой болью, с такой нежностью... А она разбила этот взгляд. Растоптала. Ушла с другим. — Прости, — прошептала она в пустоту, теряя сознание. — Прости меня, Невилл. Её нашли через час. Еле живую. Доставили в Мунго, и целители развели руками: проклятие редкое, тёмное, почти не изученное. Нужны ингредиенты, которых нет в обычных запасах. Нужен специалист по редким растениям. Невилл получил сову на рассвете. Прочитал, побелел, схватил сумку и аппарировал в теплицу. Он собирал травы сутками. Те, что растил годами. Те, что берег для особых случаев. Те, что могли бы спасти её. Он приносил их в больницу лично. Передавал целителям. Уточнял дозировки, расписывал применение, объяснял, как смешивать. Но в палату — не заходил. — Вы же друг мисс Грейнджер, — удивлялась медсестра. — Можете навестить её. — Я занят, — отвечал он и уходил. Он не мог. Не мог видеть её такой — бледной, слабой, умирающей. Не мог сидеть у её кровати, как в прошлый раз, потому что теперь у него не было на это права. Она ясно дала понять, кто он для неё. Просто партнёр по сексу. Просто тренировочный манекен. Просто друг, которого использовали и выбросили. Он помогал. Потому что не мог иначе. Потому что любил. Потому что, если бы она умерла, он бы не пережил. Но видеть её — нет. Гермиона пришла в себя через две недели. Долго не могла понять, где находится. Потом увидела белый потолок Мунго, услышала писк приборов и медленно, с мучительным трудом начала вспоминать. Провал. Ловушка. Проклятие. И мысли о Невилле. Она оглядела палату. Никого. Только цветы на тумбочке — странные, светящиеся в темноте, пахнущие теплицей. Она узнала их. Он выращивал такие. — Кто приносил? — спросила она медсестру. — Профессор Долгопупс. Регулярно. Без него бы не выкарабкались, его травы нужны были. Гермиона замерла. — Он... приходил? — Каждый день. Ингредиенты приносил, консультировал целителей. Очень переживал. — Где он? Можно его позвать? Медсестра покачала головой: — Ушёл. Сказал, что занят. И просил не говорить, что помогал. Он ушёл. Не захотел её видеть. Гермиона закрыла глаза. В груди было пусто и больно. Она это заслужила. Её выписали через месяц. Слабой, но живой. Вернулась в пустую квартиру, легла на диван и долго смотрела в потолок. Нужно было идти. Объясниться. Извиниться. Попросить прощения. Но ноги не шли. Страх сковал всё тело. А вдруг он не простит? Вдруг скажет «уходи»? Вдруг посмотрит так же холодно, как она смотрела на него тогда? Она не выдержит. Она лучше будет работать. Забьёт сердце делами. Забудет. Она снова ушла в работу. Снова искала убийц. Снова гонялась за ними по всей Британии, не жалея себя, не спя, не отдыхая. И снова упустила. Дождь лил как из ведра. Гермиона стояла посреди пустыря, где час назад были её враги, и смотрела на пустоту. Ушли. Опять ушли. В который раз. Силы кончились. Ледяная королева, непробиваемая аврор, женщина, которую боялись преступники, — стояла под дождём и чувствовала, как по щекам текут слёзы, смешиваясь с каплями воды. Она устала. Бесконечно устала. От войны, от потерь, от одиночества. От того, что отвергла единственного, кто любил её по-настоящему. От того, что боится подойти и попросить прощения. Ноги сами принесли её к Хогвартсу. К теплицам. К нему. Она стояла у двери, промокшая до нитки, дрожащая, и не могла постучать. Рука замирала в воздухе. А вдруг он не захочет видеть? Вдруг прогонит? Вдруг... Дверь открылась. Невилл стоял на пороге. В старом свитере, с лейкой в руке, с этим вечно взъерошенным видом. Он смотрел на неё — мокрую, несчастную, плачущую — и в его глазах не было злости. Не было холода. Только боль. И любовь. Всё та же, никуда не девшаяся любовь. — Гермиона... Она не дала ему договорить. Сделала шаг, уткнулась лицом ему в грудь, вцепилась в свитер мокрыми руками и разрыдалась. В голос. По-настоящему. Так, как не позволяла себе никогда. — Прости, — выла она сквозь слёзы. — Прости меня, Невилл. Я дура. Я трусиха. Я... я не должна была... Прости, прости, прости... Он замер на секунду. Лейка упала на пол. А потом его руки обняли её. Крепко. Надёжно. Так, как никто и никогда не обнимал. — Тише, — шепнул он в её мокрые волосы. — Тише. Я здесь. Я никуда не уйду. Она подняла на него заплаканное лицо: — Я не заслуживаю... — Молчи, — он прижал палец к её губам. И улыбнулся. Той самой тёплой, лучистой улыбкой. — Ты мокрая. Заболеешь. Пойдём в тепло. Он втащил её в теплицу, закрыл дверь от дождя, укутал в плед, усадил в любимое кресло у камина. Поставил чай. Сел напротив и смотрел, как она греет руки о кружку. — Невилл, — начала она снова, — я... — Потом, — остановил он. — Всё потом. Ты пришла. Это главное. И она замолчала. Смотрела на огонь, грелась, пила чай с мёдом и чувствовала, как внутри тает лёд. Тот самый, которым она окутывала себя годами. Он простил. Он просто взял и простил. Потому что любил. И впервые за долгое время Гермиона Грейнджер позволила себе надеяться.