как приручить панду

****

Livin' easy

Lovin' free

Season ticket on a one way ride

Askin' nothin'

Leave me be

Takin' everythin' in my stride

Don't need reason.

[Highway to Hell, AC/DC]

Это все не Миша виноват. Он просто повелся, потому что против синих грустных глаз, говорящих «я же проигравший и мне обидно», не попрешь. Вот и думает про них третью неделю, абсолютно того не желая и вообще сего мероприятия страшась. Не вовремя ему перед Миром задумываться о красоте соперника, и плевать, что с этим соперником они в отношениях. Обладатель этих глаз, если что, прыгает каскады с четверным акселем и другими тройными для историй в Instagram, а потом скачет два таких акселя в каскаде, и Шайдоров думает, что Илья немного ахуел. Потому что он страдает, но он в каждой статье, газете, сайте или социальной сети. Он – новый мировой тренд, который распространился быстро и очень для Миши неприятно. Потому что золотая медаль у Шайдорова, но трендится везде Малинин, его провал и показательная программа, собранная на коленке за неделю до Олимпиады. Тема ментального здоровья трендовая у нас, что поделать. Нет, программа неплохая, просто наивная и глупая, Миша бы сказал, что прям как Илья, но вслух это лучше не произносить, потому что у бога квадов стадия принятия собственного бессилия и никчемности. Читать как: первое поражение за три года карьеры и серии из четырнадцати побед подряд. Не каждый может справиться с таким ударом, очевидно. Малинин такой сильный, раз смог подняться после этого кошмара и пойти прыгать четверные дальше. И Шайдоров не врет, он такие посты постоянно читает, правда психолог советовал ему долго не сидеть в хештеге с собственной фамилией или спортом, но интересно ведь. Там Илюша бедный, несчастный и нежный. Его Илья грубый, последние три недели особо истеричный, понятно на каком фоне, и на звонки отвечает с пятого раза. Полная противоположность, весь мир бы разочаровался. Вообще ему не до Малинина сейчас, потому что еще вчера вокруг были родные пейзажи, но вообще не самые родные, а скорее рабоче привычные. В Астане главные катки, самая большая фигурная школа и вообще все, связанное со спортом, а отрабатывать Олимпиаду ему сейчас надо именно в лице главного спортсмена страны. Вот первые полторы недели и таскался по всяким Думам, президентам и чиновникам, чтобы всем показать, каких великих людей в Казахстане растят. Не сказать, что существование всего мракобесия в виде катков и школ в столице хоть как-то помогает спортсменам или облегчает их судьбу, скорее наоборот, но оно новое, красивое и блестящее. Это все можно сфотографировать и выложить в социальные сети, снять репортаж о развитии фигурного катания в Казахстане и взять интервью у маленьких фигуристов: они скажут, что страну свою любят, возможностей у них много, а недавно прошла очередная тренировка, где двенадцатилетние дети пытались прыгнуть четверные прыжки. Идиллия настоящая, совсем не купленная. Все будет выглядеть привлекательно и по-доброму – это же дети. Они маленькие и счастливые, а не верить счастью – гиблое дело. Миша едет в такси и вспоминает, как мать молилась. Для нее почему-то страшнее было отпустить сына на соревнования в другой город, а не отрубить ему возможность развиваться в карьере. Он сбегал из дома, подделывал подписи родителей о согласии на транспортировку детей спортивной школой, и все вокруг знали, что подписи поддельные. Тренера закрывали глаза, смотрело косо и сочувственно, но Шайдоров брал медали, причем обычно золотые, и был хорошим мальчиком, улыбающимся на интервью и в разговорах с представителями лучших академий в столице. Отец, сам тренер и фигурист, эмоций мамы не понимал. А ведь она тоже из спортивной четы, лед знала и любила, но все равно боялась. Они ссорились, били посуду, потом снова мирились и опять ссорились. Миша рассказывал друзьям, что родители ругаются из-за него, но понять такие страшные для одиннадцатилетних детей слова, никто не мог. В его компании были либо счастливые сыновья, кого мама встречала с тренировок, либо те, чьим родителям просто плевать. Шайдоров себя плохим человеком никогда не считал, и путь его в спорте пусть и сложный, но не героический, это по Мишиному мнению, потому что он привык, смирился и живет относительно счастливо. Возвращаться и вспоминать меньше всего в жизни хочется, но если он дома – можно. Когда случился поворотный момент, Миша не помнит. Совсем. Он был радостным ребенком, который хотел рассказывать все секреты друзьям и покорять вершины вместе с ними, а вырос во взрослого, что выбирает остаться в одиночестве осознанно и решительно. Многие считают, что у Шайдорова проблемы, потому что истинному спортсмену нужно везде прыгать, привлекать внимание и обязательно при этом орать, но Миша отвечает молчанием, и к нему больше не пристают – эффекта-то нет. Он даже не бесится с этого больше. И ему вроде нормально, впервые за много лет, у него золотая медаль Олимпиады, которая мельтешит перед глазами уже третью неделю, куча интервью, новых подписчиков в социальных сетях и наград за заслуги перед Отечеством. Илья говорит, что он осознанный и проработанный, и возможно это не стоит воспринимать как приговор. Может, Миша правда такой. Он всю жизнь бился о казахский лед, который его слал подальше, напоминая, что денег у них нет, финансирования не будет, и вообще, куда ты, Шайдоров, лезешь. Даже странно как-то, потому что Миша в себя всегда верил, это убить было невозможно и ни слова матери, ни тренеров не могли с этим ничего поделать. Может, он просто нормальный. Знает свое место: оно где-то в районе подиума Чемпионата Мира и пяти четверных в произвольной. Уровень достойный, даже ахуенный, потому что стабильно такое катать немногие могут, и если подиум – это цель, то золото Олимпиады – мечта. В честь Мишиного возвращения домой, сеанс у терапевта он провел даже не в Zoom, а сидя в кабинете больничной обстановки. Забыл, насколько это странно и ощущается диагнозом, вроде шизофрении или депрессии, потому что в таких комнатах сидят только психи. Когда вы созваниваетесь по сети психушка слишком далеко, чтобы претендовать на место там. Об этом Шайдоров тоже рассказал. Получил два вопроса: почему вы боитесь оказаться «психом» и почему вам так страшно признать, что вы можете побеждать. Хочел хлопнуть дверью, но сдержался – все же он за данное мероприятие отдает свои деньги. Нельзя быть недовольным тем, за что платишь. И коньки новые, но неудобные, надо любить, и психолога тоже слушать надо. Еще три дня после Миша катается по Астане на такси, переводя доллары в тенге, видит старых знакомых и ощущает, как по-разному они выросли. Будто чужие люди совсем, будто и никогда не было общих гулянок по выпуску из школы или первого чемпионата Мира Шайдорова. То ли он слишком долго провел на катке, тренируясь то в Сочи, то в Европе, то в Алматы, но никак не в столице, то ли они, уйдя из спорта и создав семьи с типичными проблемами и такой же типичной работой, перестали понимать Мишу с мечтами о шестом кваде в программе или сумме баллов больше личного рекорда. У них миры теперь абсолютно разные, и все, что связано с Родиной – это боль, мрак и может только последним местом любовь, а Миша не может любить, он не умеет и никогда уже не научится, наверное. Он в детстве восхищался Денисом Теном, брал с него пример и маме говорил, что будет прямо как великий фигурист страны в будущем. Теперь национальная гордость – это Миша Щайдоров. Может, с него будут брать пример дети. Может, именно его будут ждать и мечтать о том, чтобы перекинуться парой слов и получить похвалу. Миша вот такого от Дениса хотел. Миша вообще стране мало чем обязан, Шайдоров все сам с собой, и для себя и с помощью себя тоже, но больше всего он хочет помочь фигуристам из Казахстана, которые пытаются прыгнуть первые четверные и переживают перед стартами. Он почему-то обязан. Почему-то боится признать, что может бороться за первые места. Нет, Миша талантливый и работает ахуеть как много, поэтому всех нахуй, у него на лбу написано, что он гордится, и медаль он бы вообще еще четыре года бы не снимал, но в диалоге с собой это ощущается странно. Что-то вроде: вау. Он реально может. Ему в голову вбили, что он спортсмен из страны третьего мира, и катает тоже на третью разминку, и с его условиями нет шансов на особое величие и вход в историю, это все он и сам понял, и во время сеансов по Zoom во второй раз услышал. Жизнь вообще странно идет, потому что разминка теперь последняя, Миша первый, и имя его в Казахстане теперь никогда не забудется, фигуристами уж точно – а если забудут, откроют Википедию и вспомнят. Его спрашивают: почему вы не верите? Почему? Он верит. Он ахуенный, прыгает стабильно, катание любит и себя любит тоже, но этого достаточно. Ему не нужно превращать золотые медали в цель. Вообще не нужно превращать победы в зависимость и думать что все, кроме золота – это проигрыш. Знавал таких, и кончили они все плохо. С другой стороны, ему и так нормально. С еще одной стороны, его спрашивают, и ответить Миша не может. Домой ехал чтобы понять, почему вообще так произошло. Потому что здесь спокойно, и пусть родного ребенку с мечтой осталось мало, родного новому чемпиону Олимпийских Игр хватает. На него смотрят с восхищением, и не просто потому что откатал чисто-вращения не заруинил-просто доехал и умница, а потому что он победитель. У него в жизни все сложилось, если так посмотреть. Едет в дорогущей машине, деньги семье переводит, половину призовых в фонды на катки и соревнования отдаст, а сейчас и вовсе возвращается из столичной фигурной академии, где провел встречу с учениками. У него таких возможностей никогда не было, но и у этих детей их не очень много. Снова возвращается к своим возможностям – ему говорят, что постоянно сравнивать все с прошлым немного неправильно. Миша все знает, но перестать не может, потому что ему никто не говорил, что у него есть шансы стать чемпионом, вообще никто особо не верил, что он на международку поедет, а он поехал и взял. И золото, и серебро, и бронзы тоже много было. Миша не собирается завидовать детям, он нормальный. Просто думает. Представляет, каким был бы, если бы с самого начала занимался на катке в большом спорткомплексе, имея в стране Олимпийского чемпиона и благосклонность судей к флагу Казахстана, заработанную другими людьми. Это не несправедливо, просто жаль, что у Шайдорова такого не было. Очень жаль. Он возвращаться домой героем, но почему-то думает, что отдал слишком много. И как-то это все некрасиво, для чемпиона плохо и унизительно, потому что он должен быть примером, а выходит только сидеть у терапевта. Нет, у него все хорошо. У него триумф и новая кожаная куртка на три размера больше, потому что в интернете таких кучу видел, а еще Илья похожие носит, так что причин для покупки много было. Думает, что главный герой сейчас – это он. В своей стране уж точно. Он должен радоваться и кричать, но ему только немного, на небольшой процент, стало приятнее жить. И веселее. И вроде бы свободнее, потому что топор в виде Родины, детства и привычки считать деньги отошел на второй план. Не исчез полностью, но хотя бы отошел. Потому что нельзя быть победителем и постоянно вспоминать, как тебе было плохо. Миша хочет, правда, искренне хочет, чтобы этого не было, чтобы можно было радоваться и гордиться без противного осадка и возвращающих в реальность мыслей, но так он не может. Не выходит совсем. Он чувствует, радуется, ни о чем не думает, а потом это все снова накрывает, и сообщения во всех соцсетях снова вынуждены быть проигнорированы. Куча людей, которая пишет поздравления и пожелания всего самого хорошего, остается без ответа. Даже чат с Сашей висит непрочитанным, вернее прочитанным, но только на всплывающем окне, других друзей ждет такая же судьба, и даже Софа, которая не его подруга, а Самоделкина, почему-то написавшая ему огромное сообщение, тоже не удостоена ответа. И Илье никто не отвечает: Миша за эти три недели о нем думает больше, чем когда-либо, потому что непонятно, они вообще друг друга поняли, или как всегда, а может Малинин и вовсе сбежит от него, потому что Шайдоров посмел не признать его идеальность. Миша никогда и не признавал. Он объективен в сторону всех и всегда, но для Ильи обычно делал исключение, смягчая слова. На всякий случай, чтобы не спугнуть. Не «ты проебался», а «зато сальто классное было», переводя тему и забывая все, что не получилось. Так обычно было. Только Шайдоров знает, что жить так долго нельзя, потому что это неискренне, а врать он ненавидит, пусть даже и во благо. Илью он превращает в девушку без имени, истеричную и ранимую, чтобы рассказывать о ней на приемах: ему говорят, что выбирать нужно себя. Миша знает, но врать продолжает, потому что Илья стоит того, чтобы иногда написать слова восхищения или принизить его конкурентов – все равно услышит только Малинин. Идет на уступки, чтобы жизнь была спокойнее, но надоедать это начало еще года два назад, и сейчас и вовсе достигло пика. Илья проигрывает, ищет тысячи причин, по которым виноват кто угодно, но только не он, обвиняет весь мир и Мишу тоже, прыгая дикие каскады для своего Instagram. Пытается доказать, что все еще Бог, каждый день выкладывая истории с абсолютно нереальным контентом. Зато он хотя бы тренируется, потому что скоро Мир, а Шайдоров только и делает, что грустит на Родине. Нет, тренируется конечно тоже, но такой бешеной гонки как перед Миланом больше нет. Он уже чемпион. Да даже если бы не был, все равно плюнул бы и поехал отдавать честь стране, тренируясь на два часа меньше. Он, извините, целую Олимпиаду откатал, можно и поспать. Малинин с такой концепцией не знаком, он катает произволку про ментальное здоровье, а к психологу все равно ходит Шайдоров. Забавно у них получается, но прочитать сообщения Ильи он до сих пор не может. И истории не лайкает – потому что надоел знатно. Миша знает, что достучаться до него нереально, и пытаться даже нет смысла, потому что послан будет тут же, а Малинин, даже после проигранного золота, останется единственным человеком, с кем в относительно постоянную коммуникацию Шайдоров способен. Хотя они сейчас и не то что бы сильно много коммуницируют, Илья скорее строчит ему тексты, отмечает под постами и лайкает, в отличие от Миши. Даже стыдно немного. Опять скатывается в жалость, потому что ему вообще всех жалко, Малинина особенно, потому что с ним иногда, очень редко и в особенные моменты, дико хорошо и нежно, но это надо ловить, ждать и выпрашивать, а то снова нарвешься и придется вспоминать об обязанности чтения од о величии таланта десятилетия, а может и столетия вовсе. Аккуратнее надо быть, проще говоря. Шайдоров умный, он статьи в интернете почитал, пару поведенческих паттернов Ильи вписал в поисковик и свои догадки подтвердил, потому что знать ему надо всегда, и все, и в точности. Так что Малинин под его контролем, он его знает и понимает, что и как говорить, чтобы позволить себя немного покритиковать бога, при этом не получив по голове. Один раз Илья его конечно заблокировал. Это давно было, года два назад, но разблокировали Мишу быстро, пусть ради этого и пришлось прилетать в Вирджинию, покупать цветы и заявляться на порог в надежде на то, что Малинин будет дома: написать и спросить нельзя, его заблокировали все-таки. Родители тогда были на другом континенте, и благо, что об этом ему написать успели. Дома ходячая карма Шайдорова, за грехи прошлой жизни, видимо, оказалась, только дверь отрыла спустя минут десять постоянного нажатия на звонок. Илья тогда букетом по лицу получил, а после выслушивал все, что о нем думают – на удивление, бить в ответ не стал. Обиделся, но из бана вытащил. А потом они встретились во Франции, на одном из этапов Гран-при, у было уже не до выяснения отношений, потому что вокруг осталась романтика и красивые виды с вкусными круассанами. Вообще круассаны обоим нельзя, но после прокатов исключение сделать пришлось. С Ильей тяжело и неприятно, с ним думать надо много, мозг напрягать и искать пути подхода, но Шайдорова сложные задачки всегда завлекали, он в начальной школе быстрее всех решал олимпиады по математике, так что за дело он взялся давно и до конца довести поклялся. До того, пока они не разбегутся, опять забыв ответить на сообщения и не договорившись о встрече. Когда названный персонаж с особо задетым эго звонит, Миша думает открыть окно и выбросить телефон на трассу, по которой едет такси. Водитель узнал его, еще когда Шайдоров садился и улыбаясь, выразил свою гордость лучшим из казахстанских спортсменов. Даже сфоткаться с ним попросил. Если он сейчас будет слушать, как объект восхищения будет препирается с Малининым, а у них все диалоги такие, там всегда нужно укусить друг друга и только потом поговорить, у мужика точно возникнут вопросы. Но лучше вопросы таксиста, чем лучшего из фигуристов поколения, поэтому вызов Миша принимает. В последний момент, если что, чтобы Илью помучить хотя бы немного. Шайдоров бежит к нему по первому зову и приказу, оба об этом знают, но совсем уж без боя сдаваться не собирается. Не зря же золото брал. — Reply to my messages, — ощущение, что Илья то ли на катке, то ли в раздевалке этого же катка, потому что звук объемный и с эхом. Конечно, Малинин же решил не отдыхать и сразу начать прыгать четверные аксели. Неудивительно, но разочаровывает как в первый раз. — Это вместо привет, мой любимый Олимпийский чемпион? Миша прям скучал. Три недели без противного приказного тона были очень тяжелыми, как только пережил. Мужик за рулем поглядывает в зеркало с интересным видом. — Это вместо…three weeks…Все, отстань, — на другом конце провода показательно вздыхают. И молчат. Шайдоров с ним с ума сойдет. Зачем звонил, называется. Какие три недели? — И что ты хочешь, чтобы я сказал? — они в это играть долго могут. Три недели он не читает его сообщения, точно. Неприятенько, наверное, но Шайдорову очень хорошо. Нет, жить определено стало приятнее. Отвечать на звонки легче, чем на смски, а еще Илья единственный, кто знает о его загонах с «а тогда мне было плохо-господи бедные дети-Боже мой моя страна». Такая себе персона для дарения Мише нежности и успокоения, но уж кого нашел. Старался, правда. За старания медали тоже дают, в его случае золотые. — Just talk to me. About something, не знаю, — будто наяву видит, как Малинин передергивает плечами. Спасибо, что Илья время сравнить соизволил, потому что иногда эта сволочь звонит в три часа ночи и утверждает, что раз в США восемь утра, то восемь утра должно быть во всем мире. Теорию временных поясов Миша объяснять ему не собирается. — Ты мне первый позвонил. Все равно улыбается он как дурак. Абсолютный и влюбленный. Хорошо все-таки, и даже маленькие спортсмены в Казахстане кажутся ему менее несчастными. И центр Астаны красивый – деловой и стеклянный, не в стиле Шайдорова, но для столицы самый подходящий. — Я первый отключусь, — видимо, Малинин все же на катке, только стоит за бортиком, чтобы поговорить по телефону, потому что Миша слышит, как обсуждаются прыжки на фоне и играет музыка, которую включают обычно для разминок. — Ты звонишь мне по время тренировки, чтобы поговорить, явно не ты первым отключишься. Даже плечи расслабляет, стекая по сидению машины. Так сильно зависеть от чужого голоса не хочет, но, опять же, ничего поделать с этим не может. — Я не на тренировке. — Ты на тренировке. Им кто-то сигналит, огни несутся еще быстрее, а Шайдоров очень хочет, чтобы из чужого кармана или сумки можно было достать наушники. Господи, во что он вообще ввязался. Сидел бы сейчас в одиночестве и рефлексировал, так нет, нам надо одаривать вниманием Илью Малинина. — Ты звонил, чтобы поспорить? На фоне кто-то точно падает, потому что шум характерный. Может, Мише надо вернуться к более интенсивным тренировкам. А может, он еще сутки проведет, сидя на балконе и усиленно думая. — Чтобы тебе хорошо жить не было, — голос искажается, и Илья кричит что-то на английском, обращаясь к неизвестному собеседнику. Просит дать ему еще пару минут. Шайдоров не помнит, чтобы на тренировках Малинины говорили на другом языке, там всегда был русский и только русский, с матами и без, потому что отец не хотел, чтобы сын забывал родной язык. А отвечал Илья явно тренеру. Безымянному, но тренеру. — Это кто у тебя там? Пауза секундная, но Миша ее слышит достаточно четко. — Да так, — пытается придумать ответ? Перешел в парное катание и никому не сказал? Хотя в пары его ни в жизни не возьмут, потому что пластики в Илье как в мужике, который везет его в арендованную квартиру сейчас. Может чуть больше. А еще Шайдорову не нравится жить в отелях, тем более, когда он дома, так что он платит в три раза больше, а куда еще призовые тратить, и снимает светлую двушку в центре города. — А поточнее? Вообще это правда подозрительно, потому что зная Малинина, произойти может что угодно, особенно после недавних событий. В парное не уйдет, но может пятерные прыгать начнет, тоже ничего хорошего в этом нет. И звучит так, будто хочет что-то скрыть. И пожалуйста, на самом деле, но быть в курсе каких-то основных событий в его жизни хочется. Хотя бы иногда. — Приедешь – расскажу. Когда он приедет? В конце марта? На Мир? Ахуенно, думает, теперь эта сволочь пытается манипулировать своим состоянием особо раненного и униженного. Знает ведь, что Мише не все равно. Ну сука. Ну вот ему это за какие грехи досталось. — Я приеду через месяц. На другом конце мира, в США, усиленно думают. Думают там вообще редко, так что это победа Шайдорова, причем очередная. — Можешь прилететь ко мне? How much is your prize money? — а еще его дразнят. И бесят. И он скучал. Он даже кожанку купил как у Ильи. — Заебал английский вставлять, — потому что он специально, а не по незнанию. Он не в эдите и разговор никто не записывает. — А так круче. Пафоснее, — опять молчат и пытаются думать. — Так приедешь? Миша только тяжело вздыхает. С одной стороны, выбраться отсюда было бы неплохо, с другой, да Господи, почему ради этого человека он должен пропускать дни тренировок? Попросит покататься на их катке. Ладно. Золото у него уже есть, в прыжках он уверен больше, чем в пользе от сеансов у терапевта. Он подумает. — А тренироваться мне не надо? Два дня отдыха Шайдоров может себе позволить. Даже три, потому что еще перелет и сон после самолета, но это тоже можно пережить, если постараться. Ему на Мире не за золото бороться, хотя нужно именно за него, но Шайдоров этой мысли развиться не дает. Неуютно ставится, а вот сидеть в тройке гораздо спокойнее. И лишних разочарований не будет. И воспользоваться их льдом все же можно. Раф, вроде бы, перестал смотреть на него волком, и даже руку пожал – вдруг пустит. — У нас потренируешься. Голос молящий, прямо раздражающий. Потому что здесь появиться не может, подождать тоже, да вообще ничего Илья не может. Все для него надо делать. Миша помнит, что сам на эту хуйню подписался. Стерпится – слюбится, и все подобные поговорки, которые мать любила ему говорить, но в случае Малинина стерпеться невозможно, потому что терпеть всегда будет только один. А к Илье спрос маленький – прыгай свои аксели, побеждай и входи в историю. И еще звони, чтобы требовать явится в другую страну посреди тренировочного процесса перед Миром. Они и раньше так делали, но тогда Малинин проявлял больше участия, тоже подстраивался, прилетая на нейтральную территорию: Францию, Англию или что-нибудь еще. А сейчас тащит Мишу к себе, чтобы неудобно было только Олимпийскому чемпиону, ну и какое тогда уважение к золоту? И справедливому спорту? Вот и пошел нахуй. Хочет сказать так, но Илья - это самое интересное за три прошедших недели, и в принципе за его жизнь, там надо изучать и разгадывать, так еще можно и страну другую посмотреть, потому что в Америке круто, жить никогда, но побывать иногда – очень даже хорошо. И Казахстан тяготит. У него на плечах ноша, которую он сам навесил, и разбираться с этим Шайдоров пока не хочет, да и не может. Выбирает сбежать: либо к тренировкам, либо в другую страну. А здесь зовут и туда, и туда. Отпустить – это просто, так он думал, но оказывается нихуя, с этим можно только жить и пытаться дышать полной грудью, когда на шею вешают золотую медаль. Он спорт любит. Хочет на Мир, чтобы неделя прошла в обществ льда и зрителей, а не мыслей. А потом снова придется думать. Но потом будут шоу, и Миша уже подписал контракт на два проекта, Илья, вроде бы, тоже будет на всех, потому что все медали и боги собираются, чтобы катать перед людьми не ради этих медалей, а за деньги. Что-то происходит. Илья по-детски интригует и к себе зазывает, но по-другому он и не умеет, так что остается терпеть и делать вид, что ведется, несясь покупать билет на самолет. Миша и правда понесется, только осознанно и взвешено, зная, что им пытаются манипулировать, пусть и бездарно. Но ведь работает. И это уже проблема Шайдорова, а не заслуга Малинина. — А кто даст? — Я тебя на лед и приведу! Какие мы милые. Удивительно. Нечто глобальное творится явно, и если обычно Миша привык слушать события нескольких месяцев в один день, сейчас ответ хочет знать сразу. Не зря же его зазывают. — И сам ко мне не хочешь? Мало ли. Было бы странно, если бы бог четверных и самый талантливый фигурист в мире почтил бы Родину Шайдорова своим присутствием, но вдруг. Хотя он просто побесить хочет. — Неа, — ну и не надо. — I want you at my place. Сколько пафоса. — Тогда скажи почему. Из такси вылезает, деньги с карты списываются автоматически, а таксист желает успехов в дальнейшей карьере. Миша возвращает ему пожелание, но не в карьере, а в жизни в общем. Илья бы ему такого никогда не сказал. Воздух в Астане одновременно и давящий, и свободный. Будто столица говорит, сам, чемпион, выбирай, что ты будешь здесь чувствовать. Шайдоров не знает. — Просто хочу, — отвечает зло, потому что ненавидит признавать, что Мишу любит, что-то к нему чувствует, не любовь, а просто что-то, но так называть удобнее. Ломаться приходится, иначе хвалебная ода к нему не поедет. — За просто не поеду. Так его. Стоит на холоде, дышит паром и выглядит как идиот, наверное. Еще и рюкзак на одном плече держать тяжело. — Тогда и не надо, — по-настоящему не обижается, но вид делает. Как всегда, потому что реально злиться на Шайдорова он не умеет. Миша еще успеет на утреннюю тренировку, которая превратится в обеденную, но все же пару раз прогнать произволку он сможет. Если не застрянет здесь и не побежит покупать билеты. — С тобой тяжело, ты знал? — Я захожу в квартиру, беру сумку и иду на лед. Пятнадцать минут у тебя есть, пока я не ушел кататься и не забыл про тебя, — грубо, наверное, но с Ильей только так. Чтобы совсем страх не терял. Идет в сторону подъезда, точнее проходит пару метров и открывает дверь ключами, выданными ему статной женщиной за пятьдесят. Мишу она тоже узнала, сказала, что дочка фигурное катание смотрит и заставила расписаться на картхолдере – единственное, на чем можно писать ручкой из взятого хозяйкой с собой на встречу с арендатором. Даже для нее Шайдоров молодец и умница, а для Малинина нет. Но они бы и не звали его в США, устраивая детские истерики. Надо различать, кого любить, а кому автографы подписывать. — Я тебя ненавижу. И больше ничего. Молчание дальше, английская речь, музыка далеко на фоне и характерный звук ударов коньков о лед. Малинин, наверное, тоже стоит как идиот за бортиком, без слов пялясь в телефон. — Взаимно, у тебя десять минут на подумать осталось. Поднимается в лифте, там связь плохая и вызов то ли сам отключается, то ли Илья нажимает на кнопку, но Миша ничего на слышит целую миниту, и это ахуенно. А вообще, в Вирджинию хочется. Там тепло и лед хороший. Выходит на лестничную площадку и оказывается, что ничего не произошло – Малинин как со связью, так и без, молчит. Но вызов не отключает. Ага. Нарочито громко отрывает дверь, звенит ключами и бросает кроссовки на пол тоже громко. Сумку собирать начинает со всеми вытекающими: матерится, когда на него чуть не падает на слезах строителей держащаяся полка, на которую почему-то закинута спортивная кофта, и коньки бросает так же громко. С ними так нельзя вообще-то, но сейчас случай исключительный. У него теперь деньги с призовых есть, новые купит, в случае чего. Смотрит на сумку, в которую свалена кофта и коньки, и наверное, с собой надо взять что-то еще, но вдруг думает, что квартира какая-то пустая. Будто в ней не человек живет, а оболочка, да такая, что страшно за нее становится. Ему либо домой в Алматы, либо к Илье, видимо. Там всегда все убрано чисто, конечно, но там дух живой чувствуется, в отличии от этой квартиры. И кошка там есть, ее гладить можно и тискать, потому что Малинин бедное животное заебал, а Мишу она видит редко, вот и прыгает в руки каждый раз. Телефон все еще молчит. — Так что? Я одеваюсь и выхожу. Уже начинает думать, что ничего не будет. Через гордость никто не переступит, себя не преодолеет ради Миши, и он снова будет один вместе с коньками. Неплохо, он привык и ему все равно по большей части, но с Ильей было бы приятнее. На фоне кто-то снова падает, или с такими страшными звуками прыжок приземляет, Шайдоров не видит. — Сейчас…Сильнее обычного по тебе скучаю. Наверное, — акцента в этой реплике столько, будто Малинин резко прекратил быть сыном Романа Скорнякова, который на русском говорит принципиально везде и всегда, и семью заставляет делать так же. А еще половина фразы осталась проглочена, так что Мише пришлось основной смысл додумывать. — И кое-что важное произошло, я хочу увидеться и рассказать. Шайдоров тупо смотрит в стену. Она белая, квартира сделана с закосом под ебучий лофт, а для него белый похож на больничные стены, напоминает о психологе и его вопросах. Хуевые стены получаются. — Если ты можешь, — Илья будто в любви девочке впервые в жизни признается, но Миша знает, что не признавался он никому, потому что Малинин только себя любит и только под напором Шайдорова исключение делает. Ахуеть. Ахуевает третью неделю стабильно, сначала с восьмого места, потом с попытки рефлексии, которая закончилась неудачей и интервью в стиле «чемпионов забудут, а я Бог квадов», но попытка присутствовала, а теперь Илья признает, что хочет его видеть, и даже не в приказном тоне, а если Мише удобно. Еще раз ахуеть. — Я могу, — выговаривает быстро, чтобы не спугнуть. — Это ты точно? Тебя что, бьют за проигранную медаль? — Отстань ты. Ты же по-другому бы не поехал, что мне еще делать было? Шайдорову даже стыдно на секунду: вдруг бедный мальчик правда думает, что Миша – это монстр, которого надо умолять продолжать отношения. А потом понимает, что Илья снова утрирует. Или нет. Он же обидчивый. — Я бы все равно приехал, герой, успокойся, — теперь надо искать штаны, а он не убирался в комнате примерно сутки, что повлекло за собой бардак вселенского масштаба. — Щас покатаюсь и билеты тебе скину. — На завтра не бери только, хорошо? Да Господи. Сука, он правда скоро в религию ударится, ну вот нахуя делать такой уязвленный тон, Миша ничего обидного или страшного не сказал, он устал пытаться балансировать между «нам смешно и круто стебать друг друга» и «не обидеть бы нежную личность». — Илюш. — Все, иди кататься. И на этом ебанный, прости его Бог, который с большой буквы, а не тот, кем видит себя Малинин, Илья отключает вызов. Коньки в стену кидать было бы неплохо. Придется кидать билеты в чат с тридцатью непрочитанными сообщениями. И вроде все знают, что это нормально, давно смирились, но Шайдоров все равно думает, что Олимпиада им все похерила, понимание разрушила и оставила выяснять отношения в момент, когда оба были готовы к этому меньше всего. У Ильи раны нескоро заживут, а Миша собой особенно сильно гордится, и у них адекватной коммуникации даже быть не может. Кризис в любых отношениях есть, ладно, хотя это и не кризис, это просто недопонимание, хотя все вроде все и поняли, это просто какая-то странная хрень, которую решать надо лично. Не по телефону и тем более не по безответным смскам. Перезванивать не решается. Шайдоров себя ценит, знаете ли. Находит штаны, даже наушники достает из под дивана, благо есть такая вещь как локатор, который заставляет их противно пищать, а Мишу идти на звук, и включает лучшее из попсовой коллекции. Потому что нравится ему этот день. Блин, вообще жить нравится. Надо будет отпрыгать, билеты взять на вечер послезавтра, чтобы успеть провести мастер-класс в ледовой школе, и жить можно счастливо. Астана вечером особо красивая – огни его зовут к большему, победам и титулам, шести квадам в произволке и уверенному взгляду, в котором живет готовность бороться за подтверждение результатов Олимпиады. Иногда он в себя верит. Что-то в Мише изменилось все-таки после Милана. Ему жаль, больно и не очень приятно, и груз на плечах лежит, но он легче и теперь удобнее. И спина прямая ему идет больше, особенно когда плечи одеты в черную кожу на три размера больше. А вот хуй им всем. Он еще раз выиграет. А даже если нет, он теперь навсегда часть истории. Когда выходит из подъезда, здоровается с консьержкой, старой женщиной, лет семидесяти, а та спрашивает, что такое странное у него в зубах. Может, застряло что-то? Ответом Шайдоров ее не удостаивает. Это брекеты, дура, блин. Ну да, зубы лечить начал только в восемнадцать лет, ну а что, лучше поздно, чем с кривыми всю жизнь ходить. Тяжелой дверью хлопает специально.

