Мой тихий дом

Солнце только начинало пробиваться сквозь запотевшие стекла теплицы, когда Гермиона открыла глаза. Несколько секунд она не могла понять, где находится — слишком непривычной была обстановка, слишком тёплым воздух, слишком близким запах трав и земли. А потом вспомнила всё. Дождь. Его руки. Свои слёзы. Она повернула голову и замерла. Невилл спал в кресле рядом с ней. Старое, продавленное кресло, в котором она провела столько вечеров за разговорами и огневиски. Он сидел в нём как-то неловко скрючившись, поджав ноги, подложив под щёку кулак — совсем как ребёнок. Свитер сбился набок, волосы торчали во все стороны, на лице застыло выражение безмятежного покоя. Гермиона смотрела на него и не могла отвести взгляд. Как она раньше не замечала? Как могла быть такой слепой? Эти мягкие черты лица, эти руки — такие сильные и такие нежные одновременно, эта улыбка, которая появлялась, только когда он смотрел на неё... Всё это было здесь. Всегда было здесь. А она искала где-то там, у чужих, у пустых, у тех, кто не стоил и мизинца Невилла Долгопупса. И вдруг её накрыло. Тёплой волной, от которой перехватило дыхание. Осознание, простое и ясное, как солнечный свет: Я люблю его. Не за то, что он делает для неё. Не за то, как смотрит. Не за секс. А просто — люблю. Всего. С его мандрагорами и неловкостью, с его преданностью и добротой. С его сердцем, которое он так долго и безнадёжно отдавал ей, а она топтала. Она любит Невилла Долгопупса. Любит. Впервые за много лет Гермиона Грейнджер позволила себе это чувство — без контроля, без расчёта, без попыток всё просчитать. Просто любит. И всё. Невилл пошевелился во сне, что-то пробормотал и открыл глаза. Их взгляды встретились. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. В теплице было тихо, только где-то капала вода да потрескивал догорающий в камине огонь. — Ты не ушла, — выдохнул Невилл. В его голосе было столько удивления, столько надежды и страха одновременно, что у Гермионы сжалось сердце. — Нет, — ответила она тихо. — Не ушла. Он сел в кресле, поправил сбившийся свитер и вдруг снова стал прежним Невиллом — неуверенным, стеснительным, не знающим, куда деть руки. — Я... кофе сделать? Завтрак? У меня есть яйца, кажется, и... — Невилл. Он замолчал. Гермиона села на диване, запахиваясь в плед, и посмотрела ему прямо в глаза. Второго шанса не будет. Надо сказать всё. Сейчас. — Я должна извиниться. Снова. И по-настоящему. — Ты уже... — Дай сказать. — Она глубоко вздохнула. — То, что я сделала... То, как я с тобой поступила... Это было чудовищно. Ты признался мне в любви, а я... я растоптала это. Сказала, что тебе просто понравился секс. — Её голос дрогнул. — Я лгала. Себе лгала. Потому что испугалась. — Чего? — тихо спросил Невилл. — Тебя. — Она сглотнула ком в горле. — Твоих чувств. Своих чувств. Я не умею любить, Невилл. Я забыла, как это делается. Слишком долго была ледяной королевой. А ты... ты растопил этот лёд, и мне стало страшно. Он молчал, слушал, смотрел на неё этими своими добрыми глазами. — Моих родителей убили, — сказала она вдруг. — Ты знаешь. Я искала убийц. Я... — голос сорвался, но она заставила себя продолжать. — Я столько лет гналась за ними, думала, что месть заполнит пустоту. А она не заполнила. Пустота осталась. И когда я лежала под проклятием, умирая, я думала только о тебе. О том, как оттолкнула тебя. Как не извинилась. И боялась, что умру, а ты так и не узнаешь... — Гермиона... — Подожди. — Она вытерла слёзы, которые снова потекли по щекам. — Я не хотела тебя использовать. То, что было между нами... для меня это было не просто тренировка. Не просто секс. Я... я не позволяла себе признаться, но ты был мне нужен. Ты. Не твоё тело. Не твои уроки. Ты. Невилл смотрел на неё, и в его глазах блестели слёзы. — Я боялась идти к тебе, — прошептала она. — Думала, ты не простишь. Думала, прогонишь. А если бы и простил — я не знала, как смотреть тебе в глаза после всего. Но когда я упустила их, когда стояла под дождём и поняла, что осталась совсем одна... я пришла. Потому что без тебя — пусто. Потому что я... Она замялась. Слова любви застряли в горле. Она столько лет не произносила их, что теперь боялась. Но Невилл не стал