Рубанов не знает, какой у Славы Бог. Не такой, что на картинках или в заповедях, и не такой как у Достоевского, потому что он классику все-таки читал: оставался в кабинете на ночь, ложился на диван и пролистывал страницы четыре, пока не вырубался, чтобы проснуться через три часа. — Бог — мне друг, слышишь? Тебе тоже, если ты захочешь. Так, вроде, Слава говорил.

Никто бы не вспомнил, наверное, кроме Пенелопы, и это ранит сильнее всего, если честно — всем, кроме неродной дочери Макса, до него нет больше дела. Он знает, что ребенку никогда не ответят, куда делся дядя Ландо и почему его больше нет в составе семьи, изломанной и неправильной, но семьи же все-таки.

Илья дрочить вообще может на все что угодно, и на боль, и на проигрыш, и даже на победу, так что неудивительно, что он течет, и Миша сказал бы, что как сука, но не станет, потому что он мальчик приличный и у него уважение хотя бы к себе есть, потому что все сказанное тобой тебя отражает, а Шайдоров не хочет быть извращенцем с поехавшими гранями дозволенного. Так что не произносит, но думает.

Чувствует определенную потребность разодрать руки Макса тоже. Прокусить ему шею до крови, оставить маленький след, потом исцарапать спину ногтями до белых полос.

Ландо наблюдает, гонит по трассе и занят мыслями об убийстве Йоса Ферстаппена. Макс никому не доверяет, достает ножи и перепроверяет замок на двери. Александра уверена в двух вещах: во-первых, они трахаются. Во-вторых, закончат оба очень плохо. И вообще, Норрис приносит неудачу.