****

비와이 가라사대

깝치지 말지어다

넌 나를 위로 볼 지어다

역사로 살 지어다

증인의 삶이 될 지어다

(Должен предупредить,

Не связывайся со мной.

Ты всегда будешь равняться на меня

Мое существование войдёт в историю,

И я буду очевидцем этого)

[BewhY (비와이) — 가라사대]

Почему. Это первый вопрос, но не самый важный. Что делать дальше. Это Илью интересует куда больше, потому что думать о причинах он ненавидит, придется вспоминать этот позор, и больше не выйдет делать вид, что ничего не произошло. Зато можно проигрывать в голове сценарии будущей победы на Мире: он прыгнет семь четверных, одним из них будет четверной аксель и тогда он всем докажет, что он все еще великий фигурист. Ну пожалуйста. И это самое пугающее, потому что он не знает, что делать, чтобы бы больше не оступаться. Первую неделю он вообще запретил себе даже думать об этом. Потом ударило пониманием, что это все же пиздец. Что жить как раньше не выйдет, и наверное, в лучшей реальности, ему стоит понять, что привело его к краху. Но для этого крах стоит признать, а этого Малинин не хочет больше всего в жизни. Все это - новая глава в жизни, теперь он точно лучший спортсмен в мире, потому что научился проигрывать, так они скажут, так сказала мама, но Илья-то ничему не научился. Он кроме прыжков по восемь часов в день и просмотра социальных сетей ничего не делает. Иногда пишет Мише, но это история односторонняя, потому что ответа не получает. И это нормально, так всегда было и будет, потом Малинин захочет остаться один и тоже будет делать вид, что его телефон раздробило коньками или забрал тренер, чтобы снизить фоновый шум от чтения постов о себе же. Причину оба найдут, хотя обычно она не нужна, потому что все всё понимают. Шайдорова вообще хочется понять. Потому что он недосягаемый в своем спокойствии, ему все равно, нормально и плевать, хотя Илья на его месте натурально сошел бы с ума. А еще Мише не доставляет ужаса, что он обычно проигрывает Малинину – радоваться за соперников тот умеет, тем более за Илью. Может, все это наигранно, но верить приходится, потому что и хочется, и больше особо некого слушать. Эмбер все пытается отдалить его такого события как Олимпийские Игры, потому что удаляется сама и думает только о получившемся тройном акселе. О том, что проиграла Алисе со сдвоенными каскадами и тройными прыжками, Гленн не думает от слова совсем, а то накроет похуже Ильи, ибо Малинин еще пару лет стабильно скакать будет, а Эмбер каждый день с собой борется и в глубине души, как говорит, на следующую Олимпиаду уже не надеется. А Малинин тоже не знает, что ему делать с этой Олимпиадой. Он старым не будет, получается, что исполнится всего двадцать пят лет, но обычно побеждаешь ты в районе двадцати, а потом докатываешь на остатках старого величия. Илья особенный, он знает и искренне верит, у него получится и в таком возрасте отпрыгать сильнейший в мире контент, но страшно становится дико. Потому что он упал. Значит, может сделать это снова, а еще за четыре года может появиться новый гений, который его затмит. И опять никакого золота. И нахуя вообще тогда убивался о лед всю жизнь. Понимает, что теперь больше всего боится конкуренции. И не в обычном понимании, сейчас, вроде бы, если он будет чистым, его никто победить не сможет, но блять, а что дальше будет? Он ведь не один такой. Думал, что один, но теперь кажется, что все-таки нет, потому что фигуристов, вошедших в историю достаточно много, если напрячь память и вспомнить. У него диссонанс в голове страшный, потому что он привык выигрывать. По жизни в принципе, мама плакала, когда он не попадал на пьедестал в детстве, а отец смотрел так, будто на его плечах груз вселенского масштаба. Наверное, он их разочаровывал. Может, они хотела ему побед больше, чем сам Илья в восемь лет. Он уже не знает, потому что половину не помнит. Но Раф говорит, что они будут работать, мама смеется, потому что на своей, единственной в жизни Олимпиаде, тоже заняла восьмое место, а отец как обычно отстраняется, но это тоже нормально. Все вообще нормально у него, четверные прыгаются, программы дорабатываются. Так целую неделю было, пока его не накрыло осознанием, что он все же проиграл. И вообще это все как-то нездорово, в том плане, что он десять дней доходил до мысли, что правда проиграл. Сидел на лавочке в каком-то парке, где его узнала молодая семья и попросила фотографию, и осознавал, в какой же яме оказался. Сейчас тоже сидит, и тоже в парке, место это у него любимое, и латте в руках ничем не помогает, потому что в него явно добавили сиропа больше, чем эспрессо, и теперь Малинин давится ванильным нечто вместо адекватного кофе. Как откатал, такое и кофе, видимо. Он вообще сегодня красивый, кстати, вообще Малинин красивый всегда, но сегодня особенно, поэтому еще десять минут он тратит на то, чтобы сделать селфи и еще две, чтобы скинуть фотки Мише. Не совсем ясно зачем, но это просто прикольно, а еще они иногда кидают фотографии происходящего в жизни, вроде закатов, тренировок и улиц городов, потому что не видятся месяцами, а оба иногда, в исключительных случаях, на человеческие чувства не скупы и посмотреть хотя бы на фотографии, если приехать невозможно, хочется. Наверное, Шайдорову плевать на его селфи в чате, и на верхние двадцать сообщений тоже, поэтому Малинин скидывает третью фотку, а потом жалуется на невкусный латте. А чтобы не выебывался. Думает, обыграл и Илья отстанет? Да уж нет. Все равно будет его преследовать, это карма, сука, за жизненный похуизм, спокойствие и выдержку, потому что Миша ахренел быть таким стрессоустойчивым. А потом вернуться к мыслям о себе все же приходится. Там утешительного ничего, потому что все вокруг пытаются вместе с ним делать вид, что ничего не произошло, и Илья кажется себе шизофреником. Если даже отец молчит о его проигрыше, может, и ему не нужно о нем думать? Его снова помещают в иллюзию непобедимости, но если раньше это доставляло удовольствие и не подлежало сомнениям, то сейчас Малинину это кажется странным. Да, он сорвал важнейший в жизни старт, проебался, федерация им недовольна, но а что они хотели? Суки. Он для себя любимого катает, а не чтобы бюрократы в своих кабинетах могли вложить деньги в строительство нового катка, половину из них прожрав, еще четверть потратив на кокаин, и только малую частью использовав для заливки льда, но сказав, что это во благо развития фигурного катания в Америке, приходите на открытие, там будет надежда наша и гордость – Илья Малинин. Бред да и только. Надежда и гордость хочет, чтобы по ней конкретно так проехались машиной, желательно гоночной и быстрой, чтобы мыслей в голове не было больше никогда, а еще, это уже более неисполнимое желание, чтобы ему сказали все, что о нем думают искренне. Вот прям со всеми минусами. Чтобы добить окончательно, потому что он ловит себя на мысли, что несет чушь в интервью, ставит титул Бога квадов выше Олимпийских наград, постит только сложнейшие прыжки, а во время показалки ебануло его так, что снова чуть не заплакал, стоя на катке. Ахуенно. Прям пережил и забыл. Пошел весело преодолевать трудности жизни дальше. У него взгляд на жизнь будто ломается, реальность рушится а, сука, все остальные живут в реальности уже устаревшей и прошлой – там, где Илья никогда не проигрывал. И от этого страшнее всего. Почему. Потому что Миша говорит, что все идет из детства, Эмбер отмалчивается и говорит, что все в порядке, а не то чтоб у Малинина были еще близкие люди, кроме этих двоих. Подружился на свою голову. И остался один в самый важный момент. Что дальше делать? Видимо, только пить гадкий кофе и пересматривать свои фотки в галерее. А еще думать, что менять что-то все же нужно. Только вопрос что, как и зачем. Мама в детстве плакала, когда он не попадал на подиум. Уже тогда жила в иллюзии, что ее сын непобедимый гений, которого могут только засудить из зависти и страха перед талантом десятилетия. Отец уверял, что следующий старт он обязан выиграть, потому что Илья великий и самый лучший. Малинин вообще тогда не думал – просто шел и делал, будучи уверенным в своей исключительности, потому что так говорили все вокруг. И побеждал, ибо победить можно, только если ты глубоко в это веришь. Слез матери он больше всего боялся, потому что у нее карьера была тяжелейшая, она за каждое падение переживала, и Илья не падал чтобы маму не расстраивать, а не чтоб побеждать. Потому что, опять же, друзей у него, кроме льда и коньков, не было. И никто не сказал, что это не очень нормально и ему с людьми общаться больше надо. Вот поэтому он таким и вырос, сидит сейчас и строчит единственному человеку, с которым у него адекватную коммуникацию выстроить все же получилось. Он хочет, он может помочь себе сам, у него теперь нет выбора, нужно только катать на Мире так, как хотел выступить на Олимпиаде. Аксель, еще шесть квадов и сделать это так, чтоб зал встал: задача у Ильи ясная. Только он больше не всесильный. Почему. Почему ты сидишь здесь, если должен быть на тренировке, чтобы забыть этот позор и идти дальше? Почему. Это спросил бы у него Миша, потому что он всегда спрашивает и заставляет искать ответы, будто это хоть чем-то ему помогает, а не только раздражает зря. А вот сейчас бы помогло. Хочет быть вдумчивым и серьезным чемпионом, а не собой. Потому что так, наверное, было бы легче. Единственное, что он знает: нужно менять. Что-то. Не себя, а что-то вокруг. Сука, только бы не себя. Он лжет всем, потому что ему страшно, иногда очень страшно, что на него посмотрят и назовут посредственностью, а не великим спортсменом, но еще хуже, когда ты оказываешься этой посредственностью, которая не справляется с нервами, а тебе продолжают врать о том, что ты особенный. Шайдоров никогда не врал, он его особо великим и не называл, только ссорился с ним, позволяя себе не самые лестные высказывания в сторону катания Малинина. И Илья думает, блять, а если это правда. Если эта сволочь честно о нем отзывалась, и слушать надо было Мишу, который восхищением к Богу четверных не поражен, а не маму с ее идеями о сыне, который никогда в жизни не проиграет. Мама плакала, когда он проигрывал. Сука, пожалуйста, да хватит уже. Почему ты так сделал, что ты будешь делать дальше, почему ты веришь в себя, что ты вообще значишь. Почему ты вообще придумал себе образ Бога, почему сделал такой ник в социальных сетях, почему ведешь себя так, будто ты выше Олимпийского чемпиона. Почему ты Бог. Почему это было ебанной шуткой, всегда шуткой и только шуткой, но стало реальностью, образом, за который страшно выйти и который еще страшнее потерять. Когда все, блять, пошло настолько не так. Когда он выиграл четырнадцать стартов подряд, когда каждый смотрел ему в рот, когда у него не было друзей, когда он решил, что особенный, раз никто не хочет с ним общаться, а на деле он просто был маменькиным сыном, который не отходил от юбки и боялся других детей, а еще слишком много побеждал. Потому что решил, что это он выше всех, а на наоборот, поэтому и остается один, другие же не тянут. Или так сказал отец, просив забить на детей и катать так, будто на льду есть только Илья. Потому что не было никого рядом, с ребенком и его страхами, наверное не было, потому что ему сказали, что он лучший и это воспринялось за факт, данность и истину. Он – лучший, все, дальше мыслей не было, Малинин думал, что это правда. Что он едет один, пока другие мальчишки смеются и переговариваться между собой, потому что он лучший, а они завидуют. Потому что он побеждает. Потому что тренера говорили тоже самое, когда он без устали прыгал четверные. Почему он вырос, думая, что родился таким. Богом, талантливым и самым лучшим. Непобедимым. Об этом постоянно говорил Миша, каждый раз почти говорил, а Илье кроме него слушать некого, Эмбер так много о его мыслях не знает, потому что перед ней стыдно. Малинин думал, что это хуйня. Просто поиздеваться над ним Шайдоров хочет. А сейчас сам думает так же, и это ужасно, кошмарно и дико страшно. Сука, ну почему-то он же проиграл. Похуй, проиграл, хорошо, переживет, справится как-нибудь, но сука, что ему дальше делать. Снова бороться как лучший, Бог и самый великий – не выйдет. Он может врать, строить образ, но сам уже никогда не почувствует, каково это – стоять в начальной позе и знать, что ты точно победишь. Что ты выше всех, кто здесь собрался, на целый порядок. Илья просто знает, что больше никогда. Может, он никакой не особенный, просто хорошо прыгает, вот и все. И никакой истории не творит. Он не знает. Хочется спросит у прохожих, мол, что вы вообще думаете об Илье Малинине и его карьере. Он для вас Бог или простой смертный? Он хотя бы достоин бороться дальше? А ему никто не скажет. Ни прохожие, ни родители. Первым все равно, вторые все еще живут в иллюзии его величия, пусть любят и лелеят, но все же в глаза реальности смотреть боятся. И это пиздец, Илюша, думает он. Это то, о чем говорил ему Шайдоров и что Малинин слушать не желал, потому что это глупость и бред, не бывает такого, Илья правда исключительный, и все тут. А вот как бы не так. Не может вернуться домой, потому что там отправят побеждать с огнем в глазах, которого у него больше нет, на лед тоже не хочет, потому что там целая толпа с таким же огнем в глазах, а здесь сидеть – невкусно и скучно. И Мир через пару недель. У него пара недель, чтобы понять, что с ним не так, потому что если он в таком состоянии выйдет на лед, повторит уже произошедшее, только будет теперь десятым, а не восьмым. И тогда вся страна от него откажется. Он правда не знает. Думает, в какой момент мозг понял, что с его установками что-то не так. Командник? Да, наверное. Поэтому трясся все оставшиеся дни, оглядываясь на то, как спокойно конкуренты прогоняют программу. Илья никуда фаворитом ехать больше не хочет. Вообще никуда и никогда, насколько, что самому страшно. Он все время возвращается мыслями к двум людям: Мише и Рафу. Первый ему правду говорит обычно, и такую, которая правда не для Малинина, ибо он не верит, а для нормального человека. А второй уже год предлагает ему полностью перейти в его штаб, чтобы освободиться от родительских ожиданий. Говорит, что у него семьи нет, потому что тренера и дома, и на льду, и где угодно. Всегда тренера, но никогда не отец с матерью. Потому что. Илье хочется ударить головой об асфаль, может легче тогда станет, но его к этой хуйне возвращает все три недели, хотя до этого кошмара Малинин не помнил о таких сценах. Потому что мама плакала, когда он проигрывал. А для мама проигрыш – это все, кроме первого места. Сука, ему двадцать один год, ну какая мама, это давно прошло и уже неактуально. Но мыслями все равно там, и отца он не помнит, потому что опять слился, наверное, чтобы пережить горе и с сыном помягче быть потом. У него вообще вся семья повернутая на его результатах, аж страшно. И Раф об этом же говорил всегда. Арутюнян ему лекции читал о том, что настоящего успеха без работы над головой не добиться. Что родители – люди прошлого века, они в спорте глубоко уже не разбираются, их ожидания глупые, пусть и от любви, но не советчики они. Роман тренер сильный, очевидно, но только тренер. Не тот, кто за карьеру отвечать будет. Малинин плевался обычно, потому что это бред, он чемпионом ради них станет, и мама плакала. Сука, да все. Невозможно. Илья вообще думает мало, точнее, сначала делает без задней мысли, а потом очень много думает, когда уже поздно. Ему предлагали сто раз и ровно столько же слышали отказ, так может быть, если он сам предложит сто первый, с ним согласятся? Или пошлют нахуй, потому что надоел и пользы от него никакой, и он непробиваемо тупой, когда речь заходит о карьере. Потому что на командник соглашаться было глупо, он это знает, а с другой стороны, кто ему дал выбирать? Сказали – сделал. Он же особенный. Они же в него поверили. Илья тоже верил, и отец верил, и мама, только Раф смотрел с жалостью, потому что в свои годы не понимать происходящего пиздеца, это надо прям сильно тупым быть. Может, с ним вообще больше работать не захотят. Они после Олимпиады только один раз поговорили, и очень поверхностно, то ли потому, что Малинин от всех закрывался, то ли Арутюнян действительно понял, что помочь идиоту уже никак нельзя. А идиотов учить – только себе жизнь портить. Мише тоже можно написать, только не фотки присылать и глупые жалобы на кофе, а поговорить. Потому что Шайдоров умный, он лучше знает, он ощущается старше, чем ебанный двадцать один год, ибо Илья в таком возрасте не знает, что ему с жизнью делать. А Миша знает, наверное. Даже если нет, ему снова скажут правду и это будет куда лучше, чем продолжать слушать о собственном величии, которого больше нет. Ему другие люди вообще не нужны, правда. Честно. У него и друзей поэтому не было, потому что не нужна Илье такая хуйня, а не потому, что с ним общаться себе дороже. Он сам решает, что для него лучше, поэтому и поехал обе программы в команднике катать, блять. Поэтому, когда с Эмбер познакомился ахренел от того, настолько люди умеют быть чуткими и адекватными, а ее заставил тяжело вздыхать на рассказы об одиноком детстве. Да и вообще жизни, ну вот не везет Малинину с людьми, только он и не хочет чтобы везло, за Гленн цепляется просто так, из жалости. К ней конечно, не к себе. А потом нарисовался Миша, который мало того, что отличался умом и сообразительностью в отношении того, как правильно с Ильей общаться, так еще и почему-то хотел этот ум в диалоге с ним использовать. Короче, почему-то Малинин был ему нужен, и если разбираться почему, можно просто помереть со скуки и нудоты. Шайдоров нормальный, по крайней мере самый нормальный из всех знакомых Ильи, поэтому на Мишу он смотрел косо очень долго и к себе подпускал еще дольше. Год мучались, чтобы из Малинина можно было выбить что-то вроде «ты тоже ничего такой», и Шайдорову, видимо, этого хватило. Это сейчас Илья проработанный. Ну, почти. Говорит про любовь открыто, только если Миша попросит, а простит он часто, там тоже какой-то загон и пунктик просматривается на любовные признания. Выходит, сейчас вокруг Малинина есть люди, но это же не значит, что нужно просить у них помощи. Вообще не значит. Он свою самодостаточность ценит больше всего в жизни, хрен ли он пойдет унижаться. Почему. Снова вопрос в голове, да не знает он почему, Илья вообще, оказывается, мало что про себя знает и это пугает похуже восьмого места на Олимпиаде. Шестое чувство кричит, прямо-таки орет, что что-то нужно менять, причем как можно скорее. Его титул Бога задушит заживо, сожрет и не подавится, а потом и вышвырнет из сборной США, потому что надежд нации Малинин не оправдал. Личный номера Рафа был забит в его телефон еще очень давно, чат с Шайдоровым, к ужасу и сожалению, закреплен. Он делает что-то плохое. Настолько, что обязательно пожалеет, мама снова будет плакать, а отец показательно молчать. Они так делали и в его восемь, делать продолжают в двадцать один, так что нахуй, Илья самодостаточный и даже совершеннолетний. А еще он больше всего себя ценит, и сейчас его душат, бьют по щекам и ждут, будто Малинин не станет сопротивляться. А хуй им. Илья хочет – Илья делает. Жалеет себя, пьет невкусный кофе, валит программы на соревнованиях и катает четверные без ошибок на тренировках. В нем что-то ломается, а Малинин максималист, так что доламывать нужно до самого конца, чтобы больно было так, как никогда раньше. Рафу он позвонит через час, который потратит на просмотр TikTok. Потому что перед важным событием стоит отдохнуть, очевидно. И с мыслями собраться. Илья точно делает ошибку – Илья хочет, чтобы она была крупной. Такой, чтобы запомнили все и навсегда, и чтобы мама плакала, только не из-за того, что сын проебал место, а потому что сына достала жизнь в иллюзии собственного величия. Звонит, но в ответ лишь назначают встречу, потому что разговор это не телефонный, Малинин и сам понимает. Еще через день он звонит Мише, потому что это пиздец. Когда родители от него откажутся, Илья хочет, чтобы хотя бы Шайдоров сказал, что он прав. К себе зовет спонтанно и понимает – пиздец сотворил еще больший. Все так, как он и хотел. Кофе в той кофейне Малинин больше не берет, но и в ебанном Starbucks на следующий день латте оказывается почему-то пересоленным, хотя откуда, блять, в латте без ничего, соль. Невыносимо.

****

That we used to do

I was used to you (I was used to you)

"What have you been through?"

She asked me

Every fun kind of abuse

If you love me too

You would give me you (you would give me you)

Hide me in your room

Don't tell me the truth

Everything you said (everything you said)

Stares inside my head.

[U Said - LiL PEEP]

