More than a match

«Железо острит железо, и человек заостряет лице друга своего».

Книга Притчей Соломоновых, глава 27, стих 17

Когда Киван вошёл в фехтовальный зал, Тайвин уже был там. Его брат стоял в центре комнаты и просматривал отчёты с тем самым выражением, которое большинство мужчин приберегают для казней. Это было сосредоточенное недовольство правителя, который использует утро как отличную возможность навести дисциплину в королевстве ещё до завтрака. Естественно, Тайвин был многозадачен. Простые смертные разминались перед спаррингом. Но у Тайвина всегда была раздражающая способность вести военные кампании и обычную жизнь одновременно, словно просмотр диспозиции войск и подготовка к фехтованию требовали не больше усилий, чем выбор между вином и водой. И, к сожалению, выглядел он при этом возмутительно хорошо. Сегодня Тайвин выбрал чёрное. Чёрный цвет делал золото в его волосах ярче, а зелень глаз — холоднее. Кожаный дублет сидел на нём идеально, подчёркивая плечи и грудь, каждая пряжка была именно там, где ей полагалось быть, каждый шов безупречен. Тёмные бриджи для верховой езды исчезали в высоких кожаных сапогах, отполированных до зеркального блеска и отбрасывающих холодные вспышки факельного света при каждом движении. Чёрные перчатки обтягивали руки словно вторая кожа, а кое-где под тёмной тканью сдержанно поблёскивал металл. Это был тот самый суровый, хищный шик, который только Дом Ланнистеров мог производить без тени иронии. Тайвин Ланнистер никогда не одевался богато просто ради демонстрации богатства. Одежду он умело использовал как любой другой рычаг в своём распоряжении, чтобы укрепить власть и оказывать давление, когда в этом возникала необходимость. Киван на мгновение остановился и с искренним раздражением подумал, что его старший брат каким-то образом начал стареть в обратную сторону. Это было глубоко оскорбительно. Сам Киван, напротив, выглядел как человек, который по ошибке принял Харренхол за оздоровительный курорт. Ещё влажные после бани волосы были небрежно зачёсаны назад, вокруг шеи свободно висело белое полотенце. Ему это было действительно необходимо после лесоповала, куда так милостиво отправил его дорогой брат. После нескольких дней, проведённых среди замерзающих дровосеков, ледяных рек и такого количества падающих брёвен, которого хватило бы на строительство второй Стены, он намеревался наслаждаться теплом так долго, сколько боги позволят. Впервые за многие месяцы он выглядел по-настоящему отдохнувшим. Тайвин вскинул на него быстрый взгляд. — Ты что в отпуске? — немедленно рявкнул он. — Я восстанавливаюсь, — с достоинством оскорблённого человека ответил Киван, — после твоей последней попытки убить меня посредством лесозаготовок. — Это было управленческое поручение, — сказал Тайвин, не отрываясь от отчёта. — Я не просил тебя лично лезть на деревья. Просто проследить, чтобы другие делали это эффективно. — «Просто», — скептически фыркнул Киван. — Ты говоришь это так цивилизованно. — Это было всего на пять дней, и ты всё равно выжил. — Пять очень запоминающихся дней. Тайвин отмахнулся, как обычно отмахивался от петиций с прошениями и страданий Кивана. — Раз у тебя ещё хватает сил жаловаться, значит, хватит и на фехтование. Он указал на тренировочные мечи, лежавшие на стойке. — Нет, — Киван посмотрел на них с тихим подозрением. — Я забрёл сюда по ошибке, чтобы полюбоваться твоей тиранией с безопасного расстояния, а не участвовать в ней. Тайвин взял один из тренировочных мечей и проверил его вес. — Это пойдёт тебе на пользу. — Я слишком стар для такого рода страданий. Тайвин выглядел по-настоящему оскорблённым этим заявлением. — Тебе сорок шесть. Киван полностью проигнорировал тон и с неторопливым безразличием направился к скамьям. — Да, — серьёзно ответил Киван, осторожно опускаясь на скамью с таким видом будто ему уже стукнуло девяносто, — и эта война заставила меня прожить все эти годы одновременно. — Ты не настолько стар, — сказал Тайвин с той особенной твёрдостью человека, который пытается убедить скорее себя, чем брата. — Я пять дней руководил дровосеками. Мне теперь как минимум семьдесят. Тайвин раздраженно вздохнул и вернулся к отчётам. Киван ещё мгновение изучал его, затем медленно моргнул. — Ну, — произнёс он наконец. — Это тревожно. Тайвин не поднял глаз. — Что именно? — Ты. Это привлекло его внимание. Киван слегка откинулся назад, разглядывая брата с клиническим интересом мейстера, обнаружившего неожиданные признаки жизни в трупе. Перемена была тонкой, но, однажды увидев, её невозможно было не заметить. Тайвин выглядел… моложе. Не физически, морщины остались, седина на висках осталась, но что-то под поверхностью изменилось. Его глаза стали ярче, в них появилось больше света, чем за многие годы. Неумолимая железная напряжённость, которая год за годом всё глубже въедалась в него после смерти Джоанны, больше не казалась так крепко приваренной к его осанке. Даже суровая линия рта выглядела менее застывшей, словно какая-то давно уснувшая часть его неохотно вспомнила, что этим ртом можно еще и улыбаться. — Серьёзно, — медленно протянул Киван. — Что именно ты делаешь? Лицо Тайвина мгновенно потемнело. — Прошу прощения? — Я бы тоже хотел узнать этот метод, — задумчиво продолжал Киван. — Ты купаешься в диком огне? Спишь вверх ногами, как летучая мышь? Приносишь в жертву крестьян злобным богам? Каждое утро пьёшь кровь молодых девственниц? — Заткнись, — прошипел Тайвин. Температура в зале, казалось, упала на несколько градусов. Киван, будучи младшим братом и, следовательно, уже обречённым от рождения, продолжил: — Значит, это не просто утренняя тренировка. Это встреча, — он подозрительно прищурился. — Кого ты ждёшь? — Я никого не жду. Ответ прозвучал слишком быстро. Бровь Кивана взлетела вверх. Тайвин напрягся. — Сира Освальда Крейна. Киван нахмурился. — Крейна? — Да. — У меня сложилось впечатление, что мастера над оружием обычно приходят раньше лорда, которого собираются тренировать. Он заметил, как на челюсти брата один раз дёрнулся маленький мускул. Как и Тайвин, Киван знал Освальда Крейна тридцать лет. За тридцать лет старый мастер над оружием всегда приходил раньше всех. Пунктуальность была практически одним из органов его тела. Но Тайвин выбрал именно эту ложь, и Киван