Алые стены хранят секреты.

— Я не люблю повторять, — перебил Минхо. В голосе прорезалась усталость, которая была страшнее любого гнева. — Сядь. Отчет положи рядом. Джисон, чувствуя себя так, будто идет по лезвию меча над пропастью, опустился на подушку. Его тело было напряжено, как струна. Он положил свиток на циновку рядом с собой, боясь поднять глаза. Минхо некоторое время смотрел на него сверху вниз, затем неожиданно легко поднялся и прошел к низкому столику у окна, где стоял чайный прибор. Джисон следил за ним краем глаза, завороженный плавностью движений. В этом человеке не было ничего лишнего. Каждый жест был точен и экономичен, как у хищника, который никогда не тратит энергию попусту. — Ты знаешь, почему Мёнсун не пришел? — спросил император, не оборачиваясь. Он взял чайник и налил горячую воду в пиалу. — Нет, Ваше Величество, — тихо ответил Джисон. — Потому что две недели назад он проиграл в кости крупную сумму начальнику дворцовой стражи, — спокойно, словно о погоде, сообщил Минхо. — И чтобы вернуть долг, начал выносить из моих покоев мелкие безделушки. Благовония. Чернильницы. Бумагу. Вчера он попытался взять нефритовую печать, которой пользовался еще мой дед. Старому дураку повезло, что она оказалась на месте. Но он этого не знал. И сегодня, когда я вызвал его с отчетом, он струсил. Ему показалось, что я всё знаю. И он отправил тебя. Как разведчика. Как жертву. Каждое слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами ужаса. Джисон побледнел. Его пальцы, лежащие на коленях, мелко задрожали. Он оказался пешкой в чужой игре, разменной монетой. Его могли казнить просто за то, что он пришел вместо вора. — Я… я ничего не знал, Ваше Величество, — выдохнул он, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Клянусь… — Я знаю, — снова перебил Минхо и, наконец, обернулся. В руках он держал вторую пиалу с дымящимся чаем. — Именно поэтому ты еще жив и сидишь здесь, а не в подземельях. Он подошел и, к полному ужасу Джисона, опустился на подушку напротив него. Император, Сын Неба, альфа, правящий миллионами, сидел на полу в двух шагах от мелкого слуги-омеги. Это было немыслимо. Это разрушало ткань реальности. — Пей, — Минхо протянул ему пиалу. Джисон принял ее дрожащими руками, едва не расплескав ароматную жидкость. Чай был дорогим, с тонким запахом орхидеи. Джисон сделал глоток, обжигаясь, и почувствовал, как тепло разливается внутри, немного успокаивая дрожь. Император молча пил свой чай, глядя куда-то в окно, на темное небо, по которому изредка пробегали зарницы приближающейся грозы. Тишина больше не была пугающей. Она стала какой-то… наполненной. Ожидающей. — Ты другой, — наконец произнес Минхо, не глядя на него. — Все омеги здесь… они либо дрожат от страха, либо пытаются привлечь внимание, надеясь, что император обратит на них милость. Запах — сильнее, жесты — плавнее, взгляды — масленее. Это утомляет. Он перевел взгляд на Джисона. В темных глазах мелькнуло что-то, похожее на любопытство. — А ты… ты прячешься. Сжимаешься. Твой запах приглушен травами, хотя он сильный, очень сильный. Ты не поднимаешь глаз. Не делаешь лишних движений. Почему? Джисон молчал, переваривая вопрос. Никто и никогда не спрашивал его «почему». Просто принимали как данность: омега должен быть тихим и незаметным. — Это… это безопаснее, Ваше Величество, — прошептал он наконец правду. Самую простую и горькую. — Безопаснее, — эхом повторил Минхо. В его голосе послышалась горькая усмешка. — Значит, ты уже понял главное правило этого дворца. Хорошо. Это продлевает жизнь. Он допил чай и поставил пиалу на столик. — Мёнсун завтра покинет дворец. Он отправится доживать свой век в дальнюю провинцию, под надзор. Это мягкое наказание, учитывая обстоятельства. Но его место освободится. Сердце Джисона пропустило удар. Он поднял глаза, встретившись с императором, и впервые не отвел взгляд сразу. — Я… я не понимаю, Ваше Величество… — Ты будешь исполнять его обязанности, — спокойно сказал Минхо. — Личный слуга во внутренних покоях. Будешь подавать чай, следить за свитками, убирать в кабинете. И будешь приходить каждый вечер с отчетами, как сегодня. Мне надоели трясущиеся идиоты, которые путают бумаги и воруют чернильницы. Мне нужен кто-то… тихий. Кто умеет молчать и слушать. Джисон смотрел на него, не в силах поверить. Из младшего