Миша уже заебался везде и всегда передвигаться на такси. Конечно, это все еще лучше, чем автобус или метро, комфортнее и удобнее раз в сто, но свою машину он иметь хочет больше всего. Желательно такую, чтобы можно было перевозить во все страны и приземляясь на самолете, сразу пересаживаться в свое авто. Сомнительная и нереализуемая идея, поэтому останавливается в отеле, а еще он постоянно в отелях, сука, вообще все его заебало. Почему нельзя проводить все соревнования в Казахстане? Как было бы хорошо. Жил бы дома, холодильник был бы свой, а кровать удобной. Но стоит на парковке в чертовом Фэрфаксе, к которому у Шайдорова очень странные чувства, потому что с одной стороны, город тихий и уютный, а с другой, там живет Илья Малинин. И уже не особо тихо, и тем более не очень уютно, а ведь все равно Миша здесь – взял билеты, правда спустя все-таки два дня, чтобы было дешевле, потому что это у местных американцев денег жопой жуй, а Шайдоров живет за счет призовых. Не ему жаловаться, очевидно, но меркантильность, выученная в детстве, никуда уходить не собирается, так что Миша ищет выгоду и самые дешевые варианты везде, где только может. В общем, Фэрфакс – классный город, если бы ему не нужно было гадать, что произошло с Ильей и ждать его уже почти сорок минут. Это Шайдоров приехал раньше, если что, потому что он всегда приезжает раньше и опоздать боится больше всего в жизни: вот и стоит обычно как дурак по полчаса в ожидании встречи. Они больше не созванивались, хотя Миша настаивал, но Малинин продолжать гнуть линию загадочного и оскорбленного, принципиально игнорируя все сообщения о звонке. Спасибо, что на другие отвечал, а то вышло бы забавно: Шайдоров летит к тому, кто даже не соизволил прочитать его смски. И нет, Миша так никогда не делал. А если и делал, на то была веская причина, но Миша стабильный и в большинстве случаев здоровый, он четверной аксель не прыгает и завоевать все золото мира не стремится, его можно оставить одного и быть уверенным, что все будет в порядке. А с Ильей так нельзя: он убьется, пока будет катить свою семиквадку, решит завершить карьеру с горя, перейдет в сборную Армении, а что, тоже хороший вариант, там его на руках будут носить и за один чистый сальхов, или вовсе решит расстаться и больше никогда не общаться с людьми, а с мужчинами тем более. Вариантов куча, поэтому Шайдоров ревностно отвечает на все старые сообщения, еще три раза говорит, что Малининым гордится, он умница и вообще фигурист исключительный, и даже его фотки комментирует, хотя он точно такие же выложил во все социальные сети – Миша оставил комментарии и там. Только на закрытых аккаунтах, очевидно, он светиться на публике не хочет совсем, не хватало еще и такого рода скандалов. Уж аккаунт с миллионом подписчиков без внимания Шайдорова перебьется. С трудом, но у него получится. Делает все, чтобы быть хорошим партнером, заботливым парнем и очень-очень осознанным взрослым человеком. Получается плохо, потому что Миша паникует сам не понимая, откуда это взялось, два дня валит прокаты произвольной, потому что и устал, и голова другим занята, и вообще. Знаете, тренироваться по чертовой видео-связи очень тяжело, ну не виноват же Шайдоров в том, что Алексей Евгеньевич, он же «Урманов опять не может взять билеты в Алмату и в Астану тоже» и многое другое, не собирается переезжать в Казахстан ради него. Прям очень сильно жаль. Все лагает, Миша бесится еще больше, и так ему жить еще неделю точно, потому что только потом великий и дрогой тренер сможет соизволить почтить Олимпийского чемпиона своим присутствием. Четыре дня с ним побыл после Игр, дал кучу заданий и свалил. Видимо, хватит с него. Шайдоров знает, что он не один такой золотой и особенный у Урманова ученик, и ему семью видеть тоже надо, потом нужно вопросы с визой на Мир решать, и заниматься Мишиной бюрократией тоже, так что он молчит, но бесится все равно. Хочешь тренироваться на Родине – будешь есть кактус и прыгать, он знает, но Господи, когда же эта страна получит что-то вроде нормального катка во втором по значимости городе и хороших тренеров-уроженцев Казахстана. Не при Шайдорове видимо. Он в Америку летит, не говоря никому, потому что вопросов не хочет, ответы придумывать не собирается тоже, все знают, что они с Ильей друзья, так что если что, сами додумают, что полетел Миша к другу в гости. Да, в разгар подготовки к Миру, но у всех свои причуды, может он на консультацию к Рафу? Мало ли. И что, что тренирует тот в Калифорнии, с Малининым они иногда работают и в Вирджинии. Ну а вдруг. Короче, сами выдумывают свои версии, Шайдоров ничего не скажет. Сам понимает, что поступает по-дурацки, тратит время, выданное ему на тренировки, но лед в Фэрфаксе тоже есть, напросится на свои несчастные шесть часов катка и здесь. Надеется, Высочество Бог квадов не откажет в просьбе позволить своему конкуренту ступить своим коньком в его владения. Ну пожалуйста. Иначе совсем грустно выйдет, ни Казахстана, ни льда, ни адекватных отношений, потому что выглядят они сейчас как пубертатники в старшей школе, а не взрослые люди, у которых есть работа и деньги. В Вирджинии довольно тепло, хотя бы нет снега, как в Астане, где он был последние три дня, и еще энергетики тут вкуснее, уж не знает почему, но увезти домой парочку хочется. Новая кожанка на нем, в руках только Red Bull и телефон, ключи от номера засунул в карман, паспорт там же, не очень надежно, конечно, но таскать с собой сумку он не хочет, тем более, после трудного перелета. И поспал Миша всего час, потому что потом Илья вытянул его к себе на каток, точнее на дверь перед катком и сказал, что освободиться попытается как можно скорее. Вот тебе и высокие отношения с заботой и любовью. Честности ради, Шайдорову просто задержали рейс, поэтому он отмахнулся от Малинина с его «я буду сидеть в аэропорту пять часов, чтобы тебя дождаться» и отправил того на тренировку, чтобы времени не терял и побольше своих акселей прыгнул. Вот и вышло, что Миша долетел, и встретиться они договорились в три часа дня. Приехал он в начало третьего, чтобы точно не опоздать. Ехать было пятнадцать минут. Ну ничего, стоять и ждать он умеет, он всегда стоит и ждет, зато не опаздывает никогда. Можно было позвонить Илье и сказать, чтобы он валил со льда раньше, но ощущается это неправильно, потому что договорились они на одно время. Шайдоров отвлекать его не хочет, действовать на нервы тоже, надоесть боится еще больше. И так зря гнал Малинина в аэропорт. И знает, что вина не на нем, но все равно стоит и ждет. Это плохо. Так плохо, что не может попросит своего парня закончить тренировку на полчаса пораньше и не заставлять его шариться по ближайшим магазинам в ожидании. Да сука, потому что не хочет быть навязчивым, все, закрыто дело. Подождет. Тем более, время уже без пяти минут. Покупка энергетика, TikTok и шаги по кругу сделали свое дело, минуты соизволили двинуться, правда медленно, но спасибо нужно сказать и за это. Обхаживать здание неуютно, Миша знает, что тут везде камеры, так еще и прохожих много, и Господи упаси, его снова начинает бить тревогой насчет того, что кто-то лишний может узнать, вот вообще не вовремя сейчас. Он просто приехал к своему другу на выходные, и плевать, что сейчас будни, у фигуристов свое расписание, вот и все. Шайдоров всегда просит у Бога, чтобы все было хорошо, так что, пожалуйста, пусть всем будет на них плевать. У Миши нет никакого желания целоваться посреди Олимпийского катка и получить общественное принятие, он просто хочет, чтобы их никогда не трогали и отношения принадлежали только им двоим. Но он не трус, поэтому все равно летит, едет в Фэрфакс и ждет, неуверенно топчась рядом с входной дверью. Чувствует, что все делает правильно. Потому что они люди, им иногда нужна помощь друг друга, хотя скорее чаще, чем иногда, но иногда ради этой помощи можно поступиться своей выгодой. В нем в любом случае сидит мысль, что после Олимпиады все как прежде не будет. Ни с ними самими, ни тем более в отношениях, если так правильно их назвать. Господи. Господь ему всегда помогал. — Long time no see, huh? Не перестроился еще с английского, понятно. И нет, нормальный у Миши уровень языка, разговорный уж точно, просто русский роднее. Если выбирать между двумя языками, которыми Илья владеет, очевидно, казахский в расчет, к сожалению, брать, нельзя. Нет у него проблем с английским. Вообще как носитель разговаривает, он клянется. Но лучше все же на русском. — Три недели без меня и уже скучаешь? У Малинина в руках сумка, отвратительно смешные штаны с каким-то персонажем из детского мультика и уродливая толстовка. Обнимать его дико неудобно, потому что сумку куда-то нужно деть, Илье приходится неуклюже бросать ее на асфальт, а у Шайдорова в карманах паспорт и ключи, так что двигается он тоже медленно и неуклюже. От Ильи пахнет льдом, и это возвращает, почему-то, куда-то в самое начало, в двадцать третий год, когда Миша еще ни разу не был на подиуме, боролся за третий квад в произволке, а Малинин уже тогда был великим, прыгая ненаглядный аксель. Там было тихо, нежно и очень неловко, потому что Шайдоров все боялся, что на русском его не поймут и пытался выдавать из себя дикие фразы на английском, а Илья вообще, по ощущениям, людей боялся. Всех, а Мишу особенно. Но как-то справились, вылезли, Илью говорить по-русски заставили, а Шайдорова научили терпеть закидоны ходячей надежды США. С горем пополам, но все же дожили до сегодняшнего дня. — Отпустишь? — у него голова прижата к чужой шее, это удобно и хорошо, но сука, как же страшно. За Мишей такого никогда не наблюдалось раньше, да, осторожность нужна, на Мире при всех не засасывай, и все тут. А сейчас набатом бьет, что нужно отпустить и домой лететь, только чтобы никогда их не сняли и ничего не узнали. Не любит он людей. Ненавидит иногда. — Не-а, — руки гладят по кудрям, Малинин поразительно спокоен для того, кто всеми способами завлекал Мишу сюда, но было бы странно, наверное, ожидать истерики прямо с порога. Пальцы холодные, зато прижиматься ближе заставляют, чтобы никуда не отпустили и не дали сбежать, пытаясь сохранить свою жизнь в секрете. Они почти так же стояли на играх, только Шайдоров сам ничего не помнит, у него все смазано от счастья и ужаса. Потом листал социальные сети, видел свои же фотки, и Господи, выглядели они отвратительно интимно, как только все мимо пройти смогли. И вроде бы всем все равно. Абсолютно. Приятели поддержали друг друга, настоящие спортсмены, которые уважают соперников, и все такое. Ничего в стиле «они точно трахаются, и это нарушает законы Казахстана, нужно повесить Мишу Шайдорова на ближайшем заборе», нет. И слава Богу, что нет, значит, пока проскочили и забыли, но лучше обниматься поменьше. Наверное. — Я серьезно. Пытается вылезти из хватки, но непонимание встречает искреннее. Аж жалко. — Что не так? — смотрит заторможенно, то ли опять не спит, то ли просто устал, и наверное, хуево так делать. Вот прям по-человечки хуево, потому что объяснять свои страхи, вылезшие из неоткуда, Миша здесь не собирается. А Илья хотел его увидеть. Да блять. — Ничего, все, — голову возвращает на место – утыкается в шею, аккуратно под чужую ладонь и плечи Малинина обнимает. Дышать тоже пытается ровно. — Все нормально. На всякий случай шепчет еще раз, и стоят они так если не минуту, то секунд сорок точно. В какой-то момент Шайдорову кажется, что все правда в порядке и если Илья так свободен в движениях, значит, все хорошо, потому что Малинин Фэрфакс знает наизусть. И людей в нем знает тоже. Но Илья идиот, который вырос в Америке, среди толерантности и повесточки, где парады каждые два дня, а в правительстве обсуждают законы об однополых браках, так что жизни Илья не видел и знает только от Миши, который двумя словами обмолвился и тему эту больше не поднимал. Илье жить легко. Илье думать мало надо, ему бы только прыгать да побежать, и бояться тоже нужно всего лишь проигрышей. Плечи сжимает еще крепче. Малинин – хуевая персона, чтобы искать у него защиты, но никого другого у Миши нет. Это лучше, чем ничего, в любом случае. — Точно? — Отстань ты. Илья молчит. Правда отстает, ожидая, пока Шайдоров сам не решит, что хватит им стоять и обниматься, будто они не виделись три года. Отходить друг от друга совсем неловко. У Миши комплексов нет и не было, но все равно себе кажется некрасивым сейчас. Неуместным. Будто это не для него все строили, и Америка проклятая слишком свободная, и Малинин слишком успешный, а Шайдоров ему дать может только свои страхи и расспросы. — Ты чего такой? — спрашивают тоже искренне, Илья совсем притворяться не умеет, в отличие от Миши, который всю жизнь скрывается. — Так я не спал после самолета почти, — наклоняется, чтобы схватить чужую сумку. Тяжелая, сволочь, но они с такими каждый день на тренировки ходят, привыкли уже. — Хочешь, понесу? У Ильи сейчас должно быть никого, потому что днем родители вечно где-то, отец разбирается с разными бумажками, иногда работает с другими детьми на местном катке, а мать либо там же, ведя занятия у групп, либо просто куда-то исчезает. Если подумать, выходит так, что Малинин каждый раз просит родителей свалить хотя бы на день, когда прилетает Шайдоров. Спит чемпион, очевидно, в отеле, но побыть вместе в светлое время суток им дают, Миша привык. Наверное, они думают, что у Ильи есть девушка, которую он боится знакомить с семьей. Ну и пусть дальше так думают, зато домой пускают. Илья стоит, словно принимая тяжелое решение. Напряжение, которое было между ними всю Олимпиаду, почему-то возвращается, и Шайдоров молится, чтобы это было его глюками, а не реальностью. — А мы не домой, — выглядит виновато. Будто дома больше нет, и спалил его именно Малинин. Но это бред, конечно, Миша бы тогда первый узнал. — Я…Я тебе про это и хотел сказать…Well, that's not exactly it…Ну не совсем это. Вот. Интересно, если ему переводчик открыть, легче коммуникация пойдет? — Да Господи, у тебя всегда после льда с речью проблемы, мы знаем, — теперь он звучит неуверенно. Да, сука, что не так с ними? — Просто скажи, куда такси заказываю, если мы домой не пойдем. А домой было бы хорошо, потому что он в пяти минутах ходьбы от катка, знали, что сын растет фигуристом, когда покупали. Вообще у сына выбора не было, все равно вырос бы фигуристом, так что очевидно, что живут они рядом. А на такси Миша никуда больше не хочет, его такими темпами укачивать начнет. — В квартиру, I rent an apartment, дай сюда, — тянет руку за телефоном, и Шайдорову приходится быстро тыкнуть на приложение, чтобы дать Илье ввести адрес. Будто он по буквам напечатать не сможет. — Наконец-то переехал от родителей? Горжусь, больше не маменькин сыночек, теперь могу на ночь не сбегать, да? Взглядом его сверлят недобрым. Очень недобрым, сказал бы Миша, от приветственного спокойствия там ничего не осталось, и Малинин больше похож на оголенный нерв, чем на будущего чемпиона Мира сейчас. Кивает головой, мол, думай как хочешь, и молчит. Только сейчас, наверное, не чтобы привлечь внимание и вынудить расспрашивать, а потому что страшно. — Ты не скажешь ничего? — машину он вызвал. Будет через четыре минуты, благо, Фэрфакс город маленький. — Не знаю, блять, — сумку из Миших рук он выдергивает. — Я сама могу понести, ты же устал. Шайдоров жмет плечами. Стоят молча, чуть соприкасаясь плечами и ждут, пока на виду не покажется нужная тачка. Ахуенно приехал. Просто, сука, прекрасно, Миша молчание ненавидит сильнее всего в жизни. И конфликты, которые из-за молчания происходят тоже, они не в детском саду, говорит оба умеют, даже на двух, а Шайдоров и вовсе на трех языках, ну неужели нельзя открыть рот? Илью трогать боится, потому что выглядит он совсем плохо, Миша его таким помнит с того же самого двадцать третьего года, когда ему несколько раз пришлось доносить, что они, вообще-то в отношениях, и это нормально, и можно не дрожать рядом с ним каждый раз и не искать подвода для драмы. Дело плохо, наверное. — Так и будем молчать? На него даже не смотрят: видимо, заставляют машину ехать быстрее силой мысли. — Илюш? — нет, это откровенно стремно. Нахуя приезжал тогда, это все вообще нахуя тогда, если они будут как подростки молчать и играть в угадайку. Тебе плохо – скажи. И ничего больше не надо. Ему страшно, блять, правда страшно. Потому что молчание – враг. Он не хочет быть затоптанным славой бога, который в итоге наплюет на него, продолжит побеждать, а Мишу оставит в борьбе за третье место. Он не заслуживает такого, правда, он сделал для Малинина больше, чем кто-либо другой, не считая, возможно, Гленн. Шайдоров ему еще нужен, он еще приготовится. Наверное. — Не сейчас, хорошо? — ему либо видится, либо Илья правда передергивает плечами. Их этот старт правда переломал. — Но все нормально? На него не смотрят. Опять. Он будто о стенку бьется, Господи, помоги. — Мне правда важно знать, Илюш, — это стыдно, унизительно, отвратительно и просто мерзко, он больше ни за кем бегать не должен, не после Даяны, Олимпиады и всего остального, Миша себе обещал. Он заслуживает ответного внимания, Шайдоров знает. Но ради Ильи можно. Потому что он особенный, сука, с ним никак по-другому, приходится себя затыкать и говорить, тольк бы он не исчезал, ибо пропадать они оба умеют, причем оба хорошо. — Все в порядке, — к нему даже разворачиваются. Неуверенно, но смотрят. Глаза побитого ребенка, не иначе, такие были, когда он пьяный тост за Шайдорова произносил. — Я не планировал тут об этом говорить, там много произошло. Ну, много всего. Я даже текст готовил, но не в такси. Лучше там. Миша дышать пытается, Илья, очевидно, тоже. Обоих кроет, и они словно соревнуются, кто сдастся первым. Пожалуйста, пусть Малинин все еще его любит. Или хотя бы симпатизирует, тогда может будет что-то сделать, Шайдоров людей отпускать не умеет, тем более таких, как Илья. Они когтями в душу вцепляются и больше никогда не отпускают, и либо раны оставляют, либо поцелуи. У них пока второе, но это только пока. Дальше – хуже, видимо. — Хорошо, — сдается первым Миша. — Мне тоже есть, что рассказать. — Хорошо, — этот тоже кивает. Идиот, блять, что хорошего? Дальше не происходит ничего. Буквально. Стоят, будто друг друга не знают, садятся в машину и молчат на протяжении десяти минут. Водитель пытается поговорить, то ли о погоде, то ли о своей жене, но встречает два недовольных лица и замолкает. Еще и хорошего человека обидели. Миша думает взять Илью за руку, просто чтобы почувствовать, что он живой, рядом сидит и не собирается пропадать без вести, оставляя Шайдорова одного. Не решается, потому что Малинин прислоняется к окну, смотрит на мелькающие дома и не хочет, чтобы его трогали. А Миша вот хочет. Холод ненавидит, потому что все вокруг твердят, что он холодный, непроницательный и отстраненный, а на самом деле Шайдоров бегает за ебанным эгоцентриком, который кроме себя в упор никого не видит и в любви клянется, да только никогда и никто об этом не узнает. Мише такого счастья не нужно. Мише нужно просто поговорить. Хотя бы со стенкой, но желательно с Ильей. Водитель прощается и в ответ ему говорит только Шайдоров – Малинин