не видел причины спасать его от неё. Он провёл пять дней, замерзая на лесоповале, только чтобы не раздражать брата ещё сильнее. Теперь Тайвин мог пострадать пятнадцать минут в ответ. — Значит, Крейн опаздывает? — Похоже на то. — Для него это крайне необычно. — Бывает. — Правда? Какое несчастье, — Киван слабо улыбнулся. — Если сир Освальд внезапно приобрёл привычку приходить после тебя, то, возможно, и я тоже могу начать спать подольше. — Я бы не советовал. — Нет? — Ты — не сир Освальд. — Нет, — согласился Киван. — Он значительно пунктуальнее. Пальцы Тайвина один раз нетерпеливо постучали по столу. Киван улыбнулся. Не потому, что знал ответ, а потому, что Тайвин явно не хотел, чтобы он задавал этот вопрос. — Я могу остаться, — любезно предложил Киван. — Составить тебе компанию, пока он не придёт. — В этом нет необходимости. — Я настаиваю. — Я бы не хотел прерывать твоё утро. — Ты его не прерываешь. — Нет? — Нет. У меня абсолютно нет других дел. — Я уверен, что смогу это исправить. Тайвин отложил отчёты в сторону. — Квартирмейстеру всё ещё требуется инспекция восточных зернохранилищ. Инженеры ждут одобрения ремонта моста у Божьего Ока. Гроссбухи поставок с южных складов ещё не сверены, и кому-то следует выяснить, почему вчерашний обоз с мукой, похоже, исчез. Киван терпеливо слушал, как брат щедро продолжает перечислять бесконечные способы наиболее эффективно испортить ему день. — Конюхи подали просьбы относительно распределения запасных лошадей. Оружейники ждут разрешения на дополнительную поставку железа из Девичьего Пруда. Последнее письмо лорда Леффорда требует ответа до полудня. Тайвин обвёл выразительным взглядом фехтовальный зал. — Как видишь, недостатка в делах, требующих твоего немедленного внимания, нет. Киван задумчиво посмотрел на него. — Я только что вернулся. — Можешь уехать снова. Киван удобно откинулся назад. — Я лучше подожду с тобой. Впервые за утро у Тайвина дёрнулось левое веко. Едва заметно, большинство людей на это никогда бы не обратили внимания. Киван обратил. Он потратил целую жизнь, чтобы научиться распознавать самые ранние признаки приближающегося раздражения брата. Они были тонкими. Пульс, один раз стукнувший у виска. Ответы короче, голос тише. Опасная неподвижность, которая на него опускалась. Что-то определённо происходило. — Ты, — произнёс Тайвин наконец, — очень близок к тому, чтобы тебя снова отправили в лес. В этот самый момент, прежде чем Киван успел ответить, двери в зал распахнулись. Тайвин немедленно отвернулся от Кивана на звук. В зал вошла его чашница с валирийским клинком в руках. Киван тихо присвистнул. Один только фехтовальный наряд стоил больше, чем некоторые рыцари зарабатывали за всю жизнь. Белая кожа, мягкая, как сливки, была скроена так идеально, что следовала за каждым движением, не стесняя его. Работа была точно ланниспортской, от главного мастера, разорительно дорогая, такого рода вещь, которую заказывают люди, считающие умеренность недостатком характера. Серебряная нить вышивала текучие узоры вдоль швов — почти незаметные, пока на них не падал свет, тогда они мерцали, словно иней. Взгляд Кивана остановился на груди девушки. Там, над левой грудью, кто-то пришил рубин размером с грецкий орех, вырезанный в форме сердца. Вокруг него десятки крошечных гранатов образовывали концентрические круги, расшитые тонкой золотой нитью, которая расходилась лучами, словно вокруг заходящего солнца. При каждом движении под факельным светом вспыхивал красный огонь. Это было не украшение. Это было заявление. Дом Ланнистеров многие вещи делал тихо и незаметно, но это никогда не относилось к ювелирным изделиям. Киван медленно перевёл взгляд от украшенного сердца на брата. Потом обратно на девушку. Бедное дитя явно пришло в ожидании публичного унижения. Вместо этого она нашла очень внимательно её рассматривающих двух взрослых мужчин. Она стояла слишком прямо, пальцы крепче сжимали рукоять меча под их пристальными взглядами, серые глаза сузились в превентивной враждебности. Что, к сожалению для достоинства Тайвина, делало её только красивее. Киван ещё раз намеренно медленно оглядел наряд. — Что ж, — мягко сказал он, — я полагаю, это самая дорого выглядящая чашница во всех Семи Королевствах. Тайвин даже не взглянул на него. Он буквально пожирал девчонку глазами. — Я её повысил. Он произнёс это медленно, задумчиво поворачивая в воздухе одну затянутую в перчатку руку, словно правильные слова могли спуститься с потолка, если он подождёт достаточно долго. — До Почётной Чашницы. Слова «почётная чашница» он произнёс с торжественным уважением человека, объявляющего королевский титул, даже слегка склонив голову в её сторону, словно она была какой-то высокородной леди исключительного ранга. Девчонка немедленно фыркнула. — Это не настоящее звание. — Теперь настоящее. Она закатила глаза и провела рукой по белой коже жакета. — Боги. Я выгляжу в этом как чёртов Ланнистер. Тайвин смотрел на неё с таким спокойным, непоколебимым вниманием, что Киван тут же почувствовал приближение бури. — Ты выглядишь красиво, — тихо сказал он. Меч выпал из её рук и ударился о каменный пол с катастрофическим лязгом. Ох. Это было великолепно. Она мгновенно залилась краской и так отчаянно попыталась притвориться, что ничего не произошло, что всё стало бесконечно хуже. Румянец залил её щёки, взгляд заметался куда угодно, только не на Тайвина, она слишком быстро наклонилась, чтобы поднять упавшее оружие. Очаровательно. — М-да, — протянул другой голос, — вот это выдающийся уровень мастерства. Сир Освальд Крейн прибыл как раз вовремя. — Поединок ещё даже не начался, — сухо продолжил он, — а противник уже обезоружен. Киван едва не поперхнулся смехом под ледяным взглядом, который Тайвин метнул в них обоих, и шагнул вперёд, чтобы пожать руку Крейну в приветствии. — А вот и он. — Сир Освальд Крейн, — любезно улыбнулся Киван. — Как всегда, печально знаменитый своей пунктуальностью. Крейн выглядел по-настоящему озадаченным. — …Что? — Неважно. Киван бросил многозначительный взгляд на брата, потом на девчонку, потом снова на брата. Крейн проследил последовательность. Его взгляд задержался на рубине над сердцем девушки. Понимание пришло почти пугающе быстро. Двое мужчин обменялись тем самым взглядом, которым уважаемым