Сто сорок два

***

Было уже далеко за полночь, когда Мартин понял, что они оба не спят. Они лежали на его кровати в полной темноте. За окном моросило — тот самый декабрьский дождь, который бывает в Корее перед первым снегом. Капли стучали по карнизу, в комнате было тепло, пахло маминым кондиционером для белья и чем-то ещё — тем особенным запахом, который всегда оставался после Джеймса. Мартин лежал на спине, глядя в потолок. Джеймс — рядом, на боку, лицом к нему. Они не касались друг друга, но Мартин чувствовал тепло его тела через несколько сантиметров воздуха. — Ты не спишь, — сказал Джеймс. Не вопрос, утверждение. — И ты. — Думаю. — О чём? — О том, что завтра суббота. Можно не вставать рано. И о том, что у меня в телефоне села батарейка, а зарядку я забыл. Мартин усмехнулся. — Ты лежишь в темноте и думаешь о зарядке? — Ага. Ещё о том, что в холодильнике остался тот самый чизкейк, который мы купили вчера. И что я хочу его съесть, но лень вставать. — Я принесу. — Не надо. Здесь тепло. А на кухне холодно. — Тогда лежи. — Я и лежу. Повисла тишина. Не неловкая — та самая, уютная, которая бывает только с теми, кто не боится молчать вместе. — Мартин. — М? — А ты помнишь, как мы познакомились? Мартин повернул голову. В темноте он видел только очертания лица Джеймса — нос, скулы, линию губ. — Помню. Ты стоял у подъезда и не мог найти домофон. — Я не мог найти домофон, — эхом отозвался Джеймс. — А ты шёл с клубникой. — С клубникой, — кивнул Мартин. — Ты её так и не попробовал. — В следующий раз. — Какой следующий раз? Уже зима. Клубники нет. — Будет летом, — сказал Джеймс. — Подожду. Они помолчали. Мартин подумал о том, что это, наверное, и есть главное — не бояться ждать. — А ты помнишь, как мы первый раз поцеловались? — спросил Джеймс. В голосе его была улыбка. Мартин это слышал. — На улице, у парка. Ты дрожал. — Я не дрожал. — Дрожал. Я чувствовал. — Это был холодный ветер. — Ветра не было, — усмехнулся Мартин. — Ты просто волновался. — А ты нет? — Я был спокоен как удав. — Врёшь. — Немного, — признался Мартин. — У меня коленки тряслись. Джеймс тихо засмеялся. Этот смех — приглушённый, тёплый — разлился по комнате, и Мартину показалось, что стало ещё теплее. — А я боялся, — сказал Джеймс, когда смех утих. — Что ты отстранишься. Что я всё испорчу. Что ты скажешь «давай останемся друзьями». — Я бы не сказал. — Откуда ты знаешь? — Потому что я уже тогда знал, что ты — не друг. Джеймс замолчал. Мартин почувствовал, как его рука нащупала его ладонь под одеялом. Пальцы переплелись. — Знаешь, — сказал Джеймс тихо, — я иногда думаю: а что, если бы мама не привела меня тогда к вам? Что, если бы мы не встретились? — Всё равно бы встретились, — ответил Мартин. — Уверен? — Абсолютно. Ты бы пришёл в школу. Я бы тебя увидел. И всё равно бы подошёл. — И что бы сказал? — Сказал бы: «Привет, ты новенький? Пошли, покажу, где столовая». — Банально. — Зато эффективно, — Мартин сжал его руку. — Ты бы всё равно пошёл. — Пошёл бы, — согласился Джеймс. — Потому что ты улыбнулся. — Я ещё не улыбнулся. — Улыбнулся бы. Ты всегда улыбаешься, когда меня видишь. Мартин хотел возразить, но понял, что это правда. Даже сейчас, в темноте, он улыбался. — Слушай, — сказал он. — А что бы ты изменил в этом году? — В каком смысле? — Ну, было что-то, что ты хотел бы сделать иначе? Джеймс задумался. Мартин чувствовал, как он перебирает в голове события — лето, отъезд, больницу, возвращение. — Я бы не уезжал так надолго, — сказал он наконец. — Или взял бы тебя с собой. — Я бы не поехал. — Почему? — Потому что ты должен был быть там с отцом один. Без меня. Это семейное. — Может, и так, — Джеймс вздохнул. — Но я скучал. Очень. — Я знаю. Я тоже. — Ты писал мне каждый день. — Ты не всегда отвечал. — Я был в реанимации. Телефон не брали. — Я понимаю. Я не обижался. Просто ждал. — Ты всегда ждёшь, — сказал Джеймс. — Это твоё суперсила. Мартин усмехнулся. — А у тебя какая? — Моя? — Джеймс подумал. — Наверное, находить тебя. В любой толпе, в любой темноте. Я всегда знаю, где ты. — Это не суперсила. Это привычка. — Самая лучшая привычка в моей жизни. Мартин почувствовал, как сердце сжалось. От таких слов — простых, без пафоса — становилось и радостно, и немного больно. Потому что слишком много всего. Потому что не верилось, что это всё — правда. — А чего ты боишься? — спросил он. — Сейчас. Прямо в эту минуту. Джеймс молчал так долго, что Мартин уже решил, что он не ответит. — Боюсь, что это когда-нибудь кончится, — сказал