просто делает вид, что родился немым. Вообще было бы удобно, Миша представляет, сколько хуйни в свой адрес ему бы тогда не пришлось выслушивать. — И это твои хоромы? — стоят они в хорошем районе, не центральном, но все еще дорогом, судя по домам. И даже маленький парк рядом есть, ну прям заглядение для покупки квартиры молодой парочкой с двумя детьми. — Что быстрее нашел, то и взял. Идет первым, чтобы Шайдоров видел только спину в идиотской и слишком большой красной толстовке. Кому ему вещи покупает? Мама? А ведь знает, что покупает сам, и от этого только страшнее. Они все делают молча. И едут в лифте на седьмой этаж, и входят в квартиру. Миша понял, что вслух восторгаться не стоит, Илье, видите ли, не нравится. Мешает думать своими глупыми речами, наверное. Тоже ему, мыслитель. Ни о чем кроме квадов мыслить не умеет. Хотя, видимо, теперь в его навыки добавился еще поиск апартаментов в аренду по объявлению, что для Малинина, который с людьми разговаривает не может, довольно удивительная штука, а главное, что полезная. — Еще не пора открывать рот? — спрашивает, пытаясь найти вешалку, чтобы повесить кожанку. Илье выхватывает куртку из рук, чтобы пройти дальше по коридору и повесить на крючок там. Извините, Миша плохо ориентируется в планировке чужих, тем более новых, квартир. — Я тебя не затыкал. Шайдоров хочет сделать что-то очень плохое. Например позвонить Скорнякову и сказать, что его сын мало того, что бисексуал, так еще и встречается с парнем. И со своим соперником. Тогда Малинина домой никогда в жизни не пустят, ахуенно. Миша хотя бы перестанет убегать после суток в его комнате как идиот, ибо мама с папой вернутся. — Ты молчал полчаса. — Потому что молчал ты! — оглядывается, чтобы развести руками и экспрессивно вскрикнуть. А потом скрывается в какой-то комнате. — Ты сказал, что ничего не хочешь обсуждать и замолк, мне это как понимать? Квартира неплохая, кстати. Светлая такая. — Я сказал…что поговорить, ну… talk about other topics, ты понял, можно. Я не говорил тебе затыкаться. Следует за Ильей в комнату, которая оказывается кухней. Она тоже светлая, даже цветы на подоконнике стоят, видимо сдает ее все же женщина, и весьма заботливая о своих клиентах. Стены сделаны под белый кирпич, он такой дизайн в году шестнадцатом последний раз видел, но зато уютно. И свет двойной: основная люстра, которую Малинин не включает и панели с повесткой под потолком, которые и идут в ход. И правда, семье с двумя детьми в таком месте бы понравилось. Миша догадывается, почему Илья оказался тут, ибо еще по английским голосам было ясно, что никакого Скорнякова на катке нет. А если отца нет на тренировке, Малинин что-то активно скрывает, у родителей не живет и вообще тема острая, вывод напрашивается очевидный: он у них больше не тренируется. Выгнали из дома, наверное. Кто их разберет, Шайдоров с семейством Малининых знакомиться не собирается, так что характеров их не знает – ему одного Ильи хватает с головой. Семья у них выглядит как смесь гиперопеки и чего-то еще, Миша до сих пор не разобрался, но лезть туда боится, потому что Малинин на эту тему реагировал такими страдальческими глазами, что второй раз спрашивать не захотелось. Так и оставили тему на потом, а это потом вдруг наступило и страшно, если честно, теперь обоим. — Ты заткнулся и на мои слова не реагировал! — Ты говорил про какую-то хуйню, а потом сам молчал! Господи. Господи, ты им помоги. — Ладно, — садится на стул, и думает, что привычка Ильи не включать верхний свет ему все же нравится: в полумраке даже кухня с ремонтом по тренду десятилетней давности выглядит привлекательно. Будто загадочное место, где скоро будут рассказаны тайны мироздания. Хотя Малинин настолько сильно влияет на его жизнь, что может появиться ощущение, будто крах мировоззрения будет сравним с тем, если Илья его бросит. — Разговаривать ты не умеешь, тему закрыли… — Не закрыли! Я умею разговаривать. Это все бред, ссора идиотская абсолютно, у них такие постоянно, и все было бы в порядке, если не было бы ебанной Олимпиады и реальности, которая после нее поехала головой вместе с ними. — Я устал после перелета, поспал только час и не хочу ссориться, — Илья все еще стоит, опираясь бедрами на столешницу. Она коричневая , декорированная под дерево. Нет, правда шестнадцатый год. — Окей? — А что я сделаю, если ты не хочешь говорить? Значит, все. И стоит дальше. Взглядом пилит так, будто это Шайдоров во всем виноват. Он из Малинина сделал оголенный нерв, он заставил его упасть, и он же собрал ему вещи и выкинул за порог родительского дома. Выжидающе так смотрит. Миша выдыхает. — И что делать будем? — Что ты скажешь, — губы закусывает так, что скоро кровь пойдет. Сука. Сука, что-то же у тебя происходит, расскажи уже. — Ладно. Ты меня сюда позвал, чтобы увидеть и поговорить. Можем сейчас пойти спать, ну я спать, ты не знаю, — пытается усмехнуться, но Малинин лицо держит непроницаемым. Блять, блять. Блять. — А можем поговорить сейчас, чтобы ты не стоял как главный страдалец и я понял, какого черта ты вообще снимаешь квартиру. Взгляд побитого человек продолжается. Миша даже видит как Илья сглатывает, или ему кажется: он не разбирает. — А ты что хочешь? И сжимает столешницу так сильно, словно это единственная его опора в мире. Не Миша, а ебанная столешница. — Я хочу, чтобы ты был в порядке, — странно откровенно, но так лучше. Кто-то же из них должен говорить правду и выводить диалог в адекватное русло, и достало, что обычно эти кем-то должен быть Шайдоров. — Я сюда для этого и приехал. — Можно я тогда…— мнется как школьник. Да сука. — Переоденусь, и ты тоже. Можно заказать что-нибудь, а потом поговорим? Удивительно здравая мысль для Ильи Малинина. Когда приходишь домой, нужно переодеться, и желательно еще поесть, а только потом заниматься выясняем отношений. Миша аж гордится. — Какой ты умный, — встает, чтобы подойти ближе. — Все хорошо? Тот стоит смирно, руки Шайдорова, которые тянутся к его плечам, не отталкивает, и слава Богу. Не все так плохо значит. — Наверное, — глядит неуверенно. Красивый, падла. Очень красивый и еще больше ранимый, да так, что слово лишнее сказать страшно, сегодня особенно. Пальцами ведет по шее несколько секунд, а потом решает, что похуй, они же в отношениях. А целовать своего партнера в отношениях – нормально, почему он вообще так переживет от этом. Непонятно. Губы у Ильи обкусаны сильнее, чем обычно, такие последний раз были в чертовом двадцать третьем, весь день почему-то этот год вспоминает, и руки двигаются неуверенно, когда спину Шайдорова обнимают. Лезет глубже, язык в рот засовывает и чужую голову опрокидывает, чтобы всю власть себе забрать. Малинин и не сопротивляется: почти висит на его плечах тряпичной куклой, только открывая рот, когда губы Миши захотят в него влезть. Обидно даже как-то. И жалко. А жалеть Илью не надо, потому что он все еще сволочь, мразь, нарцисс и ревнивец. Не изменилось ничего, но пальцы его втыкаются в спину до боли, прижимается Малинин всем телом и разорвать поцелуй боится, словно после него Шайдоров сбежит и не вернется. Хотя он мог бы так сделать, но не станет – жалко. Позволяет отойти, только когда воздуха перестает хватать, а потом берет инициативу на себя. Это тоже красиво, у него руки сильные, хотя на вид Малинин и худой мальчик без сильного увлечения спортом. Касается его остервенело, словно и вправду три года не видел, а не три с чем-то недели: за волосы тянет, расстояние между телами совсем нулевым делает и красиво, протяжно стонет в поцелуй. Мразь, натурально мразь, с таким с ума сойти впору. Но мразь красивая. Полумрак в комнате тоже интересное настроение создает, поэтому Миша и продолжает набирать воздух, потом снова целовать, потом встречать у себя во рту язык Малинина, потом снова наоборот. Длиться это может вечно, пока Илья не коснется коленом его паха и не заставит если не вскрикнуть, то пожаловаться довольно громко: — Мразь! Илья непонимающе смотрит. Брови вскидывает, будто стоял смирно и ничего не делал, вот только с Мишей эти глазки давно уже не работают. — Я не буду тебя трахать, пока ты мне не скажешь, что за херня происходит, понял? Малинин делает вид, что обижается. Только вид, потому что в руках Шайдорова отогрелся, подобрел и трястись перестал, что не радовать не может. Выглядит теперь довольным жизнью зацелованным человеком. — Да знаю я, — а глазами все равно заигрывает. — Я…так. Проверить. Миша дает ему шуточный подзатыльник, даже не дотрагиваясь, а Илья еще комичнее строит из себя страдание. Лучше так, чем пустой взгляд, которым на него смотрели на парковке. — Одежду мне дай какую-нибудь, — начинает перечислять список действий. — В душ сходи, потом меня научи как воду переключать в этой ванной, закажи доставку, желательно пиццу, можно еще выпить что-нибудь, но легкое, нам завтра на лед, и да, я на вашем катке покатаюсь, мне тренировки пропускать нельзя. Вот. Вроде все. Малинин слушает, принимая крест Господний. Ну и списочек. А нечего было Мишу бесить, все вроде легко исполнимо. — Ты что-то не понял? — добить решается, раз они больше не страдают, а шутят. — Перевести что-нибудь? — Да иди ты нахуй. С каменным лицом произносит, чтобы в считанную секунду исчезнуть. Шайдоров за ним не идет, потому что лень. Вещи сам найдет, ему в чужом шкафу порыться очень интересно. — А вещи? Если ты в душ? — Шкаф сам найдешь! И дверью хлопает. Удивительный человек, конечно, Илья Малинин. Страданий с ним столько, сколько же и кайфа. Пока журчит вода, пытается найти в холодильнике хоть что-то, но там кроме пары йогуртов без сахара нет ничего, а значит, доставка тут вещь правда обязательная. Мише в этой квартире еще трое суток выживать, а ему, в отличие от Малинина, еда все-таки нужна. Кроме пиццы еще что-нибудь в список добавит, но это когда особо ранимый персонаж соизволит из душа выбраться. Он же не может там утопнуть, да? И окон в ванных обычно нет, так что он даже сбежать из квартиры не может. Наверное. Но на всякий случай, пока обворовывает комнату Ильи, а она тут единственная, кроме кухни, на дверь посматривает. Чтобы ничего не пропустить и никогда отсюда не выпускать. Хватает дурацкую кофту, у Малинина все такие, с изображениями каких-то мультиков яркого синего цвета, и проклинает авиакомпании, которые за багаж заставляют доплачивать. Поэтому он и взял только минимум для первой необходимости в виде куртки, коньков и пары трусов. Штаны находит нормальные, черные, и тупо сидит, ожидая своей очереди в душ. Треклятые трусы тоже прет у Ильи, потому что тупых в их дуэте, оказывается, двое. Думал, видимо, что одежда после душа сама материализуется. Комната тоже дурацкая, опять полумрак, будто Малинин вампир какой-то, а ведь Илья катал программу с вампирским образом, наверное, все оттуда пошло. Стены тут тоже кирпичные, мебель сделана под дерево, а порядок царит идеальный. Миша даже заново сложил свитер, который случайно помял в ящике, от греха подальше. Боги, похожие на больных ОКРщиков, гневаться умеют очень страшно и громко. Мама бы сказала, что он сидит как бедный родственник, это одна из ее любимых фраз, и Шайдоров очень ее бы понял. Только он не бедный, у него призовые за победу на Играх ахуенские. Богатый родственник, выходит. — Душ свободен, — и в него летит полотенце. Потом взгляд летит вверх, на голого до пояса Малинина и Господи, это же совсем пиздец. — Что, нравлюсь? — Когда молчал - был красивее, — полотенце мокрое, он им волосы сушил, что ли? — А у тебя другого нет? Илья издевательски улыбается. — Зачем одинокому молодому парню три полотенца? — Ты серьезно? Возвращает мокрый ужас к себе в руки. — Да. Правда, два только есть, но я про тебя забыл и вторым стал волосы вытирать, — ему только руками разводят. — Извини. Блять, Илья реально без родителей не выживет, у них в доме хотя бы полотенца всегда были. — А тебе…— они об этой хуйне вообще никогда не говорили, Миша только подмечал и пометки в голове делал. – Нормально будет с таким? Шайдоров тоже не бог русского языка. Да уж. На него глядят дикими глазами. — Ну…типа, ты же брезгливый. А мне полотенце отдаешь, — ну вот почему с ним так тяжело. Ходячий характерный набор для того, чтобы пугать нормальных людей. Илья брови так поднимает, будто Шайдоров здесь клинический идиот, а не наоборот. — У нас другого варианта нет, — ему правда неудобно, наверное. Как приглашать, так первый, а как квартиру подготовить, так ходи в моих вещах и полотенце тоже бери. — Я не идиот, потерплю. — Но неприятно? — А это изменит что-то? Полотенце приходится все же взять. Раз дают, а не говорят вытираться силой солнца, надо брать. — Мои вещи на тебе мне тоже не нравятся, если что, — продолжает, все еще опираясь о стену. — Но тебе же не голым ходить. — В грязном? — Если ты в этом залезешь на мою кровать, я тебя точно убью, понял? Шайдоров, кстати, залез, но толко немного. И на один угол. Всего на десять минут. — А я… Закончить не успевает, потому что грозным голосом ему прилетает нечленораздельное выражение на английском. — Пошел отсюда! — а вот это уже членораздельное, и даже на русском, вот спасибо, Миша сразу все понял. Пролетел мимо Ильи и спрятался за закрытой дверью. Как воду регулировать ему так и не показали. Сука. Шайдоров теперь из принципа помощи просить не станет, он же умный, сам поймет, куда кран крутить. Понимает плачевно, так что сначала пару минут дрожит под ледяной водой, которая не хочет ставиться теплой, потом резко включает горячую, ошпаривается, и только потом, после минут мучения, настраивает два крана так, чтобы не сдыхать ни от холода, ни от жары. Господи, вот дома все просто, там на кранах нарисованы синие и красные квадратики, все понятно даже ребенку, а здесь ни квадратиков, ни надписей, будто хозяин душа силой мысли должен присоединиться к местному водопроводу и понять, какая вода по какой трубе течет. Вещи у Ильи огромные, он постоянно носит размеры на два больше своего, в толстовке Миша утопает, ему все еще холодно после проклятого душа, и когда он выходит, доставка еще не приехала. Ничего в этой стране нормально сделать не могут. Малинин сидит на кухне, привычно поджав под себя ноги, и листает телефон. Вот остаться бы так и никогда не заставлять никого объясняться, но это явно плохо кончится, его тогда просто вышвырнут отсюда и начнут новую жизнь без старых связей, Шайдоров таких людей знает, так что надо крепиться и держаться за блондинистые волосы до последнего. — Ну что? — усаживается напротив. — Еды у нас не будет? — Будет. И все. Дальше снова только телефон интересует, Миша опять себя чувствует в кабинете психолога, только на другой стороне. — А что будет? — нежно так интересуется, тоже глазки пытается строить. — Да блять, ничего не будет, все, — Малинин со вздохом убивает телефон, вот уж спасибо, порадовал. Теперь хотя бы смотрит на Шайдорова, а не в пятнадцатисекундные ролики. — С чего тебе начать? — Мне ничего не надо, ты если хочешь, то говори. Не хочешь, так я переживу. Не переживет точно, выпытает все, что Илья знает, но все карты вскрывать необязательно. Локти ставит на стол, тянется к Малинину, чтобы лицо лучше рассмотреть. Тот со вздохом удерживается от желания сдвинуть стул чуть подальше от Миши. — Ладно, — пожимает плечами и еще раз смотрит в телефон. — Долго пиццу везут. Шайдоров только кивает, потому что Илью измором нужно брать, тут все очевидно. — Ладно, — произносит еще раз. Неуверенно оглядывается, словно проверяет, нет ли в стенах ушей и выдает . — Я тренируюсь с Рафом, вероятнее всего переезжаю в Калифорнию, поэтому и съезжаю от родителей, а еще мы поссорились немного из-за этого. Вот. Миша хочет удариться головой о пол, как мама делала в детстве, когда молилась Богу. И его тоже заставляла. Только сейчас причина другая, сейчас вообще пиздец. Зато Шайдоров никогда не ошибается в догадках, он умный и проницательный, что хотя бы немного, но приятно делает. — Поздравляю, — Илья не выглядит особо счастливым. — А у нас будет пояснение какое-то или мне самому думать, почему так случилось? — Можешь сам подумать, — Малинин тоже выставляет локти на стол, копируя позу Миши. — Сам не хочу. И только улыбка – никаких слов. Слова были бы дурацкие, потому что Шайдоров и сам все понимает, знает, что происходит с такими как Илья после провала и ждет, пока до Малинина проблематика его существования дойдет без чужой помощи. Видимо, дошла. И даже решение придумал. Пусть глупое, но все же решение, и даже быстрое: не стал тянуть и умолять папу простить его. — Я прилетал сюда вместо тренировок и подготовки к Миру, чтобы ты молчал? — жестоким быть не хочет, но как же заебало, Миша все еще спал около двух часов за последние сутки, и пусть с карьерой фигуриста, путешествующего по всему миру, ты к этому привыкаешь, все рано неприятно. А еще голова начинает болеть, то ли от недосыпа, что было бы странно, то ли от Малинина, причем второе более вероятно. Илья, кажется, тоже понимает, что жеманничать пора прекращать. — А я не знаю, что сказать. — Ты же текст готовил? А пицца у них будет сегодня или нет? — Я соврал, — а потом, видимо, с мыслями все же собирается. Хотя звучит все еще как пришибленная собака. — Я не знаю, что сказать. Просто…у меня от нервов с русским проблемы могут быть. Миша кивает, потому что его одобрения, очевидно, ждут. У Малинина вообще с любым языком проблемы, так что в большинстве случаев Шайдорову приходится только догадываться, что Илья имел в виду, ибо русско-английский язык в словари еще не внесли. Он привык. Появляется странное ощущение, что сейчас в квартиру могут влететь чужие родители, и если мать у него прекрасная, пусть и ранимая женщина, то Скорнякова Миша почему-то искренне боится. Глупо, что бы они сказали? Нельзя сидеть и разговаривать за одним столом? Учитывая, что потом они явно пойдут трахаться, у Ильи всегда так, бояться родителей стоит не сейчас. — Ну, мне явно нужно что-то менять, — если он после каждой фразы будет смотреть на Шайдорова, чтобы он кивнул в знак одобрения, у Миши голова отвалится. — Они продолжают говорить, что мой провал – это случайно, но это же не так? Они говорят, что я лучший в мире, они всю жизнь это говорят, но ведь все узнали, что это…Неправда. Я никогда не признаю, и не могу признать, что ошибся, я просто не умею, но у них все еще хуже. They don't want to understand that I might not think like them, ты понял? Миша понял, что он боится, что почему-то перетащил шутки про английский в быт, и почему-то загоняется об этом. Хуево все. — Да хоть все на английском говори, я пойму, — а потом перестраховывается, потому что Илью и на русском понять тяжело, а на родном языке еще сложнее. Мозг Шайдоров напрягать не хочет. — Но лучше на русском, и вставки на английском. Все, не сбиваю. Малинин жмется еще секунд десять, думает, что сказать, и вновь отрывает рот. — Ладно. У меня ощущение, что я живу во лжи. Ну, ты говоришь, что я не идеален, Раф тоже говорит, а они нет…Не доходит до них. И они живут так, as if the Olympics never happened, это, не знаю, пугает. Они не говорят о провале, говорят, что я выиграю Мир и я великий, но о провале забыли. Я знаю, они меня любят, но я не с ними поговорить , потому что тема Олимпиады у нас закрытая, — снова ищет одобрения. Господи, его же дома вроде не бьют, ну откуда этому бы взяться. Снова кивает, пытаясь улыбнуться, мол, все нормально, продолжай. — Я странно говорю, да? — Не странно. Родители всю жизнь мечтали вырастить чемпиона и создали иллюзию того, что ты непобедим. А еще у тебя друзей нормальных не было до скольких? Лет семнадцати? Ну и кого тебе слушать было, кроме папы? Пиздец, Илюш, но я понимаю. — Это краткое содержание моих слов? — Это я участвую в диалоге. Люди так обычно делают, когда разговаривают, знаешь. Малинин не успевает начать протестовать, потому что ему наконец-то звонят с просьбой спуститься за заказом. Пятьдесят минут везли, ахуеть, даже в Алматы быстрее доставляют. Вовремя, потому что Илья может сбежать к своим мыслям, и Миша, оставшись один, думает, что это правда пиздец. И что, наверное, для Малинина все происходящее – лучший вариант из всех возможных. Если он задумался, хотя бы на секунду, что необязательно ездить идеально ради мамы и никогда не проигрывать, ему с родителями-тренарами уже не по пути. Умеет развиваться, оказывается, кто бы вообще на это ставил, а ведь сидит и рассуждает здесь, почти как нормальный человек. Почти – главное слово. Когда Илья возвращается, выглядит он если не новым человеком, то отдохнувшим точно, будто пару минут вне компании Шайдорова излечили всю его боль. — Я продолжаю? — говорит, пока ищет нож в ящиках у духовки, сам еще в квартире не ориентируется. — Нет, блин, перерыв на поесть и я улетаю. — Правда? — смотрят обиженно. — Тогда есть не будешь. — Заебал. Кинуть в Малинина нечего, к сожалению, тем более, у него в руках холодное оружие, а психика нестабильная, мало ли что произойдет. — И я подумал, — нож ему был нужен, чтобы открыть коробку с роллами, оказывается. Руками-то крышку поднять нельзя. — А нам не слишком жирно будет? — указывает на еду, которую, очевидно, посреди сезона есть запрещено. Илья разворачивается и наставляет нож в сторону Шайдорова. — У меня худший месяц в жизни, я меняю тренера, местожительство и вообще все в жизни меняю. Думаю, можно и отметить это. Или будем листья есть? Да и Бог бы с ним. Ситуация-то правда пиздец. — Все, говори уже. На будем. — Ну, — думает, куда бы поставить коробки с пиццей, чтобы не столкнуть случайно локтем со стала. Кладет на пол, потому что кухня довольно маленькая. — Я не свою жизнь живу, не знаю. Я великий по их словам, я тоже так думал, а с реальностью не сходится, и это пиздец. Меня три недели одна и так же картинка преследует, там мама плачет, когда я мимо подиума был, еще в детстве. И наверное, не знаю, я не про себя катался, а про них. И про всех, кто считает меня гением, а это все, кроме тебя, Эмбер и Рафа. И мне страшно ехать на Мир, потому что я снова так же ошибусь, я вообще не понимаю, во что мне верить и что катать, потому что…Потому что могу проиграть теперь, это странно, но весь смысл был в победах. И дома тоже все в победах, я не знаю, но дальше быть там я не хочу. Моет руки, потом освобождает раковину Мише, и оба прерываются, чтобы поспорить о том, с какого вкуса начать. Останавливаются на пеперони, потому что классика не подводит. — А дальше? Я тебе всегда говорил, что живя в инфополе о твоей гениальности, ты думать никогда не начнешь, — в Алматы пицца лучше, кстати. — И странно, что вообще начал. — Потому что я все проиграл? И реальность не соответствует всему, чем я жил? — Ты же все еще думаешь, что особенный. — И что? Я просто не хочу, чтобы мне врали. Пусть скажут, что я провалился, и работать надо с этим. И все. Мне страшно, правда, потому что у меня такого никогда в жизни не было, — к еде даже не прикасается, и Миша его в принципе понимает. — Бедный мальчик, никогда не проигрывал. Я тебе сочувствую. Они выглядят комично, на самом деле. Оба проебали тренировки, и, возможно, нормы веса, только чтобы обсудить, куда вообще катится жизнь. Может, это важнее спорта. Для Шайдорова уж точно. Потом несколько дней не поест, и все вернется в норму, будто первый раз так делает. Всегда наедались, а потом сбрасывали, мера нормальная и привычная. Нежелательная, конечно, но а как по-другому? Тут случай требует. — Завались. Мне страшно повторить то, что произошло, я живу в идеальном мире, где я лучший, и блять, я три недели думаю, и не могу понять, почему это вообще случилось. Они слишком верят в меня, думают, что я идеальный, а оказывается, я не такой, — мотает головой. — Нет, я все еще талантливый, но просто…не в этом плане. Они все неискренние, когда говорят, что я во всем хорош. Раф постоянно говорил про компоненты, ты тоже, про докруты что-то было. Его снова жалко. Потому что звучит он потеряно, да так и есть, потому что спускаться на землю – больнее всего. — Я об этом не задумывался, вообще. А потом провалился, и все слишком резко появилось. Я вспоминаю ту историю с мамой, как они говорили, что я гений, может, поэтому со мной никто не общался, я не знаю. Я никогда не думал об этом, пока Олимпиада не произошла, — если Илья сейчас заплачет, а выглядит он именно так, хотя у него глаза всегда большие и наивные, может, в этом дело, то Шайдоров просо проклянет этот спорт. И Скорнякова. Вообще не ясно, почему он все грехи на него складывает, но так уж повелось: аура негативная. — И всего слишком много. А поговорить я ни с кем не могу, только ты есть, Эмбер не хочу доставать. Я ничего не могу сказать, я сам не знаю. Но мне явно лучше там, где реальности больше. Ну, ты понял. Это реально пиздец. Третий раз уже думает. — Да, Илюш, — говорить с набитым ртом не очень удобно. — Ну и жизнь у тебя. — Я делаю ошибку? — Да нет. Тебе нужно что-то новое. Даже обычным фигуристам плохо сидеть всю жизнь у одного тренера, а ты с рождения тренируешься у родителей, ну бред. — Ты говорил, — тянется за пиццей, наконец-то. А то Миша уже думал, что это ему решили форму нарушить, чтобы побеждать было легче. — Я много чего говорил, но ты ж не воспринимаешь. Малинин кивает. Вину принимает, пусть пока и не очень осознает. — Думаешь, это правильно? Я правильно мыслю? Он думает, что хочет спать. Ну и потом, из жалости, выслушивать Илью Малинина и его тяжелую судьбу. — Тебе нужно подтверждение своих мыслей? — Не знаю, — все еще жмет плечами, потому что и страшно, и неудобно сидеть на стуле, спина до сих пор болит после чертовой кучи прокатов за неделю на Олимпиаде, так еще и несет чушь. — Просто…Мне не с кем больше делиться. Наверное. Шайдорову выть хочется. Забрать бы его к себе, теперь не в Алматы, а уже в Астану, там трешка в хорошем районе, только мебели еще нет, и интернета тоже, наверное, нет и проведенного электричества, он поэтому на съеме и живет. Зато есть жилая площадь, и с этим уже можно работать: все лето потратить на обустройство нового жилья, а Миша даже не знает, хочет ли переезжать из родного города в шумную столицу. Раз дали квартиру – нужно, наверное. И Урманову с его видеосвязью по Zoom, хотя все и понимают, что на постоянной основе тренер вряд ли жить там будет. Ну, зато спать можно не в отелях, а в собственной кровати, если в голову придет почтить лучшего ученика своим личным присутствием, а не изображением на экране. В Астане, даже такой шумной, было бы спокойно. Перевезли бы туда кошку, и жили бы втроем, ну красота. — Ты уже все сделал, если ищешь моего одобрения, оно у тебя всегда есть, — глаза у него красивые. Дико. — Правда. Только руку сжать не хватает, чтобы совсем комично было и похоже на бульварный роман. А Шайдоров и не против, потому что романтики ему в жизни не хватает, как и любых положительных эмоций. — Ты меня два года критиковал. – Я любя, — глаза закатывает. — Ты сейчас идешь против всего, что я критиковал, и это пиздец, мне тоже страшно, потому что три недели и все, ты жизнь решил почти полностью изменить. — Но так правильно, наверное? The best ideas are spontaneous ideas, знаешь? От Ильи такого обычно не дождешься. У него вообще мало идей: только самомнение и воспитанные с детства цели, которые не меняются и всегда приводят к победе. Теперь не всегда. — От кого это услышал? — В книжке прочитал. А вот это номер – книжек Малинин не читает, и по нему видно. — Давно ты стал книголюбом? — От Рафа услышал, — какие же мы бедные и несчастные, Миша прям проникся сочувствием, аж до слез. Хотя слезы скорее будут у Малинина, потому что плачет он редко, но долго и очень жалко. — Но это правда же. — Правда, если ты с этой мыслью согласен. — Не знаю, а что еще делать? Я никогда своей жизнью вот так не управлял, отец мне бы никогда не позвонил перейти к другому тренеру. А тут сам, и я не знаю. Вообще ничего не знаю, мне страшно, что все в моих руках впервые в жизни. Ему смеяться хочется истерически, потому что это уже не пиздец, это кошмар, особо чувствительный начинает брать ответственность за свою жизнь и за себя, а Мише с этим мучиться. Но он и не против, зато Малинин к земле станет ближе, чем к Богам и небу. — Только управлять дальше, — встает, чтобы налить себе воды. Лимонад брать не стали, алкоголь тоже, потому что Мир еще катать надо, а небольшой праздничный обед и так ничего хорошего не принесет. — Зато ты правда этого хочешь. — И не говорю, что особенный? — Думать ты так не перестанешь, я это не осуждаю. Ты теперь знаешь, как проигрывать, так что глядишь, дальше легче пойдет. — Пойдет что? Как же Миша спать хочет. — Да хоть прокат на Мире, тебе побеждать еще надо. — С новым-то тренером? — А у вас разве новые программы будут? — теперь Шайдоров ноги поджимает, садясь на стул, потому что повадки близких копирует, а их у него мало. А Илья близкий очень характерный и заметный. — Ты прекрасно знаешь, как и что катать. — Не знаю. Блять, я час говорю, что ничего не знаю. Я по ощущениям разрушил свою жизнь. Вот такой вывод. — Ты новый этап жизни начал, а не всю разрушил, — надо что-то сделать. Что-то, потому что Миша эмпатичный и людей чувствует, и Малинин может быть насколько угодно нетактильным, но сейчас ему не только словесная поддержка нужна. — Можно к тебе подсесть? Даже улыбается Илья жалко, будто крылья подбили и новых не дали. Времени на их восстановление тоже. — Ага. И разводит руками. Жмется к стене, неосознанно, наверное, но выглядит уязвимо, так, как и три недели назад, когда ночью вцепился в Мишу руками, словно в последнюю надежду. Шайдоров проснулся тогда, потому что слишком жарко и неудобно было, но руки чужие на себе оставил: потерпеть стоило. Ради Бога и его веры. Стул передвигает через половину кухни, причем звук стоит страшный, будто паркет треклятый сейчас разойдется, но все же ничего не происходит: кроме Миши, который теперь сидит напротив Ильи да так, что колени упираются друг в друга. Наклоняется, почти ложится на другого – локти опускает на его колени вместо стола и смотрит, заискивая. — Ну что? — А ни что, — Малинин смешной. Руками лезет ему в волосы, убирает пряди за правое ухо, но держатся они там недолго: слишком короткие, чтобы зацепиться. — Надо было выпить взять. Они пили вместе уже – хватило. Дело было один раз, Илья особо алкоголь не любит, Шайдорову все равно, но накрыло обоих так, что на тренировку не вышли оба. Дело было на Мире двадцать третьего, где Малинин третьим стал, хоть за несколько дней и блевал целые сутки. Миша не выиграл ничего, но за Илью радовался искренне, спасаясь от головой боли двадцатью часами сна подряд после произвольной. В общем – пить им не стоит. Тем более вместе. Причину даже не помнит, но зато очень хорошо помнит, насколько было хуево. От греха подальше теперь лучше есть пиццу и тыкать вилкой роллы, зато оставаться трезвыми. Запрещенка разная бывает, есть такая, после которой не поешь пару дней и все хорошо будет, а есть такая, после которой эти пару дней мучиться будешь. Из ситуации решают выходить меньшим злом. — Не-а, — Что с тобой происходит. Что? Хоть что-то покажи, сука, ты рыдать сейчас будешь или со всем смирился? Скажи. — Выходит, еду в Калифорнию, снимаю квартиру уже там, и тренируюсь с Рафом. Круто. This is fine? — Когда новоселье? — Да иди ты, — двигается к стене, чтобы оставить Шайдорова без опоры. Вот же мразь. — Теперь все понял? Ничего он не понял. У них вообще новый мир теперь будет, один в Калифорнии, другой звезда фигурного катания в Казахстане, и у обоих вопросов к жизни куча. Может, Миша вообще откажется от терапии, на знает. Будто больше и не нужно, а нужны тренировки, а потом еще раз тренировки, а после Мира куча шоу. Может, останется, потому что дома совсем плохо становится и удавиться хочется сильнее обычного. — Понял, что не зря бросал все дела и летел сюда. Хотя бы что-то. Илья смотрит, мол, да пошел ты, ничего связного не произнес и даже не посоветовал, хотя Шайдоров сказал, что в жизнь его влезать не собирается, и решения Малинина – это прерогатива исключительного Малинина. С Мишей можно трахаться, его можно любить, писать странные сообщения и мечтать о совместном будущем, но думать придется самому. Залезать на чужие колени неудобно, потому что стулья кажутся хлипкими, а они вдвоем тяжелыми, но делать больше нечего – прикосновений хочется сейчас, а не через две минуты, когда они доберутся до дивана или кровати. Бедра у Ильи спортивные, поджарые и узкие, от чего ощущения странные. И руки у Малинина немного дрожат, но в свете последних событий это нормально, даже хорошо, что он все в себе не прячет. Холодные пальцы по бедрам бегут быстро, и благо, что в трусы не лезут, потому что Шайдоров тогда точно бы его по рукам ударил, и причем за дело. Сидят они просто удобно, не вызывающе, а удобно, это под ситуацию подходит куда больше. И обнимает он Илью за шею больше по-дружески, с неловкостью, которая у них была года два назад, но никак не имеет места сейчас. Так легче, поэтому ему все равно. — Если серьезно, что они сказали? И оба понимают, что значит это «они». Всегда понимают. — Мама плакала, — целует Малинина в шею, потому что это значит больше, чем слова. — Отец сказал, что я разрушу свою карьеру… — Он не со зла, — что бы Миша не думал о Скорнякове, он знает, что оба родителя у Ильи люди хорошие. Иногда совершающие ошибки, но хорошие. Малинин прижимает его ближе, заставляя положить голову на плечо. — Знаю. Но убираться мне посоветовал со зла – хотя я это и сам бы сделал. Давно хотел съехать, а тут сами выгнали. — Но ты знаешь, что они переживают? Илья то ли гладит по волосам, то ли пытается выдрать, непонятно. Просто рука тяжелая, видимо. — Знаю, — вздыхает и косится на телефон. — Но мы договорились, что мне правда нужно съехать. И перейти к Рафу тоже нужно, потому что развиваться как спортсмен дальше я с ними не смогу. Плечи у Малинина удобные: немного костлявые, как у большинство спортсменов, но подтянутые. Ощущение, что это его успокаивают и поддерживают, а не наоборот. — И отец это признал? Илья улыбается. Печально как-то улыбается. —Мама со мной согласились, — и рукой двигать перестает. — Я…не хочу об этом, правда. Мы все решим, просто не сейчас. I really hope we can sort it out. — Главное, что ты совершеннолетний, да? — И могу подписывать документы от своего лица? Градус напряжения спасает, и слава, сука, Богу. Его Богу и маминому, а не Малинину. Ткань у его толстовиа мягкая, такая, что прямо здесь можно засыпать, только Миша потом всю жизнь не избавится от тупых подколов и шуток, так что держится изо всех сил. — Именно. А Раф что сказал? Илья снова морщится, да что ж за тема-то больная такая, хотя Миша прекрасно понимает, почему больная именно она. — Под свое руководство вписал, — скользит руками под чужую кофту. Холодными руками, блять, — Это самое важное. — Так… — Просто не хочу, ладно? Все нормально, — ногтями в его спину впивается. — Там тоже не лучший разговор, но меня приняли, дальше будем смотреть. Я даже не знаю, будет ли Калифорния. — А хочешь? — Да. Подальше отсюда. — Будет значит. И целует, заставляя Илью нелепо вытаскивать руки из под кофты, потому что так сидеть было бы совсем неудобно, и плечи Миши обхватить нужно обязательно. Еще немного неудобно наклоняться, потому что сидя на коленях Малинина Шайдоров все же выше, но это тоже можно пережить. Страшно не пережить разбитого бога, в котором мыслей больше, чем за все три года их знакомства. И мысли плохие, тревожные, а Мише страшно: что, если он его потеряет, от него откажутся, или вообще завершат карьеру. Сколько же если. Скажи, что меня любишь. Ну пожалуйста. Что даже в Калифорнии, с перехераченной жизнью и проигранной Олимпиадой, будешь меня любить. Только Илья не скажет, он знает, Илья может только слушать, как любят его и целовать в ответ, сталкивая их зубы вместе. Потому что это Илья. Плевать, Шайдоров будет умолять, он привык, знает, что по-другому здесь никак, понимает, что нужно набрать воздух в легкие, чтобы снова кусать нижнюю губу Малинина, превращая ее в раненное месиво еще больше. И так губы кусает, а тут еще Миша объявился. — У нас все нормально? — спрашивает издалека, как идиот, но по-другому и не может. Не хочет еще хуже себе делать, ранить себя снова боится. Илья шипит ему в губы. — У меня – да, у тебя не знаю. Так бы и дал по этим губам. Чтобы не выделывался, знает же, сволочь, насколько это ему важно. Целоваться продолжают, только теперь Шайдоров валится в руки Малинина, им управляют и голову сдвигают под самый удобный угол. — Все хорошо у нас, — язык то в чужом рту, то в своем, и во время второго Илья умудряется шептать абсолютно сакральные слова. — Ты все еще мой самый близкий человек, я не зря тебя звал сюда. Целует уже не губы, а скулы, и это куда интимнее. — Я не самый чуткий, возможно, но я к тебе много чувствую. Правда. В лоб Мишу тоже целует и он знает, что Малинин так благодарит. Вслух сказать не способен, но действиями показать может, так и быть, себя пересиливает. Шайдорову бы не верить, переспросить и сбежать, но в чужие руки сдаться легче. — Правда? — Ты дурак, Миш, — и больше не целует. Даже не тянется, только смотрит. — Все правда. И ему этого достаточно. Это уже больше, чем Миша когда-либо мог заслужить, чтобы такое оправдать, надо завоевать все золотые медали мира, побывать на пятнадцати Олимпиадах, прыгнуть пятерной, и только потом, прийдя с послужным списком в руках, можно слушать, что тебя любят и верить в это. Ему достаточно. Потому что Илья рядом, не сбежал, не отвернулся, даже не стал врать. Да, противный и вредный, заставил менять планы и лететь в чертову Америку, но такой родной, что простить можно все. И что диету нарушили, и похеренные нервы и даже дохуя высокое самомнение. Шайдоров не знает, с кем было бы правильнее, чем с ним. Пробовать варианты не хочет – собирается остаться с Малининым навсегда, пока тот сам не прогонит или в квартиру не ворвутся родители и не оттащат Мишу от их драгоценного сыночка. — Ты там спишь?— раздается почему-то с заботой. Не с раздражением. Шайдоров только кивает, потому что можно. Илье можно доверять и можно уткнуться обратно в плечо и чувствовать руки, перебирающие волосы. Сколько он там без нормального сна? А в этом Малинин виноват. — Спать ты будешь на кровати, давай. Вставай, там два шага пройти. И отталкивают, вынуждая слезть с колен. — Я тебя не люблю.