дворянам никогда не следует обмениваться на публике. — У меня такое чувство, — сказал Киван с безупречной вежливостью, — что у этой юной особы под твоим руководством будет поистине потрясающая карьера. Это наконец-то заработало ему взгляд, обещавший ещё несколько административных поручений, связанных с замёрзшими реками и лесами. Киван принял свою участь стоически. — Вот только давай без осуждения, — хмуро процедил Тайвин. Киван мирно поднял обе руки. Тайвин повернулся к девчонке, прежде чем их разговор успел деградировать дальше. — En garde. Она немедленно подняла меч, и судя по выражению её лица после всех их замечаний, она теперь намеревалась убить лорда Тайвина Ланнистера лично. Киван с видимым удовлетворением устроился на скамье рядом с Крейном. Вот это — вот это было развлечение. Девчонка сражалась агрессивно, вся скорость и раздражение, нанося резкие, злые выпады, которые заставили даже Тайвина отступить на несколько шагов, прежде чем он снова взял обмен ударами под контроль. Киван смотрел ещё минуту, прежде чем движение у дальнего стола привлекло его внимание. Там, рядом с подносом, на котором стояли графины и кубки, неуверенно переминалась молодая рыжеволосая служанка. Киван едва не рассмеялся в кулак. Ну конечно. Пока Почётная Чашница лично фехтует с лордом Тайвином Ланнистером, кто-то всё-таки должен выполнять реальные обязанности чашницы. И замена была очень даже в его вкусе. Девушка обладала тем здоровым, потрясающим видом красоты, который словно специально создавался для того, чтобы носить переполненные кружки через шумные пиршественные залы, пока целые деревни влюбляются в неё с первого взгляда. Густые медные локоны тяжёлыми волнами падали почти до талии, выбиваясь из всех шпилек, призванных их удержать. Её корсаж героически шнуровался вокруг фигуры, созданной богами с щедрым энтузиазмом — мягкие полные груди угрожали открытым бунтом против корсета, сильные бёдра под многослойными юбками, щёки, раскрасневшиеся от бега по замковым коридорам с подносами в обеих руках. Молоко и эль. Настоящая красавица из Речных земель. Она неуверенно поглядывала в сторону Кивана, явно размышляя, квалифицируется ли добровольное приближение к лорду Ланнистеру как храбрость или самоубийство. Киван слабо улыбнулся и поманил её двумя пальцами. — Иди сюда, милая. Спаси старика от военного краха. Девушка моргнула. — М’лорд? — Мои плечи, — трагично вздохнул Киван. — Эта война полностью их уничтожила.

***

Арья выскользнула из своих покоев, молча молясь Старым Богам. Сделайте меня невидимой. Всего на пять минут. Пожалуйста. Фехтовальный жакет был нелепым. Тайвин одел её как королеву или, по крайней мере, как кого-то, кто стоит гораздо выше простой чашницы. Ох, ублюдок. Он прекрасно знал, что делает. Весь Харренхол по-прежнему считал её всего лишь чашницей лорда, а она теперь расхаживала так, будто ей место в шелках и драгоценных камнях. Арья чувствовала себя жутко смущённой и выставленной напоказ. Первые триста ярдов казалось, что Старые Боги её услышали. Коридоры были благословенно пусты. А потом она свернула за угол и замерла. Гора надвигался на неё, как ходячая осадная башня. Арья крутанулась на пятках так резко, что едва не споткнулась о собственные сапоги, и метнулась вниз по ближайшей лестнице на первый этаж. Отлично. Теперь она оказалась в коридоре, который вёл прямиком к кухням. Естественно, она едва успела пройти десять шагов, когда чуть не врезалась в Джендри и Пирожка, тащивших тяжёлые пыльные мешки. Мешок выскользнул из заметно похудевших за эти недели рук Пирожка и с глухим стуком упал на пол. Пирожок мгновенно хлопнул обеими ладонями себе по глазам. — Я этого не видел! — заявил он мертвенно-серьёзным голосом, будто читал священное писание. Джендри просто таращился на неё круглыми глазами, слегка приоткрыв рот. — Доброе утро, — сухо сказала Арья, щёки горели алым, как мак в полном цвету, и прошла мимо них с максимально возможным достоинством. На этом её мучения не закончились. За следующим поворотом навстречу ей шла целая стая прачек. В тот момент, когда они увидели её, их болтовня мгновенно стихла. Каждая из них уставилась на неё открыто, бесстыдно, будто у Арьи внезапно выросла вторая голова. Арья держала подбородок высоко и ускорила шаг. Как только она прошла мимо, они тут же загудели словно растревоженный пчелиный рой. За её спиной тут же раздался шёпот и хихиканье. Это было хуже пытки. Как она могла забыть, что Старые Боги — жестокие ублюдки, которые требуют кровавой жертвы за любую мелкую услугу? С каждым шагом к фехтовальному залу желание убить Тайвина Ланнистера становилось всё слаще и сильнее. Она собиралась медленно задушить его голыми руками. — Девочка сегодня выглядит… нарядно, — тихо промурлыкал за её спиной гладкий, знакомый голос. Арье даже не нужно было оборачиваться. Якен Хгар зашагал с ней нога в ногу, двигаясь со своей обычной текучей грацией. На его лице играла улыбка, она медленно и коварно изгибала губы, казалось что ему только что рассказали самую лучшую тайну в мире. — Почему такая красивая девочка сегодня такая злая? — спросил он, склонив голову набок. — Я собираюсь убить этого самодовольного ублюдка собственными руками, — прорычала Арья. Улыбка Якена стала ещё шире, такая приятная и такая пугающая одновременно. — У девочки всё ещё есть третье имя. Назови его, и человек сделает это за неё. Быстро и чисто. — Нет, — отрезала она. — Я не хочу быстро и чисто. Я хочу зарезать его, я хочу медленно утопить его в кровавой ванне. Ничто меня теперь не остановит. Якен тихо хмыкнул и посмотрел на неё с отеческой гордостью во взгляде. Они уже почти подошли к дверям фехтовального зала. — Как ты думаешь, что произойдет, — легко спросил он, — когда неостановимая сила встретит несдвигаемый объект? Арья на полсекунды замерла, почесала нос в задумчивости и пожала плечами. — Понятия не имею. Наверное, ничего. Никакого прогресса. Улыбка Якена стала ещё глубже, золотые глаза блеснули весельем. — Ну давай посмотрим. Арья отвернулась от него, не сказав больше ни слова, толкнула дверь фехтовального зала и вошла внутрь. Первое, что она увидела — была Мара, она стояла у дальней стены с кувшином воды в руках как настоящая, грациозная чашница. Что ж, подумала Арья, стиснув челюсти, теперь ты точно труп.