он наконец. — Что ты проснёшься однажды утром и поймёшь, что я тебе надоел. Что было ошибкой. Что лучше бы мы остались просто друзьями. Мартин повернулся на бок, лицом к Джеймсу. Взял его вторую руку — так, что они оказались совсем близко, дыхание смешалось. — Послушай меня, — сказал он. Голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Это не кончится. Я не проснусь и не передумаю. Ты не ошибка. Ты — единственное, что я сделал правильно в этом году. А может, и в жизни. — Мартин... — Дай договорить. Я не знаю, что будет завтра, через год, через десять лет. Я не знаю, будем ли мы всё так же лежать в этой кровати и говорить о всякой ерунде. Но я знаю, что хочу этого. Что я буду стараться. Что ты для меня — не «пока». Ты — «навсегда». Даже если «навсегда» — это просто слово. Для меня оно что-то значит. Джеймс молчал. Потом Мартин почувствовал, как его лицо стало мокрым. — Ты плачешь? — испугался он. — Нет, — всхлипнул Джеймс. — Это дождь. — В комнате нет дождя. — Тогда кондиционер. — Зимой? — Заткнись, — Джеймс уткнулся лицом ему в плечо. — Просто обними меня. Мартин обнял. Крепко, как умел. — Дурак, — сказал он тихо. — Тоже мне, мачо. — Сам дурак, — ответил Джеймс в плечо. Голос дрожал, но в нём уже была улыбка. Они лежали обнявшись. Дождь за окном постепенно стихал. Где-то вдалеке проехала машина, и свет фар на секунду скользнул по потолку. — Мартин, — позвал Джеймс. Уже спокойнее. — М? — А как ты думаешь, что было до того, как мы родились? — В смысле? — Ну, до того, как мы появились на свет. Мы где-то были? Или нас не было совсем? Мартин задумался. Странный, дурацкий вопрос. Но почему-то очень важный. — Наверное, мы были где-то рядом, — сказал он. — Ждали. — Чего ждали? — Друг друга. Джеймс поднял голову, посмотрел на него в темноте. — Ты в это веришь? — А ты? — Я никогда не верил. А теперь — да. Он снова положил голову Мартину на плечо. Выдохнул. Мартин почувствовал, как напряжение уходит из его тела. — Устал? — спросил он. — Ага. — Спи. — Не хочу. Хочу ещё говорить. — О чём? — О том, что завтра утром ты первый пойдёшь на кухню и сделаешь кофе. — Почему я? — Потому что ты лучше варишь. — Я не умею варить кофе. Я просто наливаю кипяток в кружку с порошком. — И это лучшее кофе в моей жизни, — сказал Джеймс. — Потому что ты его делаешь. Мартин не нашёлся, что ответить. Просто погладил Джеймса по голове, перебирая волосы. — А ещё, — продолжил Джеймс, уже сонно, — Кёнхо вчера прислал мне мем про пингвинов. Очень смешной. — Какой? — Завтра покажу. Там пингвин падает... — Ты уже рассказывал. — Рассказывал? — Вчера. По телефону, когда я шёл из школы. — А, точно, — Джеймс зевнул. — Забыл. — Ты всё забываешь. — Важное не забываю. — Что важное? Джеймс не ответил. Мартин подумал, что он уснул, но через минуту услышал тихое: — Тебя. Никогда. Мартин улыбнулся в темноте. За окном совсем перестал дождь. Стало тихо-тихо. Мартин слушал дыхание Джеймса — ровное, спокойное, тёплое. Чувствовал, как его рука лежит на его груди, как пальцы сжимают край футболки. Он закрыл глаза. В голове крутились обрывки мыслей: завтрашний кофе, непрочитанное сообщение от Кёнхо, чизкейк в холодильнике, который надо съесть, потому что иначе мама выкинет. Всё такое обычное. Всё такое живое. Рядом с ним, в этой маленькой комнате, в этом большом городе, в этом огромном мире спал человек, которого он любил. Мартин поцеловал его в макушку. Пахло шампунем, сном и чем-то ещё — тем, что невозможно описать словами. — Спокойной ночи, — прошептал он. Джеймс не ответил. Только вздохнул во сне и придвинулся ближе. Мартин ещё немного полежал с открытыми глазами, слушая, как бьётся сердце Джеймса — ровно, успокаивающе, в унисон с его собственным. Потом веки стали тяжёлыми. Мысли начали путаться и теряться в тёплом сумраке. Он подумал о том, что когда-нибудь они расскажут эту историю — про лето, про клубнику, про пустую парту, про долгие недели ожидания. И кто-то, может быть, назовёт её красивой. Или грустной. Или слишком простой. Но Мартин знал: в жизни нет ничего проще и сложнее, чем любить. И что эта простота — самый большой дар, который можно получить. Он уснул под мерный стук дождя, который снова начался за окном, чувствуя тепло Джеймса рядом. В последний раз перед тем, как провалиться в сон, он подумал: «Хорошо, что я тогда вышел за клубникой». А потом — ничего. Только тишина. Только они двое. Только ночь, укрывшая их своим одеялом. Только дыхание, которое смешалось в одно. Только этот миг, который не кончится.