****

I wanna be your lover

But I don't wanna suffer

The more you love, the more you hurt

It's always warm before you burn

And maybe we'll recover

And we won't forget each other

The more I love, the more I hurt

You were my warmth until you burned

[makes me want you, sombr]

Вырубается Миша все же в кровати, потом катается на американском льду, прячется в раздевалке от Скорнякова, который пришел поговорить с сыном и молится всем Богам, чтобы самый пугающий человек в мире, не считая Урманова, который опять недоволен поступком Шайдорова, ну а кто доволен, разве что Илья, потому что сваливать в другие страны посреди тренировок штука сомнительная, прошел мимо и не подумал открывать дверь. Малинин все равно на катке, Господи, ну пожалуйста, вот нахуя тебе идти в раздевалку. Скорняков никуда не идет, ничего с Ильей не выясняет, потом Илья, оказывается, плачет – Миша успевает заметить красные глаза, а такого не было, даже когда Малинин откровенничал обо всем происходящем, дальше Шайдоров говорит что-то неосторожное, уже не вспомнит что, хотя прошел только день, и Илья натурально рыдает, скатываясь по стенке. Пол холодный, но Миша покорно сидит, пока Малинина не отпустит и он не соизволит сказать хотя одну членораздельную фразу. С родителями, видимо, ссора все же сильная. И есть мать простить и понять готова и подумав, даже поддержала идею смены тренера, то отец ничего слышать не желает. Даже родного сына, который кучу раз извиняется за то, в чем никогда не бы виноват: некоторые фразы, происзнесенные на повышенных тонах, Шайдоров слышал. Потом вечерний лед, Миша снова валит произволку, Илья штампует аксели, и на катке они одни: вечером должны были сидеть дома, но Малинин арендует лед еще на пару часов. На следующий день эксцессов не было, встали по расписанию, а Шайдоров даже нормально откатал программы, созваниваясь с Урмановым и прячась от проницательного взгляда Арутюняна, что материализовался на катке в самый неподходящий момент, но раз теперь он – тренер Ильи, то ничего удивительного в этом нет. Наверное, Раф еще давно начал догадываться. Знает точно лишь, что заслуженный тренер никогда не спросит и никому не расскажет, за что Миша может его только уважать. Но на Малинина все равно не смотрит и даже в раздевалку уходит позже него на двадцать минут, чтобы никто и думать не смел, что они в себе хранят нечто большее, чем дружбу. И вечером, это сейчас, когда Шайдорову бы собирать сумку на самолет в Астану, вылетающий завтра, потому что погостили и хватит, трое суток – это и так продолжительные каникулы, Илья выдает, что Миша ему кое-чем обязан перед тем, как свалит в душ и заснет. Во-первых, Шайдоров прекрасно понимает, чем, а во-вторых, в прошлый раз это хорошим не закончилось. Закончилось его просмотром зимнего пейзажа в окне пару часов подряд и ужасной мыслью о том, что, прости Господи, иметь полный контроль над Малининым ему понравилось. Это же пиздец. Все эти темки и извращения – для больных людей, а Миша, очевидно, не такой. Он умный и считает себя человеком правильным, во многом высокоморальным, а тут связал руки партнеру и трахнул его, впечатав голову в подушку и не давая возможности дотронуться до себя. Нет, понятное дело, идея целиком и полностью принадлежала Илье, потому что поехал на такой хуйне именно он, Шайдорову вообще до секса как до второго Олимпийского золота, так что Малинин у них озабочен за двоих. Предложил в шутку, а потом оказался выебанным обладателем зудящих запястий, на которых даже остались следы – с непривычки Миша слишком сильно затянул веревку, какую-то специальную, ее тоже Малинин покупал, Господи, да какой же ужас. Потребность быть униженным в сексе с любимым человеком для Шайдоров выглядит странной и отсылает на прием к врачу, но Илья скорее прыгнет пятерной, чем откажется в терапии, потому что никто ему не нужен, и помощь не нужна тем более. Так что остается только подчиняться, но Миша тогда так ахуел, что на следующий день, после двух часов невероятно тупого разговора, они договорились такого больше не делать. Малинин называет это «вставил-вытащил», а Шайдоров думает, что единственный способ здорового использования члена и рук, это когда ты их в ненужные места не тащишь, а толко по классическим и проверенным историей заветам, как выразился Илья, вставляешь и вытаскиваешь. Руку можно в другое место деть, например за плечи держать, там все-таки выбор больше. В общем – Миша классику любит. Он во всем классику любит, и Малинин для него дикий зверь во многих отношениях, особенно в тех, что называются сексуальными. И вроде договорились, что такого делать больше не станут, что Шайдорову некомфортно, когда он делает больно объекту воздыхания, но потом сам же поймал себя на мысли, что ему, вообще-то, понравилось. И поэтому больше никогда таким заниматься не захотел. У Миши нет никакой темной стороны, он добр к миру искренне и с самого детства, но если забыть о стыде, ему так понравилось слышать, как Илья умоляет развязать ему руки или хотя бы двигаться быстрее, не получая никакого ответа, кроме насмешек, что сцену эту из головы месяца три вытащить не мог. Это же дичь какая-то. Человек плачет, а Малинин правда плакал, но это у него нормально, мальчик просто чувствительный и внимания как можно больше хочет, чтобы после секса по голове гладили и успокаивали, руки у него связаны и ситуацию он абсолютно не контролирует. И это вообще главный аргумент, потому что Шайдоров поймал себя на мысли, что нравится ему именно контроль. Когда он решает, что делать Илье, он руководит его движениями, он решает, когда они закончат и только он может видеть Малинина таким. Осознание – пиздец, но Миша никогда бы больше об этом не подумал, потому что страшно некрасиво, и когда тебе нравится, что твой партнер становится беспомощной куклой в сексе, бежать надо к врачу, а не в постель, но происходят посиделки перед Олимпиадой, где Шайдоров по-детски спорит на желание, абсолютно любое, сука, кто ж подумал бы на секс, и проигрывает. Потому что ставил на золотого Илью. Оказался золотым сам – вынужден вновь потакать странным вкусам своего парня. Он себя боится, а не Илью. Потому что это страшно, даже мерзко, таким быть Миша точно не хочет, он не жестокий и никогда им не был. Малинин говорит, что все в порядке, и это просто игра – если ему нравится, когда его бьют во время секса, это не значит, что он обязательно станет жертвой домашнего насилия. Это просто прикольно, говорит Малинин. Он лучший в мире, говорит с людьми свысока, величает себя Богом и прыгает сложнейший контент в мире. А еще любит, когда на его теле оставляют болючие синяки, плюют в рот, бьют по бедрам, затыкают и не дают решать самому примерно ничего. Трахают до слез и мольб, мольбам никогда не внимая и только продолжая делать больно. Вообще любит, когда ему больно, чтобы лежать потом на краю кровати и пустым взглядом смотреть в стену, говоря, что все нормально и он заслужил. Если бы кто узнал, кроме Миши, не поверил бы. Но Илья именно такой и Шайдоров с нежеланием понимает, что именно такой Илья ему и нравится. Он потом свалит в душ, может возьмет с тобой Мишу, но явно будет в порядке и в другие аспекты отношений этот ужас не перенесет. Просто ему нравится, когда иногда делают больно. Удивительно, блять, и почему этим заниматься должен именно Шайдоров. Хотя понятно почему, никто другой просто не захочет, так что Малинину лучше не зазнаваться, ибо выбора у него нет. И выходит так, что на третий и последний день между билетами Миши в Вирджинию и из нее, Илья вспоминает о спорте. Вернее, настолько смиряется с новой реальностью и перестает молчать часами, что может вслух сказать о чертовом споре. Поэтому сейчас они сидят на кровати и тупо смотрят друг на друга. У Малинина в глазах черти, он будто худшее зло в мире замышляет, а Шайдорову искренне страшно. Потому что это неправильно, когда тебе нравится чужая боль. Совсем неправильно, но как же, сука, хорошо. И хочет Илью на место поставить, на самом-то деле, очень даже хорошо будет довести бога до падения собственными руками. — По-моему, это совсем стремно, — сидит на крою кровати, чтобы к Малинину близко не быть, потому что, видимо, он заразный. И порнухи слишком много смотрит. — Я даже не прошу меня бить, — Илье тоже нервно, потому что такие разговоры всегда неловкие, но перескочить через них надо, силой мысли общаться они еще не научились. Не настолько близки пока что, видимо. Можно было бы обсудить это в переписке, но сидеть рядом и смотреть в телефоны им явно было бы еще хуже, чем говорить вслух. Позорно, но лучше уж так. — И душить насмерть тоже не надо, ну так многие делают. Правда. Мише аж кричать хочется, кому, блять, нравится душить своего партнера. Ему и нравится, и даже если никогда не пробовал, Миша знает, что круто будет, как тогда со связанными руками. — Это все еще стремно. Блять, что я буду делать? Просто начну тебя душить и ты кончишь? Круто. —Да блять, не сразу душить. Ну тебе все объяснять надо? Может еще видео для примера включить? — и сидит дальше, паля на Шайдорова красивыми большими глазами. Как в таком ангельском голубом цвете умещаются такие страшные мысли, Шайдоров не знает. Интересно, если Скорняков окажется в квартире в момент удушения сына, что он подумает? Вспомнит, как любит Илью и побежит за него бедного заступаться? Но родитель вроде даже адреса квартиры не знает. По крайней мере, хочется в это верить. — Не надо видео, — думать реально приходится, а ведь думать о сексе – это вообще какой-то бред. Но все равно мысли занимает тем, в какой момент можно сдавить пальцами шею. — Просто сделать это, когда захочу? — Блять, Миш, да. Тебе по-английски повторить? На казахском не умею, извини. И двигается ближе, почти вплотную к Шайдорову. Страшен черт, но красив. — Және қалай екенін білмегеніңіз жақсы, — на Илью смотрит победителем, потому что Малинин только два языка знает, а Миша целых три. С английским, конечно, все плачевно, но большую часть фраз понимает, а остальную можно самому додумать. — Это на казахском. — У нас будут уроки казахского вместо секса? — А это ролевые игры. Я учитель, ты ученик. Шайдоров не успевает подумать, что это пиздец и несет его куда-то не туда, ибо такие шуточки – удел Ильи, а не приличного человека, потому что его сталкивают на кровать и врезаются в рот еще до падения на подушки. Мимо подушек, точнее, они слишком далеко от них сидели, но Малинин явно целился туда, только не вышло. Илья вообще легкий, но уставшее от ебанной Олимпиады и тренировок к Миру тело, реагирует на его вес на себе не очень радостно. С одной стороны тяжело, а с другой подняться ему не дадут. Право выбора у Миши отсутствует, потому что если Малинин хочет, он возьмет. — Да какой ты учитель, — шею целует, место все еще чувствительное, и Илью он ненавидит, потому что тот слишком красивый и обидчивый, чтобы он него отказаться. — Ты меня трогать боишься. — Не трогать, а издеваться. Это дико, — пытается стянуть чужую кофту, если уж дело пошло, нужно не осторожничать. Иногда Шайдорову нравятся стремные вещи, и это лучше принять, чем игнорировать, хотя в обществе Малинина их игнорировать невозможно – в любом случае вместе с ним придешь к моральному разложению. — Это прикольно, — уворачивается, чтобы снять толстовку самому. Будто это имеет значение, если душить все равно будут его, и свободы действий лишат тоже его. — Просто воспринимай как игру. — Ролевую? — Да пошел ты. И снова целуют, чтобы заткнуть рот. Они оба достаточно приятные люди, если молчат, но Миша говорит хотя бы красиво и грамотно, на русском и казахском уж точно, а у Ильи везде проблемы, даже в родном языке. — Я тебя не заставляю, — обнимает за шею и болтает ногами, еще больше раздражая Шайдорова. — Ты всегда заставляешь. Потому что это правда. С Малининым надо аккуратно, в согласии и особо нежно, а главное все желания исполнять – что Миша и делает в данный момент. — Ты делаешь из меня монстра? — Ты кайфуешь, когда тебя бьют и унижают, я не знаю, кто здесь монстр, блять, — Снова целуют, но потом так же резко, как и повалили на кровать, поднимаются. Шайдоров лежит, ожидая приказа, хотя он сегодня должен приказывать – непорядок. — И в прошлый раз тебе понравилось. Сказал как отрезал. Потому что Мишу знает, к сожалению, очень хорошо и все видит, слышит и замечает, только никогда об этом не говорит. У Ильи вообще проблемы с тем, чтобы говорить. — Сейчас тоже понравится? Знает, что да. С ним всегда да, какую бы гадость Малинин ни предложил. У них сдвиг одинаковый, на самом деле, только выражен по-разному, но Шайдорову предлагают и не откажется он никогда, потому что вставляет так, будто сам выбрал, исследуя разные варианты. Илья ничего не исследует, он просто делает, но почему-то его идеи всегда оказываются подходящими. — You try it. — А вот сейчас английский пошлости ради, – пытается встать, но вес на бедрах не дает. — Дашь мне кое-то взять? Малинин сглатывает. Немного неуверенно, но все же слезает, валясь на другую половину кровати. — И что же? Миша сам не знает что это, зачем и какого хуя сидит у него в голове, но решает промолчать, не хватало еще показывать Илье, что он неуверен в своих действиях. Золотая медаль, копия, понятое дело, но Малинину про это знать необязательно, поехала в Фэрфакс вместе с Мишей. За компанию, как талисман. Видимо, чувствовала момент и ждала своего появления, поэтому в сумке и оказалось. Это дико. Хуже, чем идеи Малинина, вероятно, но Шайдоров видит в этом символику и почему-то знает, что косплееру божественности тоже зайдет. Потому что там и унижение, и боль, и все, что угодно, только попроси получше. Третий день подряд думает, что все происходящее – это пиздец. Но стильный, и уже даже не ромком, а многосерийный сериал про двух идиотов и их отношения с небольшим процентом спорта на фоне. Мише такое нравится. — Увидишь, — если он скажет, это будет даже хуже, чем пиздец. — Только здесь лежи. Илья улыбается так, будто мысли Шайдорова читает и прекрасно знает, что его ждет. Но у Малинина в любой улыбке есть нечто дьявольское, так что к этому стоило привыкнуть. — С тобой пойду. И не двигается, позволяя Мише встать с кровати. Тяжело же с ним, ей Богу. Во-первых, он совершает ошибку. Во-вторых, эта ошибка желанна, кажется уместной и во всем виноват Илья, потому что предложил этот бред он. Шайдоров просто нашел наиболее интересный вариант исполнения данного предложения ****