***

Для сегодняшнего урока Тайвин совершенно сознательно заменил Тильду на Мару. Вчерашняя вспышка оказалась… неожиданно поучительной. Девчонка довела себя до великолепного приступа ревности из-за служанки. Не потому, что Мара угрожала её месту рядом с ним, а потому, что она каким-то образом убедила себя, будто он может счесть рыжеволосую девушку достаточно привлекательной, чтобы забыться. Девчонка с тем же успехом могла бы приревновать его к собаке, которая вечно вертится под ногами. Эта мысль всё ещё забавляла его. Она забавляла его вчера. Она забавляла его сейчас. Из всех абсурдных выводов, к которым она могла прийти, этот ему в голову никогда бы не пришел. Он не видел причины исправлять её заблуждение. На данный момент её ревность послужила его интересам на удивление хорошо. Честно говоря, Тайвин не ожидал, что удача улыбнётся ему так щедро. Он готовился к ещё одной неделе споров. Вместо этого вечер закончился тем, что девчонка оказалась в его объятиях, все условия приняты, все битвы отложены ещё до того, как они по-настоящему начались. Тайвин был слишком опытен, чтобы принимать временное перемирие за победу. У девчонки был невероятный талант находить всё новые причины ему перечить. Он давал её послушанию три дня, неделю — если боги вдруг прониклись особой симпатией к Дому Ланнистеров. И всё же мысль о том, что она намерена попытаться, что она честно постарается овладеть собой, а не миром вокруг, наполняла его теплом, которое он с трудом мог себе объяснить. Его маленькая послушная девочка... Он снова вспомнил вчерашнюю сцену ревности. То, как вся эта яростная гордость наконец рухнула в его объятия. Он помнил вес её тела, прижатого к нему, маленького и дрожащего. Как отчаянно она вцепилась в него, ещё даже не осознав, что делает, пальцы впились ему в плечи, тело плотно прижалось к нему, словно она хотела заползти ему под кожу. Жар её дыхания у него на шее. Он хотел притянуть её к себе ещё сильнее, чтобы она не смогла не почувствовать твёрдую выпуклость его возбуждения, которая настойчиво уперлась бы ей в живот. Он хотел, чтобы она это тоже ощутила. Чтобы поняла, что именно она с ним делает. Как её дерзость, её огонь, её нелепая ревность доводят его до безумия голодом, которого он не испытывал уже много лет. В тот момент он хотел только одного: посадить её на стол и сорвать с неё, наконец, эти ужасные мальчишеские обноски. В своём воображении он видел это предельно ясно: девчонка сидит на краю стола, красная от смущения и возбуждения, ноги широко разведены. Он стоит между её бёдер и медленно разматывает полосы ткани, которыми она постоянно перетягивала грудь. Слой за слоем, пока наконец не обнажит её — маленькие, идеальные, девичьи груди, поднимающиеся и опускающиеся в такт учащённому дыханию. Он возьмёт один затвердевший сосок в рот, будет сосать и лизать его, пока она не начнёт задыхаться и выгибаться ему навстречу, потом второй, а его рука скользнёт ей между ног и обнаружит, что она уже течёт для него. А потом он возьмёт её прямо там — глубоко, медленно, он полностью овладеет ею, так чтобы единственное имя, которое она сможет вспомнить, было его. Видение будоражило ему кровь, его голод граничил с одержимостью. Ему хотелось ещё одной вспышки ревности от неё. Хотелось, чтобы она снова была яростной, дрожащей и прижатой к нему, точно так же, как вчера. Он хотел держать её. Он хотел сломать её. Он хотел, наконец, получить её. Что, естественно, делало сегодняшний маленький эксперимент совершенно разумным. Если присутствие Мары спровоцирует ещё одну эмоциональную катастрофу… Что ж. Это тоже даст полезную информацию. Мечник мало чему научится, практикуясь в идеальных условиях. Гораздо больше можно узнать, если добавить отвлекающий фактор. А если этот отвлекающий фактор будет в туго зашнурованном корсете и с ярко-рыжими волосами… Тайвин позволил себе маленькую улыбку. Он всегда обладал редким талантом маскировать личное удовольствие военной необходимостью. Девчонка разозлилась на него в ту же секунду, как переступила порог. Это было очевидно. Ей не нравилась фехтовальная одежда. Ей не нравилось внимание, которое она привлекала. Ей не нравилось, что выбрал её именно он. Ничто из этого не меняло простой истины: белое ей невероятно шло. Месяцами она пряталась под грубой шерстью, серыми туниками и намеренной неряшливостью человека, который твёрдо решил исчезнуть. Теперь, впервые с момента прибытия в Харренхол, она выглядела именно так, как и должна была. Благородно, грациозно, как высокородная леди, которой она упрямо притворялась, что не является. Превращение ощущалось скорее не как трансформация, а как восстановление. Словно кто-то наконец стёр сажу с полированного мрамора. Теперь его задача состояла в том, чтобы убедить её в том, что её внешность уже знала. Его собственные дети никогда не стали тем, на что он надеялся. Эта мысль пришла с привычной горечью. Джоанна умерла слишком рано. Эта единственная жестокая правда объясняла больше, чем ему хотелось признавать. В его жене были доброта и мягкость, которых ему не хватало, способность прощать, инстинкт направлять детей, а не командовать ими. Её потеря оставила рану, которая так и не зажила по-настоящему. После её смерти всегда находилась ещё одна кампания, ещё один совет, ещё один кризис, требовавший внимания лорда Тайвина Ланнистера раньше, чем дети внимания отца. Государственные дела поглотили те годы, которые должны были принадлежать Серсее, Джейме и Тириону. Он говорил себе, что время ещё будет. Его никогда не было. К тому моменту, когда он наконец поднял взгляд, они уже стали самими собой. Три блестящих по-своему ребёнка. Три одинаковых разочарования. У них никогда не было недостатка в уме, но никто из них так и не научился дисциплине, долгу, сдержанности, способности ставить королевство выше себя. Его величайшая политическая неудача произошла не в Королевской Гавани. Она произошла внутри его собственной семьи. Его взгляд вернулся к девчонке. Возможно, этим объяснялось то особенное удовлетворение, которое он находил, обучая её. Не только потому, что она его завораживала. Не только потому, что плотское желание всё невероятно усложнило. Она представляла собой нечто другое, чего он хотел так отчаянно. Второй шанс. Возможность узнать, что может получиться, если посвятить одной ученице то время, которого он лишил собственных детей. Она была экстраординарной. Сила воли, смелость, инстинкт, ум, который учился оскорбительно быстро — у неё было почти всё необходимое для успеха. Всё, чего ей не хватало — это направление. Убрать ненужное нахальство, но оставить силу воли нетронутой. Что ещё? Упрямство? Нет, упрямство пусть остаётся. Любопытство пусть остаётся. Безрассудство немного подрезать. Всё полезное может остаться именно таким, какое есть. При наличии времени… Он мог бы вылепить