ждать. Он поднялся с кресла, подошёл к ней, сел рядом на диван и осторожно, робко, будто спрашивая разрешения, коснулся пальцами её щеки. — Можно? — спросил он тихо. Она кивнула, не в силах говорить. И он поцеловал её. Сначала робко. Нежно. Почти невесомо — просто прикосновение губ, словно проверка, не сон ли это. Но она ответила — так же робко, так же нежно, и это придало ему смелости. Поцелуй углубился. Стал жарче, требовательнее, страстнее. Его руки скользнули в её волосы, притягивая ближе, её пальцы вцепились в его свитер, не желая отпускать. Они целовались так, будто хотели наверстать все потерянные годы, всю боль, все невысказанные слова. Гермиона плакала. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с поцелуями, солёные и счастливые. Она плакала и смеялась одновременно, потому что не могла поверить — он здесь, он с ней, он простил. — Я люблю тебя, — выдохнула она в его губы. — Я люблю тебя, Невилл Долгопупс. Прости, что так долго. Он отстранился на секунду, заглянул в её глаза — мокрые, красные, но такие живые — и улыбнулся. — Я всегда знал, — сказал он просто. — Ждал, когда ты сама поймёшь. — Дурак, — всхлипнула она. — Я тебя не стою. — Молчи. — Он поцеловал её снова. — Ты стоишь всего. Потом был долгий, медленный, тягучий, как утренний мёд, секс. Без приказов. Без уроков. Без контроля. Они изучали друг друга заново — не как тренер и ученик, а как двое любящих людей, которые наконец-то нашли дорогу друг к другу. Он касался её так, будто она была самым хрупким сокровищем в мире. Она отвечала каждым движением, каждым вздохом. Они шептали имена друг друга, тонули в поцелуях, теряли счёт времени. Это было не "занятие любовью". Это было возвращение домой. Когда всё закончилось, они лежали в обнимку на узкой кровати Невилла, и за окном уже вовсю светило солнце. — Я останусь, — сказала Гермиона вдруг. Невилл замер. Повернул голову, посмотрел на неё с недоверием. — В смысле? — В прямом. Возьму отпуск. И проведу его здесь. С тобой. Он приподнялся на локте, глядя на неё так, будто она только что подарила ему Луну. — Ты... серьёзно? — Никогда не была серьёзнее. — Но у тебя работа. Погоня за убийцами... — Подождёт. — Она коснулась его щеки. — Я столько лет гонялась за ними, а они всё равно ушли. Может, это знак. Может, мне нужно остановиться. Хотя бы ненадолго. — Гермиона... — Он не верил. Не мог поверить. Столько лет мечтать, и вот — она здесь, в его постели, говорит, что останется. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Я никуда не уйду, — пообещала она, видя его сомнения. — Если ты, конечно, не прогонишь. — Никогда, — выдохнул он и прижал её к себе так крепко, будто боялся, что она растворится. — Никогда. Она осталась. Три недели отпуска, лучшие в её жизни. Они проводили дни в теплице — она помогала ему поливать растения, смешно путала названия, слушала его лекции о свойствах мандрагоры и светящегося мха. Гуляли по территории Хогвартса, держась за руки, как школьники. Сидели у камина вечерами, пили чай и говорили, говорили, говорили — обо всём, что молчали годы. Ночи принадлежали им. Медленные, жаркие, нежные. Без спешки. Без приказов. Они узнавали тела друг друга заново, учились доверять, учились любить. Невилл всё ещё боялся. Каждое утро просыпался с мыслью "а вдруг её нет?", и каждое утро находил её рядом — спящую, тёплую, настоящую. Она чувствовала его страх и оставалась снова и снова. Целовала его испуганные глаза, шептала: "Я здесь. Я никуда не денусь". И постепенно он начал верить. А она начала оживать. Лёд таял с каждым днём, с каждым его прикосновением, с каждым "я люблю тебя", которое он шептал ей на ухо. Она снова училась быть живой. Снова училась быть счастливой. В последний вечер перед её выходом на работу они сидели в теплице, обнявшись, и смотрели на звёзды сквозь стеклянную крышу. — Я вернусь, — сказала она тихо. — Завтра после работы. И послезавтра. И всегда. — Я буду ждать, — ответил он. — Я всегда ждал. Она повернулась к нему, поцеловала в уголок губ. — Я люблю тебя, Невилл Долгопупс. И больше никогда не сделаю тебе больно. Обещаю. — Я знаю, — улыбнулся он. — Я тебе верю. И впервые за долгое время Гермиона Грейнджер почувствовала, что действительно дома.