Walking through the snow, seven in a row

Sun is dippin' low, like serotonin after shows

Know they're sendin' thorns if they want to send a rose

Once the curtain close, when they hittin' low (oh)

Fuck an after party Imma send it home

Grab her throat and let it roll, I pull up close and let it go

Summer, winter, hit the slopes

Reasons we got ways to cope, said the least and did the most

[Code red, Darci]

Это не символично, красиво или кинково. Это, блять, обидно и настолько, что заплакать хочется уже сейчас. Почему ты ее держишь, почему ты ее заслужил, что ты вообще ради нее сделал? Такого не должно было быть, Илье стоит радоваться за своего парня, так все делают и это нормально, но Малинин далеко не все, и у всех на кону обычно стоит нечто меньшее, чем Олимпийское золото. Он примерно догадывается, что с медалью, висящей на шее, Шайдоров будет делать дальше. Илья сам на это подписался, так что терпеть надо как подобает, только ему и так херово, и отец, и лед, и даже Раф, и чертов Мир через две или сколько там недели, ничего хорошего не делают, он развалиться на части готов в любую минуту, и когда они трахались два дня назад, абсолютно типично и даже нежно, Малинину диких усилий стоило не заплакать в душе, куда он сбежал почти сразу же. Потому что это ебанная хуйня. Потому что Миша – это слишком, ничего хорошего Илья не заслужил, а к нему продолжают относиться, как к достойному и это очень похоже на родителей, которые отрицают его провал. Малинину пасть надо как можно ниже, куда ниже восьмого места, чтобы настолько больно стало, что все проигрыши себе простить можно было. И больно, и страшно. Его нужно добить, приходит Илья к очевидной мысли. Шайдоров всегда был тем, кто прекрасно справился бы с такой задачей, собственно, сейчас прекрасно справляется с ней в процессе. Малинину невыносимое удовольствие доставляет понимать, что Миша ему завидует. Проигрывает и завидует снова, смотрит, как Илья делает вещи, неподвластные для Шайдорова, и завидует. Это ахуенно. Он лучше всех в мире и лучше даже собственного парня, пусть и любимого. Всю эту ужасную смесь чувств можно ощущать и без превознесения партнера, если что. Миша талантливый, очевидно, но недостаточно, чтобы стать выше Ильи. А потом думает про Олимпиаду и боится, что сам уже начинает стирать воспоминания о ней, как и все в мире, кроме двух человек, и от этого еще хуже. Как там Лана Дель Рей пела? «My boyfriend's pretty cool, but he's not as cool as me?» Вот это у них и получается. Хотя сейчас немного наоборот, потому что это Илья прокручивает мысли в голове и думает о вселенской несправедливости, а Миша как раз занимается очень приятным делом: восседает на нем с медалью на шее, которая блестит противнее улыбки Шайдорова и наглейшим образом ничего не делает. Только смотрит. Малинин себя красивым считает искренне, в зеркало смотрится по десять раз за день, но не настолько ведь, терпеть невозможно. Ему нужно упасть, став разрушенным и использованным, и может только тогда, когда Миша вслух скажет, что Илья провалился и жить ему теперь с этим, можно будет это все отпустить. Ему правда надо. Он максималист. — И дальше что? Звучит жалко, наверное. Хотя бегал бы за ним по всем континентам, даже предал бы чертово самолюбие, чтобы получить взгляд от самого честного оценщика в мире, имя которому Михаил Шайдоров, он же Олимпийский чемпион мира. — А я думаю, — и нежно так, с любовью почти, говорит непереводимую фигню на своем языке. — Қиналмаңыз. Звучит-то красиво, но у них в лексиконе три языка, друг на друга совершенно не похожих, и Илья иногда завидует, что именно Миша знает все три, а не наоборот. И если его вставки на английском обычно выглядят излишне пафосно, то казахский всегда звучит к месту и вовремя, и то ли это аспекты чутья Шайдорова, то ли величия языка. — Что? А тот только убивается. Хищно так улыбается, что бывает редко, а значит бывает искренним. Миша же тоже хочет побеждать – он спортсменом был и будет, а значит и Илью обыграть хочет. Хорошо, что смог, хотя бы один раз. Второго не будет. Ему только закрывают рот, засовывая туда пальцы. Не самая приличная и удобная штука, Малинину всегда неловко разгоняться до состояния «делай что угодно, мне похуй», потому что без таких мыслей в голове все происходящее кажется очень уж тупым. Но его все равно ведет, оружие работает и глаза он тоже закрывает, потому что так легче и удобнее: блеск золота не видно. Вторая рука гладит по волосам, зарывается в отросшие пряди, которые жутко неудобно попадают в глаза во время тренировок, но Илья открыл для себя использование бандан и теперь вряд ли отстанет от такого стильного решения. Это длится пару секунд, за которые Малинин раз десять проговаривает про себя как все это нелепо и странно, а потом Миша оставляет его волосы в покое и касается соска, а у него Малинина вообще все тело чувствительное, его без повода лучше не трогать, тем более объектам странной симпатии, временами переходящей в одержимость, так что на этом моменте можно забыть о том, как они выглядят со стороны – вскрикивает и кусает Шайдорова за пальцы. — Сука! Илья глядит из под прядей, что падают на лоб. — Поцелуй хоть, — говорить с пальцами во рту не очень удобно, тем более, когда секунду назад они скребли десна и провоцировали Малинина облизывать их как извращенный идиот, каким он, в принципе, и является. Реакция у Миши странная. Незнакомая. — Не-а, — улыбается, снова делая больно-хорошо, но больше больно, не отнимая руки от соска. — Ты же хотел, чтобы было больно? Нежно так говорит, опять нежно, такого за Шайдоровым обычно не наблюдалось, а значит, ничего хорошего Илью не ждет, и почему-то это заводит быстрее обычных разговоров о любви или грязи, это по настроению меняется. — Ну попробуй. Hurt me if you can, — тоже улыбается, но чужая рука уже на его шее, а в компании с давлением на глотку это ощущается отвратительно, и дышать мешает абсолютно. — Ты красивый, когда такой. Хочет спросить какой такой, но не может, потому что говорить невозможно. Вообще ничего делать невозможно, только снова и снова закрывать глаза, облизывать чертовы пальцы и двигать бедрами, чтобы дать освобождение нарастающей тяжести в животе, а еще получить больше ощущений – он бы кончил, даже если бы его не трахнули, наверное. Пробовать Илья не сильно хочет. — Когда ты молчишь, если что. И не можешь ничего мне сделать, — это как признание в любви, и даже на русском, который Малинин понимает, пусть и с проблемами, сейчас уж точно, потому что сосредоточен он на работе языком, а не на словах обладателя золотой медали, висящей на шее. Это легко – пропадать в его руках. Потому что на Илье слишком много, и внимания, и ожиданий, и восхищения, а сам он про себя почти ничего не знает, кроме того, что он идеален во всем, но это тоже не оказывается правдой. Зато есть Миша, у которого мнение про Малинина сформировано более объективно и явно осознанно, и если он согласен быть жестоким с ним, значит так и надо. Илье нравится. Он никто и ничто, когда с Шайдоровым, и все, когда со всеми остальными. Он большой человек с такими же большими страхами, о которых Малинин и не подозревал до тринадцатого февраля этого года, но видимо, никогда не поздно узнавать о себе новое. Очень вовремя узнал, потому что Миша все еще рядом, и даже его не бросил, а ведь если подумать, то остаться в одиночестве – их общий страх на двоих. Вот и остаются вместе, правда редко и со скрипом, но уж как могут, не все же особо одаренные до семейной жизни с тремя детьми, уж извините. Илья все еще ничто – кофты на нем уже нет и ощущается это странно, потому что Шайдоров, в отличие от него, полностью одет. А еще Шайдоров лезет с поцелуями, но только не к губам, а к ключицам, что тоже неплохо, и наводит на мысли о том, что следы точно должны остаться: Малинин их рассматривать в зеркалах обожает. Они до Мира не увидятся, потом еще пару недель до шоу пройдут в тренировках, и все это время Илья будет нажимать пальцами на синяки и чувствовать не боль, но Мишу Шайдорова, Олимпийского чемпиона, который все еще существует в его жизни и когда-нибудь обязательно ответит на сообщения, пусть и через неделю. Малинину приходится ждать, потому что он либо ждет, либо остается один – выбирает первое, что мучительно, но иногда добавляет красок в жизнь. Во втором мучительно вообще все. Пока целуют, можно думать о своем, даже повернуть голову влево и увидеть зеркало, где, к сожалению, не видно полной картинки, но зато лицо Ильи можно рассмотреть очень хорошо. Выглядит как верная собака, которая ждать готова столько, сколько хозяин скажет. Миша ему и есть хозяин – он решает, когда отвечать, встречаться и даже кончать. Говорит, что это за Малининым нужно бегать, а сам пропадает и требует признаний в любви. Боится быть жестоким, но любит это до одури, потому что глаза у Шайдорова светятся абсолютно ебануто, когда тот видит, как Илья борется с нехваткой воздуха. Опять же, Малинин – максималист. Ему либо все, либо ничего. Теперь уже он залезет в чужие волосы, они не такие длинные, но немного кудрявые, и ловит убийственный взгляд. — Не надо. Будто приказывает. — Я не говорил, что не буду ничего делать. Миша, наверное, будет злиться. — Ты сам умолял меня быть жестоким, — у него улыбка ужасная, красивая до боли и пугающая, широкая настолько, что брекеты видно. Они, кстати, тоже красивые, шарма добавляют. У Алисы пирсинг на верхней губе и у нее тоже на зубах что-то блестит – Илья думает, что Лью с Шайдоровым чем-то похожи, потому что издалека брекеты и пирсинг не различает. — Вот я и буду. Хочет подняться на локтях, но не может. Ноги похоронены под чужым телом, которое отпускать его не собирается. — А я… Рот ему закрывают рукой. Ничего болезненного, просто движение, чтобы заткнуть раздражающую букашку, так себя Малинин чувствует. — А ты просто лежишь и принимаешь все, что я дам, — и снова улыбается по-дурацки. Власть получил и окончательно с ума сошел. — Хорошо? Ничего хорошего. А потом все же хорошо, потому что Илье такое и нужно, чтобы ничего не решать и не делать, есть какая-то свобода в том, что его не восхваляют, а уничтожают, и он готов за Мишей хоть в Казахстан ехать, чтобы полностью из иллюзии вылезти и больше никогда лжи о себе не слышать. Не отвечает на вопрос, только поднимает брови, мол, попутал ты конечно. Только Шайдоров не путает, у него золотая медаль и прыжки уверенные, так что исполосовать торс губами – для него легче легкого, и Илья больше всего хочет иметь возможность расцарапать ему спину, чтобы следы от ногтей были красными и держались всю ночь, но это не сегодня. Сегодня ему вообще ничего не надо, и Малинин говорит мысленное спасибо, потому что сам он просить бы никогда не стал. Не о таком. Хочет мерзко, грязно и неприятно, чтобы бросили после секса, в рот плюнули и больше никогда в глаза не смотрели, чтобы добить себя можно было в одиночестве, но на такое Миша не пойдет, слишком высокоморальный, и, наверное, слишком Илью любит. Но хочется. Чтобы плакать, потому что больно и одиноко, хотя с тобой целый человек, который сует член внутрь. Для Малинина это красиво, Шайдоров, опять же, вряд ли согласиться на такой экспириенс. Но согласен быстрыми движениями стянуть с него штаны и белье, чтобы оставить обнаженным, самому восседая в дурацкой кофте, принадлежащей, вообще-то, Илье. Уже лучше. Уже почти плохо, противно и больно, но не настолько, чтобы Малинин подумал, что пора жмурить глаза и противиться собирающимся в них слезах. Это холодно и даже немного грубо, потому что Миша обладает удивительным навыком терять свою чуткость при надобности и становиться если не худшей версией себя, то явно не самой приятной. Ему нравится, когда с ним обращаются без чуткости. Иногда. Потому что он сильнее всех нежностей и сочувствия, ему так не надо, с ним можно жестоко и с вызовом, Илья все перетерпит, самодостаточности ему хватит точно. Это проверка на выдержку, которую пережить надо, и можно даже показать слабость, наверное, потому что увидит это только Шайдоров и никто больше, а Миша рассказать никому не посмеет, что Бог местного спортивного разлива плакал у него на руках, умоляя быть глубже и жестче. И такое бывает. Не со всеми, но с Малининым точно. Шайдоров говорит, что он странный, но сам подчиняется, потом подчиняет себе и довольно смотрит, когда Илья тянется, чтобы руками обнять за шею. Не позволяет такой роскоши – видимо, еще не заслужил, только склоняется над замерзающим телом, чтобы целовать бедра и заставлять раздвигать ноги, тут же чувствуя и падение, и слабост, и все что угодно, кроме силы, которая сопровождает его всю жизнь. Растворяется в этом, сжимает простыни и смотрит на Мишу, который между его ногами выглядит на своем месте. Привычно. Может сделать самые плохие вещи, но выбирает целовать, пусть и грубо. Не может быть совсем злым, остается человеком даже сейчас, и, наверное, благо, что Шайдоров такой, иначе Малинин довел бы все до насилия и кайф все равно бы получал. Губы на коже ощущаются щекотно и мокро, но горячее дыхание согревает, заставляя член болезненно дергаться, когда Миша слишком близко подбирается к ободу. Мучает, но ничего не делает, та еще мразь, но мразь любимая, от такой что угодно принять можно. Хочет помочь себе рукой, дотронуться, но знает, что нельзя. Только хуже будет, это элемент ебучей игры, которую Илья ненавидит, ему сдерживаться придется столько, сколько Шайдоров прикажет, и это заставляет только беспомощно дышать, громко и протяжно, так, будто стонет или мычит, а может кричать, там все может быть. Сделать кроме этого ничего не может – бедра во власти другого, руки тоже, потому что власть запретов Шайдорова для него как закон. Скребет по постели, но на этом движения заканчивает. Вздрагивает, когда язык касается яиц и не может не протянуть руку для того, чтобы дотронуться до чужой головы. Потому что это пиздец. Миша постоянно говорит, что все пиздец, но пиздец именно то, что происходит сейчас. Зря, наверное, он это сделал. Руку одергивают и выпрямляются, заставляя шумно выдохнуть, потому что без Шайдорова между бедрами мир ощущается пустым. Он почти получил, Миша там был, дотрагивался языком, но засовывать глубже не спешил. Ему бы кричать и умолять, потому что в этом его свобода. Он не должен прыгать, он даже не великий, он просто существует. Для Миши, ради Миши и с помощью Миши. — Что я сказал тебе? — голос злой, раздается сверху и только блеск медали напоминает, что Шайдоров все еще человек. Тот, кто взял золото и обыграл Бога. Илья молчит. Только дышит, тупо улыбаясь. Удар по щеке выходит звучным, но не слишком болезненным. Больше предупреждение, чем наказание, но кайф Малинин все равно получает, потому что бьют с чувством, не боятся ранить и силу прикладывать. Не такую, чтобы убить, но чтобы добить явно. Это грубо. Унизительно, сука, его бьют за лишние движение. Это называется абьюз, Илья где-то читал, но еще это называют кинками и фетишами, которые можно оставлять в постели и не переносить в жизнь, и тогда все будет в порядке. Голова летит вправо, глаза на Шайдорова не поднимая. Видеть его сейчас боится. — Илья? Не поговоришь со мной? Илья не хочет. Ему херово и больно, хочет еще один удар, только на другую щеку, но Миша такой радости ему не даст. — Ты помнишь, что тебе можно делать? — наклоняется, чтобы пальцами взять за подборок и развернуть на себя. Гладит по скулам, чертит линии у него на лице, а Малинин только золото видит, но не чужие руки. — Скажешь? — Ничего, блять? Плюется фразой, чувствуя, как пальцы Шайдорова сжимают подборок. В рот ему тоже плюют. Быстро, пока он произносит фразу, но произносит заторможенно, чтобы слова сформулировать, что и становится ошибкой: вкус чужой слюны во рту ощущается странно. Вообще почти не ощущается, и Илья даже жалеет, что он не противный или мерзкий, его легко сглотнуть и ошалевшими глазами посмотреть на лицо Олимпийского чемпиона. Он будто всю человечность потерял. — А что? — пальцами все еще трет лицо, особенно скулы. — Прикольно, да? А потом целует. Так, что Малинин отключается тут же, руками лезет к спине царапает так глубоко, как сможет, пока есть возможность. Целует Миша свои слюни или его, не знает, но делает он это глубоко и ахуенно. Воздуха ему будто не надо, Илью заставляет задыхаться, и ногтями еще злее по коже проводить, но выбора у него нет. Вот и хорошо. Шайдоров злой. Малинин любит, когда с ним зло. От него отрываются, чтобы хватить ртом воздух и что-то решить в голове. Решение неприятное, судя по взгляду. — Круто, да? Хрипло говорит, Илья от одного голоса кончить готов, он низкий и блядский, сука, да сколько же можно. — Поцелуями сыт не буду. Шайдоров смеется. Легко, больше фыркает, но все же это смех. Наверное. — А чем будешь? — ладонями на плечи Малинина опирается. Малинин надеется, что останутся синяки. — А ты подумай. С огнем играет, но чем скандальнее, тем лучше. Тем более, что Миша тянется к комоду, в который при переезде заботливо была помещена и смазка, и презервативы, которыми никто давно не пользуется, потому что Илье, видите ли, так не нравится и ощущения не те, но он проверяется, правда, ничем не заразит, а Шайдорову будто все равно, но ему вообще на многое в жизни все равно, так что Малинин просто рад тому, что имеет. — А языком не хочешь, — тоже зря сказал. Но побесить хочется, пока может. Пальцы – это классика, это знакомо и привычно, ну вот нахуя так сейчас делать. — А ты заслужил? — снова восседает на чужих ногах, которые снова раздвинуты и даже без приказа, и спина выгибается, когда рука спускается к бедрам. — Не-а. Ничего не заслужил. Отвечать нет ни смысла, ни возможности, потому что пальца в него погружается сразу два, без предупреждения или малейшего сигнала взглядом, и ноги сами сгибаются, колени сталкивается с чужим торсом, может, его за это тоже ударят, и будет еще лучше. Пальцы у Миши тонкие, красивые и длинные, для целей совать их во всякие непонятные места подходят идеально, Малинин вскрикивает, потому что это и красиво, и правда хочется, и Шайдорова развлекать своими звуками надо, чтобы пальцы дальше шли, а не только раздражали без глубокого погружения. Только Миша мучает, потому что Илья именно этого добивался, и мучает хорошо, красиво, смотрит Малинину в лицо, а тот не может отвести взгляд, потому что золото Шайдорову подходит до ужаса, блестит вместе с брекетами и кричит, что это его место, заслуженное и выстраданное, что Мишу теперь бояться