Алые стены хранят секреты.

В самом сердце Поднебесной, за алыми стенами и рвами, отражающими небо, стоял императорский дворец — город внутри города. Его крыши изгибались, как крылья небесных птиц, колокола звенели на ветру, а по утрам туман стелился по мраморным плитам, будто скрывая тайны, о которых нельзя говорить вслух. На троне, под золотым драконом, восседал Ли Минхо — Сын Неба, альфа, чья аура ощущалась в зале ещё до того, как он входил. Она была тяжёлой, густой, как предгрозовой воздух. Придворные склонялись не только из уважения к власти — инстинкты сами прижимали их к полу. Он стал императором рано. Слишком рано, по мнению старых сановников. Его отец умер внезапно — болезнь, которую придворные лекари так и не решились назвать вслух. Дворец тогда утонул в траурных тканях и шёпоте. Советники уже начали делить влияние, кланы — присматриваться к трону, а дальние провинции — проверять столицу на прочность. Но юный наследник не дрогнул. В день коронации он стоял в тяжёлых одеждах цвета чёрного золота, с прямой спиной и холодным взглядом. Он не выглядел мальчиком. Он выглядел человеком, который понял: доверять нельзя никому. С тех пор прошло пять лет. Империя процветала — по крайней мере, так говорили официальные свитки. Урожаи были стабильны, торговля расширялась, армия укрепляла границы. Но за порядком всегда стояла жёсткость. Минхо не повышал голос. Не устраивал публичных казней без необходимости. Не позволял себе вспышек гнева. Он просто запоминал. И те, кто однажды ошибался, редко получали второй шанс. В этом мире иерархия была не только политической. Альфы правили. Беты служили и считались опорой порядка. Омеги… были либо драгоценностью, либо слабостью. Император не позволял себе слабостей. Во внутреннем дворце служили сотни: евнухи, писцы, лекаря, наложницы, телохранители. Каждый имел своё место, своё имя в списках, свой ранг. Но лишь немногие приближались к личным покоям правителя. И всё же среди этого множества был один, кого замечали реже остальных. Хан Джисон — младший дворцовый слуга. Без знатного происхождения, без громкого титула. Один из многих. Омега. Его назначили во внутренний дворец всего год назад — помогать старшим евнухам: подавать чай, менять свитки, следить за порядком в покоях. Он двигался тихо, говорил ещё тише и всегда держал взгляд опущенным. Так было безопаснее. Потому что в мире, где альфа — император, омеге нельзя быть заметным. *** В тот вечер дворец утопал в багровом закате. Красные стены казались тёмными, почти кровавыми. В воздухе уже чувствовалась приближающаяся гроза — и не только небесная. Во внутреннем крыле началась суета. — Император возвращается с военного совета! — шёпотом передавали слуги. Все выстроились вдоль коридора. Джисон — в самом конце, рядом с колонной, стараясь слиться с тенью. Он слышал шаги раньше, чем увидел фигуру. Тяжёлые. Ровные. Уверенные. Аура альфы заполнила пространство, как волна. Несколько омег невольно вздрогнули. Один из евнухов опустился ниже, чем требовалось. Минхо прошёл мимо, не останавливаясь. И всё же… На долю секунды его взгляд скользнул в сторону. Туда, где стоял Джисон. Это было мгновение. Почти ничто. Но омега почувствовал его так отчётливо, будто к коже прикоснулись. Он не поднял глаз. Не посмел. Но сердце предательски ускорилось. *** Император редко запоминал лица слуг. Он не должен был. Но этот — с тихим голосом и странно упрямой осанкой — не вписывался в фон. Джисон никогда не дрожал слишком сильно. Никогда не суетился. Его запах — мягкий, тёплый, с лёгкой сладостью цветущего персика — всегда был приглушён травами, как того требовали правила дворца. Слишком аккуратный. Слишком собранный для омеги его возраста. Минхо это заметил. И ему это не понравилось. Потому что интерес — это уже шаг к слабости. *** Позже, когда ночь опустилась на столицу, а в покоях императора погасили большую часть светильников, Джисон получил приказ принести новый свиток с отчётом о южных провинциях. Это была работа старшего слуги. Но тот внезапно «заболел». И