из неё человека, способного править, управлять королевствами. Человека, достойного унаследовать больше, чем богатство и титулы. Человека, способного сохранить всё, что он строил всю жизнь. Честолюбивая мысль тихо улеглась внутри него… А потом предмет всех этих тщательно упорядоченных размышлений попытался проткнуть ему рёбра валирийским клинком. Тайвин Ланнистер намеревался в итоге завершить это превращение. Желательно без того, чтобы убить кого-то из них в процессе. К сожалению, Киван за десять минут уничтожил значительную часть вчерашнего прогресса. Ухмылки его брата, многозначительные паузы и выводящий из себя талант говорить сразу три вещи одновременно выбили из девчонки всю оставшуюся выдержку. К началу урока она успела восстановить достаточно уверенности, чтобы вспомнить, как сильно злится на него. Что объясняло, почему она теперь выглядела по-настоящему настроенной завершить главную линию Дома Ланнистеров в тренировочном поединке. Второе неприятное открытие последовало почти сразу: она действительно умела фехтовать. Его воспоминание о том, как она сражалась с Аддамом Марбрандом, было затуманено раздражением. Тогда он полностью винил Аддама. Его капитан расслабился в тылу, стал неосторожен, позволил себе потакать восторженной служанке. Это объяснение продержалось ровно четыре обмена ударами. Она следила за его плечами, а не за клинком. Её работа ног была дисциплинированной, равновесие — отличным. Она быстро восстанавливалась после каждой атаки, никогда не задерживаясь там, где её мог достать ответный удар. Он оттеснил её назад серией размеренных рубящих ударов. Она уступала пространство без паники, позволяла ему вложиться, а потом изящно уходила в сторону и отвечала выпадом, который мог бы распороть плечо другому мужчине. Он едва успел его отвести. Уголок его рта едва не дрогнул. Следующая атака пришла жёстче. Девчонка снова и снова бросалась на Тайвина с такой решимостью, что это выглядело как настоящая попытка убийства. Она проверяла его защиту, а не колотила по ней. Меняла ритм без предупреждения. Финтила высоко, рубила низко, почти мгновенно восстанавливалась. Она была очень быстрой. Что ещё важнее — она думала, пока фехтовала. Тайвин обнаружил, что не просто потакает ей, а подстраивается под её ритм. Девчонка снова сделала выпад. Он чисто отвёл валирийский клинок и совершил ошибку, посмотрев в сторону. В поле его зрения попал Киван. Его брат каким-то образом уже умудрился устроить на скамье частный праздник. Его рубашка исчезла. Мара стояла за ним и с очевидным опытом разминала ему плечи, а Киван выглядел как человек, который наконец-то обрёл гармонию как с богами, так и с миром. Старый ублюдок выглядел блаженно. Отвлечение Тайвина длилось меньше секунды. К сожалению, меньше секунды оказалось достаточно. Если бы она использовала обычный тренировочный меч, удар лишь оставил бы синяк. Валирийская сталь была менее снисходительной. Узкое лезвие сильно ударило в стёганую кожу над его рёбрами, аккуратно прорезало дорогой чёрный жакет, словно его почти не существовало, и ударило с такой силой, что по залу разнёсся резкий треск. Боль взорвалась в боку так яростно, что перехватила его дыхание. Тайвин тихо выругался. — Ох, дорогой мой, — ласково улыбнулся Киван, не открывая глаз. — Это прозвучало очень похоже на одно из твоих рёбер. Девчонка замерла, краска схлынула с её лица. На одну тревожную секунду она выглядела так, будто ожидала, что он сейчас рухнет. — Милорд… Тайвин вдохнул один раз. Сразу пожалел об этом. Ребро определённо треснуло, возможно, сломано. Тайвин посмотрел вниз. По передней части его фехтовального жакета проходил чистый разрез. Он вздохнул. — Портной будет в ярости. Киван наконец лениво открыл один глаз. — Я восхищаюсь твоими приоритетами. — Я тоже. Тайвин осторожно прижал два пальца к боку. Рана быстро напухала. Он посмотрел на девчонку. Она всё ещё не двигалась. На её лице был написан чистый ужас. Она уставилась на испорченный жакет. — Я повредила вашу одежду. — Моя одежда легко заменима. Ещё один размеренный вдох. — С моими рёбрами всё куда сложнее. Она сделала неуверенный шаг вперёд. — Я не хотела… — Нет, ты точно хотела, — прервал её Тайвин, сделав маленькое движение затянутой в перчатку рукой. — Ты просто имела любезность остановиться на полдюйма раньше. Тайвин отвернулся от неё к Кивану. — А ты… — прошипел он брату. — Что? — Ты превращаешь мой тренировочный зал в бордель. — Вот только давай без осуждения, — любезно напомнил Киван. — Некоторые мужчины фехтуют. Некоторые мужчины получают массаж. Харренхол — место больших возможностей. — Серьёзно? — Не делай поспешных выводов, — невозмутимо ответил Киван. — Девушка всего лишь спасает героя войны от последствий твоей братской заботы. Глаза Тайвина сузились до опасных щелей. Киван наблюдал за ними обоими ещё одно долгое задумчивое мгновение, затем медленно повернулся к сиру Крейну. — Это… — торжественно объявил Киван, — определённо закончится массовыми жертвами. Крейн моргнул, затем быстро поднялся со скамьи и поклонился. — Милорд, если вы простите меня, я только что вспомнил, что утреннее учение западных рот начинается совсем скоро. Мне следует убедиться, что они ещё способны отличить один конец меча от другого. Не дожидаясь разрешения, он удалился с впечатляющей скоростью. Тайвин смотрел, как он уходит. Киван неторопливо поднялся со скамьи и предложил Маре руку. — Пойдём, милая, — драматично вздохнул он. — Может, ты покажешь старику замок. Я слышал, что Харренхол особенно очарователен в это время года. Снаружи снег хлестал по чёрным руинам с очарованием наступающей армии. Мара всё равно хихикнула. Тайвин выглядел так, будто вот-вот прикажет кого-нибудь казнить. Киван остановился рядом с ними по пути к двери и доверительно понизил голос. — Постарайтесь не убить друг друга до завтрака. — Я рекомендую обливание ледяной водой каждое утро, — без всякого выражения ответил Тайвин, — и ромашковый чай перед сном. Киван остановился. — Что? — На случай, если она в итоге преуспеет. Тайвин посмотрел вниз, на свой бок. Когда он отнял руку от разорванного жакета, на чёрной кожаной перчатке осталась свежая кровь. Он посмотрел на неё с лёгким раздражением. — Если она всё-таки сумеет заколоть меня до смерти… Его взгляд переместился на Мару, которая по-прежнему висела на локте Кивана. — …вот в чём был секрет моей вечной молодости. Киван нахмурился. — Не вижу связи. — Полчаса назад ты сообщил мне, что тебе уже семьдесят. Голос Тайвина оставался совершенно ровным. — Я советую тебе немедленно начать с ромашкового чая. Лицо Мары побледнело. Она посмотрела на Кивана с неподдельной тревогой. — М’лорд… вы правда настолько старый? — Ох, моё наивное летнее дитя, не слушай эту чушь, — сказал Киван, отмахнувшись от вопроса. — Мне всего сорок шесть. Я ещё молод и полон сил.