надо, смотреть как на равного, соревноваться с ним каждый раз, и даже проигрывать, если не повезет. Малинин не проиграет – не теперь. Больше никогда такого не допустит. Оставляет Шайдорову только победу в личных отношениях, можно его заставлять стонать и жмурится, прокусывать губы до крови, но это Илья делает специально, чтобы красок добавить и больнее было, но все же пальцы, входящие внутрь, пусть и смазанные, ощущаются не слишком приятно. Малинин не нежный – ему большего не надо. Он терпит и молится, чтобы было еще хуже. С ним так и поступают – раздвигают пальцы, заставляя ноги разойтись в стороны еще больше, а руку ударять по простыням, чтобы не двигать бедрами, хотя можно двинуться и получить еще один удар, было бы прекрасно, но Илья не хочет ничего решать сейчас. Это его судьбу решают, а не он вершит чью-то. Под тяжелое дыхание чувствует, что внутри слишком много и даже как-то тяжело, он готовности никакой не чувствует, потому что сухо, и просто какой-то пиздец, да такой, что дрожь по всему телу проходит. Илья за нее цепляется, мысли еще больше себе путает и рот открывает, переставая сопротивляться. Так легче. Так, сука, заслужено. Он умереть хочет от того, что третий палец получает внутрь и, не будучи готовым к этому, в который раз дергается. Слишком быстро все идет, даже отследить не успевает, но дышать трудно становится. До одури, правда. Шайдоров противный, все еще в одежде и смотрит в лицо, взгляда не отводя. Это Малинин мечется, вертит головой и все делает, чтобы время быстрее шло, а Миша наоборот тянет, медлит и пальцы внутри сжимает, чтобы Илья совсем с ума сошел. Ему только дрочить сейчас начать не хватает для полной картины, вот прям сейчас штаны стянуть и схватить стоящий член, чтобы Малинина до края довести. Ему-то себя даже тронуть нельзя, руки будто к кровати привязаны, хотя на самом деле свободны – только свобода у него относительная, строится на Мише и Мишиных решениях. Хуевая свобода, но желанная. Его не спрашивают, когда руку почти вынимают, а потом погружают вновь. И глубже, чем когда-то либо: тут уже правда больно, искренне и без притворств, Шайдоров ему пряди со лба убирает и гладит, но легче не становится. Можно закричать, ударить, да хотя бы что-то сделать, но не может ничего. Это просто на в его власти. Чувствует то ли слезы, то если пот на щеках, и все равно это ужасно. И ужасно больно, и ужасно стыдно, что рука, лезущая в волосы ощущается незаслуженным спасением и чувствует он столько больше от неуместной нежности в порыве грубости, чем наоборот. Его разрывают, но живым оставляют, потому что другая рука благое дело творит. Та рука, три пальца которой задевают стенки отросшими ногтями явно его убить нацелена. Он не может, правда. Хочется больше, может поцелуя или доброго слова, хотя бы чего-то, но мучить его только продолжают. Даже рука, дарующая спасение, теперь на его шее, а потом на сосках, и это концом ощущается, только не болезненным, а больше обидным. Быть чувствительным он ненавидит. И к людям, и к прикосновениям, его со всего ведет и со всего с ума сойти хочется, а Миша и как человек предел мечтаний, а трогает его точно так же: убийственно. — Ты плачешь? — насмешливо звучит, почти издевательски, будто в преступлении уличает, а не состоянием интересуется. Илья только всхлипывает, потому что это пиздец, и слышать ничего не хочется, тем более не хочется, чтобы Шайдоров его слабость видел. Но его только добивают, и сказать даже слово не выходит. Вообще ничего у него не выходит, хочется только руки в волосах или голоса, который у Миши нежный обычно и любимый, а не грубый, как сейчас. Видимо, правда плачет. Спину выгибает, чтобы совсем не орать, когда Шайдоров четвертый палец к ободу подносит. Не вставляет, просто трет вокруг и кружит, обещая скорую смерть. Илья мог бы умолять. Мог сказать, что ничего не нужно, что лучше прекратить, но Мишу он сам таким сделал. Сам попросил о смерти в чужих руках. — Ну, извини, — и делает только хуже. Это неправильно, наверное, так можно и к проктологу вылетить, но Шайдоров все же углубляет четвертый палец. Малинин теперь уж точно слезы на щеках чувствует, а когда эти слезы чужая рука смахивает и медленно по лицу гладит, начинает плакать больше. Сам не знает какого черта и зачем. Просто по-другому не может. Лучше не вспоминать, что простыни уже мокрые, наверное, и руки у Миши тоже в предэякуляте, потому что он сволочь и сам до такого довел. Он себя сейчас чувствует на просто грязным, а противным. Только кончить ему все равно не дадут, остается терпеть свои пунктики в голове и мечтать сбежать отсюда в душ. Слезы тоже добавляют грязи. Сука, плакать он ненавидит, делает это редко, но метко, и последние годы обязательно в присутствии Шайдорова, что неудивительно. Грязь у него везде: и внутри, и снаружи, и тут только плакать остается, потому что Миша и на Олимпиаде побеждает, и здесь выиграет тоже. Это обидно. Обидно, что ему боль по кайфу, и рассказывать об этом приходится, даже звуча искренне жалко и неправильно. Все равно никто не увидит, что он плачет сейчас, кроме Шайдорова. Всяко лучше, чем при всех на Мире, например, если прокат снова не удастся. — Это пиздец, да? — теперь, видимо, даже ему захотелось раздеться. Удивительно. Мог ведь оставить его так, заставь кончить и рыдать в подушку дальше, была бы прекрасная месть за все, что Илья когда-либо говорил ему. И про свое величие, гениальность, и талант, и много других вещей, на которые Шайдоров морщился. Они оба не идеальны, что ж. Так бывает. Они кусаются, но смиряются друг с другом, лучше все равно никого не будет. — Да…— единственное, что может протянуть Малинин, чувствуя ошеломляющую пустоту внутри. Логично, потому что чтобы снять с тебя одежду, нужно все же две руки, и Илья только смотрит, чувствуя как дрожат ноги. Вот это правда пиздец. Это все пиздец. Если он Бог, то Миша гораздо выше Богов. Он нечто лучшее. На нем остается только медаль – доказательство победы и краха божественности. Он дико красивый, с краснеющим протекающим членом и бешеным блеском в глазах. Илья сжимается скорее инстинктивно, чем осознанно: все будет лучше, чем если его оставят так, бросив на самом важном этапе. — Знаешь, так слишком скучно. — Издеваешься? — он и так выглядит отвратительно. По щекам и так текут слезы и он хочет всего лишь прикосновения, которого, вероятно, хватит, чтобы кончить. Что, блять, еще от него нужно. — Никогда. — ведет рукой по голосу торсу. Дышит Малинин так тяжело, будто пробежал марафон. — Маған сенің ештеңе түсінбегенің ұнайды. Илья проклинает ебучий казахский. Просто ненавидит чувствовать себя идиотом, а с другой стороны, больше всего это любит, но только с Мишей и больше ни с кем. Рука, царапающая ребра, вдруг толкает его в бок. Намек понятен сразу: не мешать чемпиону своим дурацким лицом и перевернуться на живот. А все равно достать Шайдорова хочется. — Что? — Ты знаешь, — тянет слова, будто издеваясь. — Ты все знаешь. Илья качает головой. — Знаешь, — а вот это уже предостережение, мол, если не подчинишься, будет только хуже, а Малинин не знает, куда хуже. И не знает, хочет ли это знать. Для процесса падения поза подходит идеально. Неуклюже переворачивается, задыхаясь и прилипая лицом к подушке. Она тоже влажная: смесь слез и пота, наверное. Опять мерзко. Сука, это все смыть бы и поскорее. Колени тоже противно опираются на постель и кричать хочется больше, чем когда-либо, но рот закрыт тканью – оборачиваться Илья хочет меньше всего в жизни, он такой вид Миши не скоро забыть сможет. Не нужно ему кошмаров. Даже стоять так отвратительно. Будто не уважающий себя самодостаточный человек, а так, мелкая интрижка, которую лучше трахнуть без взгляда в глаза и забыть. Спина и ноги дрожат – Шайдоров ведет по ним пальцами. Локти тоже упирается в простыни, но Малинин знает, что долго на них не удержится, хотя в момент отказа мышц в руках ему будет уже плевать. И на Мишу, и на приличия, и на кошмары. — Вот сразу бы так, — его легко ударяют по спине, видимо, предупреждая о поджидающей опасности. Она приходит с острой болью. Низ живот живота жжет так, будто внутри не член, входящий в смазанную дырку, а раскаленное нечто. Причем растянут он хорошо, даже очень, до скулежа и слез, но Шайдоров трахает его настолько исступленно, что все, произошедшее пару минут назад, забывается. Это обидно. Так сильно обидно, что с ним можно поступить вот так, а Илья примет с готовностью. Обидно, что впивается зубами в ткань подушки, чтобы заглушить крик и изо всех сил напрягает тело, чтобы ноги не подвели, а локти не посыпались на простыни. Стоять надо – падать будет совсем позорно. Не видит и не знает, что Миша вообще делает и что сделать намеревается, просто дрожит, оставляя в голове одну тупую мысль о большом кайфе и ждет своего часа. Руки на бедрах, поддерживающие его и не дающие упасть, тоже ощущаются позорно. Так, будто без чужой помощи Малинин не может даже стоять на четвереньках. Ужасно, все это ужасно, но, сука, как же ахуенно. В голове стирается вообще все: даже мысли о боли. Обо всем. Это больно, внутренности будто рвутся, но Шайдорову доверять можно – Илья и доверяет. Никакого темпа нет, Миша пытается достичь своего освобождения, а не чужого, и это тоже правильно для сегодняшнего дня. Малинин не себе принадлежит, а Шайдорову. И почему-то это больше не пугает. Совсем уж рыдать страшно, но хочется. Скулит, когда член ударяется о простату и больше не отпускает ебучее чувствительное место. Вообще никогда больше не отпустит, по ощущениям. Руки слабнут, и хорошо, что Миша удерживает его, иначе валялся бы уже на простынях и был бы послан нахуй. Он больше всего в жизни хочет кончить, но знает, чувствует, что нельзя. Ни трогать себя, ни кончать, вообще нельзя самому принимать решения. Губы остаются обкусаны в кровь, но это помогает. — Ты большой, слышишь? И это ему Миша говорит. Они оба больные тогда, блять. Ответить ему, очевидно, нечего. Хочется сдохнуть и ничего более. Желательно, даже принципиально, на руках у Шайдорова. И здесь случается, наверное, лучшее, а может худшее, событие в его жизни. Миша замедляется, отпуская его бедра и Илье стоит неимоверных усилий удержать себя самому. Это дичь, если честно. И член, который покоится внутри, но не двигается – дичь тоже. Он так не может больше. Шевелит бедрами, чтобы самому получить хотя бы немного трения, когда слышит голос. Нежный. Слишком нежный. — Ты же этого хотел, да? Очевидно, хотел. Очевидно, поэтому и плачет. Ему по волосам даже проводят рукой, и это заставляет поверить в Мишиного Бога, пусть и на секунду. — Ты заслужил, правда. Заслужил, чтобы золотая медаль, у которой крепление и так очень хрупкое, Алиса проверяла и получила кусок металла отдельно от ленты, была повешена Илье на шею. Точнее не совсем повешена, на шее и у Малинина только лента, которая от холода заставляет дрожать еще больше. Только было горячо, а уже холодно. Пиздец. И еще раз Пиздец. Медаль в руках у Шайдорова, так же как и другая часть ткани, чтобы затянуть ее вокруг шеи можно было как можно сильнее. И вот только тогда это становится по-настоящему пиздецом. — Нравится? Илья еле держится на локтях, которые предательски дрожат еще больше, в заднице чертов член, который тоже заставляет дрожать, а рыдать хочется дичайше, причем в голос и громко. А еще лента от золотой Олимпийской медали на шее, за которую тянет настоящий обладатель этой медали. Так тянет, чтобы воздуха в легких не осталось. — Ты же думал, что заслужил золото, да? Скажи мне? Нравится? Малинин не может дышать. Вообще. Чертова лента тугая, ему страшно, блять, что его задушат насмерть, но с другой стороны, это же блядское искусство. Он умрет от того, чего больше всего в своей жизни желал. Он провалился на Олимпиаде, потому что желал слишком сильно. Он мразь, ревнивец и нарцисс, потому что слишком сильно хочет того, чего не достигал еще ни один человек в мире. Это его золото. Все в мире, даже родители, скажут, что это его золото. Он прыгает четверной аксель. Он, мать его, гений. Он лучший в мире. Это ебанный бред и плохой сон в бреду, потому что Шайдоров никогда не должен был выиграть. А потом его же душат этой медалью, завоеванной Мишей, но не им. Так душат, что жить больше не хочется. Хочется только поклоняться ее обладателю и никогда, вообще никогда в жизни, ничего больше не хотеть. — Ты это заслужил. Слышит сверху, когда паника подступает к мозгу: он задохнется. Странно, что такому заботливому Шайдорову плевать, что он умрет. А потом Миша двигает бедрами, еще пару раз ударяет членом по простате, натягивая ленту, и Илья кричит. Громко, потому что рот больше не в простынях и потому что больше ничего не выдержит. Никогда больше ничего не выдержит. Вообще. В глаза белизна, которая искрами бьет в мозг, и он сам не замечает, как кашляет, пытаясь набрать в легкие воздух. Кажется, что с кашлем уходит душа, и весь его талант тоже. Ему даруют возможность жить – он кончает первым, чувствуя, как падает на постель. Ни локтей, ни коленей больше не существует: есть только непрекращающейся кашель, прекратить который невозможно, как бы ни хотелось. Только боль и кашель. Боль внутри, когда в раздраженную плоть толкаются еще, а потом еще, делая любое движение болезненным. Лента больше не тянет шею, но все еще на ней чувствуется. Символ того, кто на самом деле лучший. Кто на самом деле стал Олимпийским чемпионом. Когда Миша кончает, очевидно, в него, голову приходится закрыть руками. Плакать, закрываясь от обладателя золота, потому что все это – слишком. Потому что его убили и не собираются воскрешать, потому что не заслужил, золото ведь не у него. Это страшно. Страшно, что думал, будто Шайдоров правда может не остановиться и убить его, сделав простой жертвой на своем пути к величию, чтобы украсть у Ильи божественные лавры. Как же, сука, страшно. И больно, потому что выходит из него Миша не слишком аккуратно, но быстро, что странно. Для большего ужаса надо было мучать Малинина еще пару минут, добивая уставшее тело и доводя его до полноценной истерики. Илья, наверное, так бы и хотел: чтобы добили окончательно и выкинули, заблокировав номер. Но Шайдоров не такой. Он не завистник, по большей части, не ревнивец и даже не мразь – он человечнее всех, кого когда-либо встречал Малинин. И любит его больше всех в мире, вероятно. — Илюш? — голос уставший, севший, но больше не грубый. Никогда больше не грубый. Ткани на шее он совсем не ощущает, вероятно, сняли и кинули на кровать, чтобы притворяться хорошим партнером было легче. — Ты слышишь? Он не хочет слышать. Хочет рыдать дальше, потому что дрожью бьет нещадно и руки болят дичайше, во рту сухо и очень, очень, почему-то одиноко. Переворачивать его на спину Мише приходится самому – зрелище не из приятных, очевидно. Руки от лица ему тоже отнимает Шайдоров, хватая запястья и смотря в заплаканные глаза. Ноги он собирает вместе, пытаясь закрыться, не только от Миши, а просто от всего. — Все нормально, ладно? — говорит медленно. Так четко, как никогда. Или Илье кажется. — Я ничего больше не сделаю, хорошо? — он не верит. Не верит ничему. — Скажешь что-нибудь? Да пошел он нахуй. И он, и ебанная Олимпиада. — Да пошел ты, — даже произносит вслух. Тратит все силы на это, и их не останется даже на то, чтобы плакать. Миша смотрит так, будто ему жаль. Тоже страшно, и тоже больно. Целует так нежно, как никогда раньше, а главное – неуместно целомудренно для того, что они устроили. Руки не сжимают запястья, но просто держат, возвращая Малинину полную свободу действий. Губы тоже действуют, предлагая себя, но не настаивая. Ответить на поцелуй Илья не может, но не противится, когда после передышки губы Миши снова оказываются на его губах. Так даже хорошо. Не спокойно, все еще больно, но хорошо. Может, это искупление. Может, он наконец-то пал настолько низко, что дальше дорога только ввысь. Туда, где вторая Олимпиада, победа на Мире и больше никаких боготворящих его масс. Если бы. Глаза снова щиплет. — Все хорошо, ладно, — Миша шепчет в губы. — Правда. Целует в лоб, будто извиняясь. Малинин никогда в жизни не хочет опускать его, правда, на даже на ебанные две недели не хочет. — Знаю, — это все, что Илья может ему дать, но этого достаточно. Миша вроде бы успокаивается, опускает голову на его плечо и целует фиолетовые следы на нем. Пальцы Малинина зарываются ему в волосы, чтобы заземлить себя окончательно. Дышать, оказывается, очень сложная задача. И быть Богом тоже. — Это пиздец, да? Шайдоров вздрагивает. — Ага. — Но было круто. Миша аж целовать плечо перестает. — Правда? — ждет приговора, очевидно. Никакой власти больше нет, да и не было – Илья дал на время и тут же забрал. — Да, идиот, я же тебе сам предложил. Ебанная медаль валяется на полу, и Малинин отводит взгляд, чтобы больше ее не видеть. Желательно, никогда в жизни. Ему надо в душ и смыть с себя весь этот кошмар, но сейчас случай исключительный: еще две минуты можно потерпеть. **** — Еще раз. Я сам это предложил, — мокрые после душа, куда пошли все же раздельно, они сидят на кухне и неловко жмутся, потому что обсуждать этот сюр – тупо и будто бы бесполезно. Хотя Мише это нужно, чтобы восстановить моральный портрет. Илья не сильно против. — Но это все еще пиздец, и… — И тебе понравилось, Миш. Мне тоже, так что все хорошо. Шайдоров смотрит недоверчиво. Они заказали доставку еды, а потом закажут ему такси в аэропорт. А потом увидятся только на Мире, и слава Богу. Миша успеет замолить грехи перед очередной сессией извращений. — Это все еще не очень нормально, — будто грехи свои отмыть пытается. Жаль, не выйдет, не в обществе Малинина уж точно. Тот только вздыхает, довольный жизнью и немного сонный. — Окей, еще раз. То, что я люблю, когда меня бьют, душат, делают больно или что похуже в сексе – это мое желание исключительно в сексе и только в нем,— будто малолетке азбуку объясняет. — И это не значит, чтобы я допущу такое обращение со мной в жизни, понял? Я себя люблю и уважаю, это просто мой способ снять стресс. Все. Мне круто, тебе тоже круто, даже не скрывай, поэтому мы такое и делаем. Ничего более, это можно воспринимать как игру. Ясно? И правда, ясно. За окном хорошая погода, светит солнце и почти нет снега. Вернется Миша в холод Астаны, но он будет куда роднее чертовой Вирджинии – дома все же лучше. А еще ему правда нравится эта хуйня. Нравится, когда контроль только у него, а Илья затыкается, подчиняясь чемпионской воле. Наверное, они оба неправильные.