теперь омега стоял перед дверями личных покоев альфы. Один. Сердце билось слишком громко. Он постучал. — Войдите. Голос Минхо был спокойным. Холодным. Но под этой ровностью чувствовалась усталость — и что-то ещё. Джисон сделал шаг внутрь. Запах сандала, тёплого металла и чистой альфы ударил сильнее, чем в коридоре. Инстинкты шептали опуститься ниже, склониться глубже, стать незаметным. Он поклонился. — Ваше Величество. Отчёт из южных провинций. Минхо сидел без мантии, в лёгком тёмном одеянии. Корона лежала на столе. Он поднял глаза. И впервые посмотрел на омегу не мимо — а прямо. В комнате стало слишком тихо. Напряженно. Тишина в комнате стала физической. Густой, вязкой субстанцией, которая заполнила горло Джисона, не давая дышать. Свиток в его руках вдруг показался неподъемно тяжелым, сделанным не из шелка и бамбука, а из чистого свинца. Взгляд императора не был гневным. Не был испытующим. Он был… изучающим. Так рассматривают редкую рукопись, неожиданно найденную в древнем сундуке: с холодным любопытством и пониманием истинной цены находки. — Подойди сюда. Два слова. Всего два слова, произнесенных все тем же ровным, низким голосом, от которого, казалось, вибрировал воздух. Но для Джисона они прозвучали как раскат грома в безоблачном небе. Внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Инстинкты, которые он так старательно приучал молчать, взвыли: опасность, альфа, доминант, подчинись, беги, замри. Все сразу. Он выбрал последнее. Джисон сделал шаг вперед. Потом еще один. Мраморные плиты пола под его мягкими тканевыми туфлями казались льдом. Он остановился на границе светового круга, отбрасываемого единственной лампой, и замер, чувствуя, как чужой запах становится сильнее. Сандал, дым, железо и еще что-то глубокое, темное и мускусное, от чего слабели колени. — Ближе, — тон императора не изменился, но в нем появилась стальная нотка, не терпящая возражений. Еще один шаг. Теперь свет падал на его опущенное лицо. Джисон знал, что выглядит правильно: смиренная поза, взгляд в пол, руки с подношением чуть вытянуты вперед. Идеальный слуга. — Подними голову. Это был приказ, от которого нельзя уклониться. Медленно, чувствуя, как сердце колотится уже где-то в горле, перекрывая дыхание, Джисон поднял ресницы. И встретился с ним взглядом. Глаза императора вблизи оказались еще более пугающими. Темные, глубокие, почти черные, с едва заметными золотистыми искрами, пляшущими в самом зрачке — доминантная метка чистокровного альфы высшего ранга. В них не было тепла, но не было и холода. Была пустота. И в этой пустоте сейчас отражался только он — Хан Джисон, дрожащий омега с персиковым запахом. Мгновение растянулось в вечность. Минхо молчал, изучая его лицо. Скулы, линия челюсти, чуть припухшие губы, которые Джисон в волнении прикусил, и глаза — огромные, темные, с затаенным испугом и неожиданной, удивительной глубиной. — Ты новый слуга во внутренних покоях? — спросил он наконец. Это был не вопрос, а констатация факта. — Д-да, Ваше Величество, — голос Джисона дрогнул, сорвавшись на хриплый шепот. — Младший слуга. Помогаю старшему евнуху Пак Мёнсуну. — Мёнсуну? — император едва заметно усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Тот самый Мёнсун, который сегодня внезапно «слег с желудочными коликами», отправив тебя вместо себя? Джисон вздрогнул. Император знал. Он знал всё. О каждом слуге, о каждой мелкой интриге в своем дворце. Сердце ухнуло вниз, проваливаясь в ледяную бездну. Он втянут в какую-то игру, правил которой не знает. — Он… — начал Джисон, но император жестом остановил его. — Не оправдывай других, — резко оборвал Минхо. — Особенно тех, кто использует тебя как щит. Сядь. Он указал на низкую подушку для чайной церемонии, стоящую в паре метров от него, прямо на полу. Для Джисона, омеги и слуги, сидеть в присутствии императора было немыслимой дерзостью. Это ломало все устои. — Ваше Величество, я не могу… — выдохнул он, инстинктивно пытаясь опуститься в глубокий поклон. — Я не люблю повторять, — перебил Минхо.