***

Тяжёлая дверь закрылась с гулким стуком. Тайвин стоял совершенно неподвижно ещё мгновение, затем он посмотрел вниз на кровь, медленно расползавшуюся под разорванной кожей его фехтовального жакета. Его лицо напряглось от видимого раздражения. Он слегка коснулся рёбер, сжав челюсть от боли. Девчонка повернулась к нему как раз вовремя, чтобы увидеть это. — Это было больно, — сообщил он ей низким и опасно ровным голосом. Она сразу вскинула подбородок, глаза вспыхнули.  — Вы это заслужили, милорд. — И за что же? — спросил он с опасным спокойствием. —Ты едва не убила меня. Ответа не последовало. Тишина растянулась, густая и тяжёлая. — Наш первый урок фехтования, — Тайвин слегка склонил голову, в глазах мелькнул хищный блеск. — Должен поздравить нас обоих. Замечательное начало. Её глаза вспыхнули ещё ярче, щёки запылали.  — Потому что вы снова смотрели на неё. Тайвин моргнул один раз, по-настоящему удивлённый.  — Что? — Вы посмотрели на Мару. — Я смотрел на своего брата. — Вы посмотрели на них обоих. — Я смотрел на зрелище, как мой младший брат превращает мой фехтовальный зал в дом удовольствий. — Вы не смотрели на меня. Её хватка на мече усилилась ещё сильнее. Она сделала один сердитый шаг ближе, дыша быстрее.  — Я надела этот нелепый наряд для вас.  Ещё один шаг, ярость и боль исказили её лицо.  — Чтобы доставить вам удовольствие.  Теперь она стояла достаточно близко, чтобы он мог видеть быстрое трепетание пульса у неё на горле.  — А вы даже не смогли удержать на мне взгляд. — Ох, девочка, — Тайвин медленно выдохнул, борясь, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица. — Ты же это не серьёзно. — Я совершенно серьёзна. — Ты не можешь ревновать меня к Маре. — Почему нет? Теперь она стояла почти нос к носу с ним. Расстояние между ними куда-то исчезло в ходе спора. Она шагнула ещё ближе, яростная и раскрасневшаяся, её маленькая фигурка практически вибрировала от гнева. Тайвин с острой чёткостью отметил, что они оба дышат слишком быстро и часто для разговора о домашней прислуге. — Если Аддама Марбранда пришлось отправить на запад, — сказала она, каждое слово было отполировано ядовитой заботой, — то, возможно, Маре тоже стоит туда уехать. Глаза Тайвина сузились, хотя уголок рта дёрнулся в тёмном веселье. Она ещё выше вскинула подбородок.  — Я уверена, что Дом Марбрандов оценит такую достойную чашницу. Одну секунду он просто смотрел на неё, впитывая огонь в её глазах и то, как приоткрылись её губы. Затем, несмотря на боль в рёбрах, его рот изогнулся.  — Замечательно. Ты делаешь успехи. — Успехи? — Ты учишься использовать аристократическую вежливость как оружие. Плохо, но с перспективой. Она выглядела так, будто была готова снова его заколоть, щёки пылали алым. — Ревность, — продолжал Тайвин поучительно, с едва заметной насмешкой в голосе, — недостойна благородной леди. — Ох, правда? — её голос дрожал от эмоций. — Вы — самый большой лицемер во всех Семи Королевствах! Его улыбка стала шире и опасней.  — Это был не комплимент, — отрезала она. — Это едва ли лицемерие. — Это именно лицемерие! — она ткнула пальцем в его сторону, едва не коснувшись груди. — Вы можете ревновать к Аддаму, а я не могу ревновать к Маре? — Ты путаешь две совершенно разные ситуации. — Чем они отличаются? Они оба молодые, рыжеволосые и привлекательные. Аддам и Мара могли бы сойти за брата и сестру, если поставить их рядом. Аддам был моим другом, Мара — вашей чашницей на замене. Но теперь Аддам уехал, а Мара всё ещё крутит бёдрами вокруг вас. В чём здесь справедливость? Впервые в жизни Тайвин закатил глаза в чистом раздражении. В тот момент, когда он это сделал, по его лицу мелькнуло злобное понимание, что он в точности повторил её жест. Это осознание только усилило напряжение между ними. — Повторяй за мной: несправедливые двойные стандарты. — Я отказываюсь, — она скрестила руки на груди. — Я это повторять не буду. — Ты обещала подчиняться. Она снова выглядела готовой его заколоть.  — Я начинаю сожалеть об этом обещании. — Я так и думал, тебя хватило едва ли на день. Она смотрела на него яростно, грудь тяжело вздымалась. Он жестом указал на дверь, за которой исчезли Киван и Мара.  — И нет, я не отправлю Мару на запад. Как ты, возможно, заметила, у моего брата, похоже, появились немедленные планы на неё. Алый, хлынувший ей в лицо, был великолепен, он дошёл до самых кончиков ушей. Тайвин кивнул в сторону той же двери.  — Раз уж мы говорим о несправедливых двойных стандартах, что именно, по-твоему, произойдёт между Марой и Киваном, когда они закончат свою… — он сделал аккуратные кавычки двумя пальцами, — …экскурсию по Харренхолу? Эффект был мгновенным. — Вы… Она захлебнулась.  — Это… Её возмущение наконец нашло слова.  — Это не разговор, подобающий леди! — Ах, — Тайвин с притворным шоком на лице всплеснул руками. — Теперь ты вспомнила, что ты леди. Как удобно. Она открыла рот, потом снова закрыла, губы сжались в яростную линию. — Вы ужасны, — сказала она. — Я реалист. — Вы вульгарны. — Я ранен. — Вы это заслужили. — Это ещё спорный вопрос. — Ничего спорного. — Я разговариваю с тобой на равных, — сказал Тайвин холодным и точным голосом. — Если ты хочешь, чтобы я смотрел на тебя, говорил с тобой и вёл себя с тобой как со служанкой, ребёнком или хрупкой леди, — слово «леди» он произнёс с чётким, режущим пренебрежением, — то так и скажи. — Нет, только не это, — быстро перебила она его, прежде чем он успел закончить. Тайвин кивнул и продолжил. — Итак, один брат, — сказал Тайвин, бросив взгляд на закрытую дверь, — похоже, вот-вот затащит чашницу в свою постель. Её рот приоткрылся. — Другой брат, — продолжил он, посмотрев вниз на кровь, пачкавшую его испорченный жакет, — обзавёлся треснутым ребром от своей. Он посмотрел на неё.  — Если в этой комнате и есть несправедливость, то я бы сказал, что она обошла тебя стороной. Одно невероятное мгновение она просто смотрела на него, ярость и неохотное веселье боролись на её лице. Затем, несмотря на все видимые усилия остаться в ярости, она рассмеялась. Смех вырвался прежде, чем она успела его остановить — короткий, беспомощный звук, который удивил их обоих. — Я всё ещё хочу вас заколоть. — А я готов предоставить тебе такую возможность, — тихо сказал он, голос стал ниже, темнее, интимнее. — Я уже исправил свою ошибку. Он наблюдал за её реакцией с хищной сосредоточенностью. Каждая вспышка в её глазах, каждая заминка в дыхании, каждый румянец, спускающийся по шее, питали удовлетворение в его груди. Она была великолепна в своей ярости — маленькая, непримиримая и так откровенно одержимая желанием удержать его внимание. Когда он поднял меч, её взгляд проследил за клинком, а потом резко вернулся к его лицу, зрачки расширились. — Теперь у тебя есть моё безраздельное внимание, — тихо промурлыкал он, позволяя словам проникнуть в неё, словно обещание. — Мы устранили все помехи. Он сделал размеренный шаг вперёд, затем ещё один. — Ни брата. Ни мастера над оружием. Ни зрителей. Его зелёные глаза ни на миг не отрывались от её, приковывая её на месте ещё до того, как сталь коснулась стали. — Никто нас теперь не побеспокоит. Он поднял клинок. — Так что давай выясним, — произнес он бархатно-нежно, — насколько ты на самом деле хороша.

***

Арья представляла себе этот момент неделями. Теперь, когда он наступил, фехтовальный зал казался опасно маленьким. Тишина, оставшаяся после ухода Кивана и Крейна, давила на древний камень, словно живое существо. Факелы потрескивали громче, чем следовало. Каждый скрип кожаных сапог разносился далеко. Каждое слово отдавалось эхом. Они наконец остались одни. Именно то, чего она жаждала в самые тёмные часы ночи. Именно то, чего она боялась. Тайвин наблюдал за ней, тренировочный меч свободно лежал в затянутой в перчатку руке. Тёмное пятно под разрезом, который она нанесла ему двадцать минут назад, расползлось. Это пятно вызвало у неё резкий, виноватый трепет в животе. Он поднял клинок. — Так что давай выясним, — тихо проговорил он, — насколько ты на самом деле хороша. Слова звучали как опасное обещание, почти как прелюдия. Арья атаковала первой. Она прыгнула вперёд почти без предупреждения. Игла блеснула быстрым, змеиным выпадом. Тайвин повернул запястье. Сталь поцеловала сталь, и её удар исчез. Она атаковала снова, быстрее. Ещё один парирующий удар. Это было совсем не похоже на фехтование с Аддамом. С Аддамом были смех, поддразнивания, лёгкая похвала. Здесь была только тишина и пугающая точность человека, который десятилетиями превращал насилие в искусство. Тайвин едва двигался, пока она не вкладывалась в удар — тогда его клинок оказывался именно там, где нужно. Тайвин никогда не торопился, никогда не тратил силы зря. Каждое движение казалось неизбежным. Она финтила высоко, уходила низко, пыталась проскочить под его защиту. Он читал её как открытую книгу. Игла метнулась к его раненому боку. Он легко отвёл её, хотя она заметила болезненное напряжение в уголке его рта. Звон стали становился быстрее, резче. Арья стиснула зубы. Она хотела, чтобы он её по-настоящему увидел. Чтобы знал, что она достойна фехтовать здесь. Что рана, которую она ему уже нанесла, была не случайностью. Она снова и снова бросалась вперёд. Зал сузился до света факелов, скрипа сапог и песни их клинков. Тайвин был не просто сильнее — он был спокойнее. Его меч никогда не гонялся за её. Он терпеливо ждал, как лев, позволяющий добыче вымотать себя перед последним прыжком. Внутри вспыхнуло глухое раздражение. Затем — сырая, отчаянная решимость. Она атаковала ещё жёстче. Игла сверкала ртутью. Наконец Тайвин начал наступать. Один шаг, она отступила. Ещё один. Давление изменилось. Он больше не отвечал ей — он диктовал танец, парирование, наступление. Она едва успевала уходить в сторону каждый раз. Он гнал её через весь зал с пугающим контролем. Каждое её отступление словно ставило её именно туда, куда он хотел. Её пульс бешено колотился. Каждый инстинкт и навык, которому когда-либо тренировал её Сирио, кричал в ней криком: равновесие, дистанция, дыхание, движение. Арья поймала себя на улыбке, дикой, безрассудной, она ненавидела себя за то, как сильно ей нравилось происходящее. В голове мелькнула опасная мысль: если бы это был настоящий бой, бой не на жизнь, а на смерть, она могла бы метить в горло, в сердце, закончить всё одним чистым ударом. Мысль исчезла так же быстро, как появилась. Она не хотела его убивать. Она хотела его победить. Почему-то это казалось бесконечно сложнее… потому что где-то в глубине, в предательской части её души, Арья уже хотела проиграть. Их клинки скрестились. На одно невозможное мгновение их лица оказались так близко, что она почувствовала жар его дыхания на своих губах. Затем его запястье повернулось одним чистым, экономным движением. Игла вылетела из её руки, сверкая в свете факелов, прежде чем с лязгом упасть на камень. Арья замерла. Тайвин мог сделать это в любой момент, он играл с ней, наслаждался охотой, позволял ей бросаться на него, словно мотыльку на пламя. Теперь она стояла, прижатая спиной к холодной стене, тяжело дыша, с пустыми руками, щёки горели. Тайвин приблизился не торопясь. Один шаг, затем ещё один. Его меч поднялся, пока остриё легко не коснулось рубина на её груди — точно над бешено колотящимся сердцем. Давление было едва ощутимым, но оно держало её надёжнее любого захвата. Они оба прекрасно знали, что это значило: в фехтовании поединок был окончен, но между ними всё только начиналось. Долгое, потрескивающее мгновение никто из них не двигался. Воздух между ними стал таким густым, что в нём можно было задохнуться. Он был заряжен неделями борьбы, тоски, ярости, ненависти и голода, который никто из них вслух не называл. Заклятые враги безумно, губительно одержимые друг другом. Очень медленно Тайвин опустил клинок и небрежно бросил его в сторону, тот упал с лёгким звоном стали о камень. Одна затянутая в чёрную перчатку рука упёрлась в стену рядом с её головой. Затем вторая. Он запер её в клетке. При своём росте он возвышался над ней больше, чем на голову, его широкие плечи и мощная грудь полностью закрыли её. Узкая талия и длинные ноги плотно прижались к ней, вдавливая её тело в холодную каменную стену. От него исходил жар, его возбуждение очень красноречиво уперлось ей в живот. Арья тихо застонала. Сама его масса, это давление заставляли её чувствовать себя маленькой, пойманной и постыдно, мучительно мокрой. Арья подняла взгляд. Он был так близко, что она могла разглядеть серебряные нити в золоте у его висков, так близко, что она могла бы пересчитать морщинки в уголках его глаз, так близко, чтобы почувствовать контролируемый ритм его дыхания у себя на лбу. Такой спокойный в отличие от её собственного рваного, отчаянного дыхания. Его взгляд опустился к её рту. Губы Арьи приоткрылись. Он медленно наклонился, пока их рты не разделяло одно дыхание. Она почти могла попробовать его на вкус. Её тело потянулось к нему без разрешения, бёдра дёрнулись навстречу, она чуть потерлась о его эрекцию, пытаясь удовлетворить пульсирующее желание внизу живота. Она хотела, чтобы он почувствовал, как она течёт из-за него. Она хотела его рот на своих губах. Хотела его вес, придавливающий её к стене. Хотела, чтобы он сделал то, вокруг чего они оба кружили неделями. Почти не думая, она подняла руку и прижала её к его широкой груди. Он вздрогнул — не только от желания, но и от боли. Только тогда она почувствовала тёплую влажность на своем запястье. Её швы снова разошлись; кровь стекала по руке. Его собственная рана тоже открылась, тёмно-алая кровь проступала сквозь жакет. Всё изменилось, но их голод только обострился. Тайвин чуть отстранился, чтобы посмотреть на её кровоточащее запястье. С низким нетерпеливым стоном он стянул перчатки — сначала одну, потом вторую, и отшвырнул их в сторону. Сильные пальцы сомкнулись вокруг её маленькой ладони. Жар его голой кожи послал чистый разряд желания прямо в её истекающее соком влагалище. Он повернул её запястье к свету факелов, большим пальцем с удивительной нежностью провёл по разорванной плоти. Затем, не сказав ни слова, поднял её руку и прижался ртом к кровоточащей ране. Его губы сомкнулись над ней, горячие и влажные. Он мягко слизал её кровь. Ощущение его языка на коже мгновенно пронзило её острым наслаждением между ног. Когда он отстранился, его рот был испачкан её кровью. Дыхание Арьи резко перехватило, из горла вырвался мягкий, непроизвольный звук. Он коснулся крови на своём боку двумя пальцами, а затем медленно, намеренно провёл тёплую алую линию вниз по её щеке. Помечая её, завладевая ею. Его ладонь задержалась на её лице, большой палец погладил кожу прямо под её челюстью. Она не стёрла эту линию. Он не стёр красное со своих губ. Они стояли так, дыша воздухом друг друга: её кровь на его губах, его кровь на её лице — два врага, которые, наконец, перестали притворяться. Его массивная фигура по-прежнему полностью запирала её в клетке, бёдра были так близко, что она чувствовала твёрдое доказательство его собственного отчаянного возбуждения, трущееся о её живот сквозь одежду. И где-то в самой глубине плавящихся от жара костей, под всей гордостью, дерзостью и неделями ненависти, Арья вдруг почувствовала пугающую, восхитительную правду: она хотела проиграть ему. Она хотела, чтобы он взял её. Она хотела сдаться. — Я хочу реванш, — выдохнула она, голос охрип от всего того, что она не сказала. Один уголок рта Тайвина едва заметно дёрнулся — призрак усмешки, от которой у неё сжался живот. — Позже. Одно-единственное слово должно было звучать практично. Вместо этого оно обернулось вокруг неё, словно медленная ласка и тёмное обещание того, чем именно будет это «позже». Его голос стал ниже, грубее, словно тот же голод, что терзал её, терзал и его. — Твои раны снова открылись. Тебе нужно как следует восстановиться, прежде чем мы продолжим. Он первым отступил назад. Арья наконец-то вспомнила, как дышать. Вместе они направились к боковому столику, где Мара оставила кувшин с водой, прежде чем сбежать с Киваном. Расстояние казалось невыносимым. Каждый шаг заставлял её остро ощущать пульсирующее желание между бёдер, тяжесть и чувствительность груди под жакетом, влажный жар, который не имел никакого отношения к физической нагрузке. Арья автоматически потянулась к кувшину. В тот момент, когда она попыталась его поднять, раненое запястье резко дрогнуло, свежая кровь выступила вдоль разошедшихся швов. Из её губ вырвался тихий шипящий звук. Тайвин заметил это мгновенно. Прежде чем она успела возразить, его большая теплая ладонь мягко, но крепко сомкнулась вокруг её руки. — Позволь мне. Его голос стал тише, ближе, интимнее. Он шагнул за её спину, на мгновение обхватив её одной рукой, пока осторожно забирал кувшин из её пальцев. На один головокружительный миг она снова почувствовала себя почти полностью окружённой им — его массивная фигура за спиной, широкие плечи и мощная грудь снова запирали её в этой сладкой клетке. Его узкая талия коснулась её поясницы; твёрдая линия его всё ещё пульсирующего члена на мгновение прижалась к изгибу её ягодиц сквозь одежду. Ей пришлось прикусить губу, чтобы остановить рвущийся из горла стон. Тайвин медленно налил воду сначала в её кубок, потом в свой. Когда он протянул ей её кубок обратно, его пальцы намеренно скользнули по её, задержались, один раз погладив чувствительную внутреннюю кожу запястья прямо рядом с кровоточащей раной. Прикосновение было лёгким, собственническим, электрическим. Никто из них не произнёс ни слова. Тишина между ними была густой, заряженной, почти невыносимой. Она потрескивала от всего того, о чём они не говорили: воспоминание о его губах на её кровоточащем запястье, вкус её крови на его губах, то, как его тело прижимало её к стене, отчаянное трение его бёдер о её. Пульс Арьи стучал так громко, что она была уверена — он его слышит. Она чувствовала его взгляд на себе, словно физическую тяжесть, пока они молча пили, глядя друг другу в глаза поверх кубков. Каждый глоток казался почти непристойным. Взгляд Тайвина ни на миг не дрогнул — тёмный, знающий, терпеливый. Та же терпеливость, которая позволила ей вымотаться на его клинке, прежде чем он взял их сражение под контроль. Та же терпеливость, которая обещала, что, когда он наконец разложит её обнаженную под собой, он не будет торопиться. Где-то в глубине сознания Арьи с пугающей ясностью эхом отозвался голос Кивана: Это… определённо закончится массовыми жертвами. Ей было всё равно. Пусть хоть весь мир сгорит.