слуги, одного из сотен, он превращался в личного помощника императора. Это было вознесение. И падение в пропасть одновременно. Потому что быть рядом с таким альфой, чувствовать его запах каждый день, слышать его голос — для омеги это было равносильно медленной, мучительной пытке. Или счастью. Джисон еще не знал, чем это обернется. — Ваше Величество, я… я всего лишь омега, — выдохнул он последний аргумент. — Это могут неправильно истолковать. Сановники, кланы… — Мне плевать, что они там истолкуют, — отрезал Минхо, и в его голосе впервые за вечер прорезалась сталь истинного правителя. — Это мой дворец. Мои покои. И я сам решаю, кому стоять рядом со мной. Если ты, конечно, не боишься. Это был вызов. Тонкий, опасный, но вызов. И Джисон, который всю жизнь прятался, боялся, сжимался, вдруг почувствовал внутри себя крошечный, горячий уголек. Не смелость, нет. Но желание… желание хотя бы раз в жизни не отступать. Он медленно опустился с подушки на колени и коснулся лбом прохладного мрамора пола, выполняя самый глубокий поклон, на который был способен. — Я сделаю всё, что прикажет Ваше Величество, — тихо, но твердо произнес он. — И буду нем, как камень. Минхо смотрел на склоненную фигуру, на тонкую шею, открытую в поклоне, на то, как мягко падают волосы, скрывая лицо. Запах персика стал чуть сильнее, пробиваясь сквозь травы — реакция омеги на близость доминантного альфы, на подчинение. Уголек в глазах императора дрогнул. Интерес, который он так старательно гасил, разгорелся с новой силой. — Хорошо, — голос Минхо прозвучал глухо. — Ступай. Завтра утром жду тебя здесь с чаем. И не опаздывай. Джисон поднялся, пятясь к двери, так и не повернувшись спиной к императору — высшая форма почтения. Только когда тяжелая створка закрылась за его спиной, он позволил себе выдохнуть. Ноги подкосились, и он оперся о стену, чувствуя, как колотится сердце, грозясь выпрыгнуть из груди. А внутри, за дверью, Ли Минхо сидел все в той же позе на полу, глядя на опустевшую подушку напротив. В комнате еще витал слабый, почти неощутимый запах цветущего персика, смешанный со страхом и странной, нежной покорностью. Император закрыл глаза и провел рукой по лицу. «Слабость, — подумал он устало. — Ты позволяешь себе слабость». Но приказ уже был отдан. И Минхо знал, что не отменит его. Потому что впервые за долгие годы одиночества, среди лжи, интриг и золотой клетки, ему захотелось, чтобы рядом был кто-то… настоящий. Пусть даже этот кто-то — всего лишь испуганный омега с глазами, полными бездонной темноты, и запахом, от которого почему-то переставало болеть в висках. За окном грянул гром, и первые тяжелые капли дождя ударили по черепице. Гроза началась. И для двоих в императорском дворце эта ночь стала началом чего-то гораздо более масштабного и опасного, чем просто смена слуги. *** Джисон не сомкнул глаз в ту ночь. Он лежал на своем узком тюфяке, прислушиваясь к дыханию других слуг за тонкой перегородкой, и смотрел в потолок, которого не было видно в густой, почти осязаемой темноте. Где-то в углу мерно капала вода — протекала крыша в старом крыле, которую никто не спешил чинить, потому что крыша в старом крыле протекала уже лет двадцать, и все к этому привыкли. Кап. Кап. Кап. В такт этим каплям билась мысль в голове Джисона: «Что произошло? Что я сделал? Почему он?..» Он перевернулся на бок, подтянул колени к груди, пытаясь согреться. Ночью в общей спальне всегда было холодно — тонкие стены, сквозняки из плохо пригнанных окон, никаких жаровен после отбоя. Джисон привык. Он привык ко многому за тот год, что провел во дворце. Привык просыпаться затемно. Привык к окрикам старших слуг. Привык к тому, что омега должен быть тише воды, ниже травы. Привык к запахам — сотен людей, спящих вповалку, немытых тел, дешевых трав, которыми они пытались заглушить свои естественные ароматы. К чему он не мог привыкнуть — так это к одиночеству. Среди этих сотен людей он был один. У него не было друзей, не было покровителей, не было даже врагов — слишком мелкая фигура, чтобы ее замечать. Он был тенью, фоновым шумом, пустым местом. До сегодняшнего вечера. Теперь у него был... кто? Враг? Покровитель? Хозяин? Император сказал, что он будет личным слугой. Сказал это так просто, будто речь шла о смене постельного белья, а не о судьбе человека. Для него, наверное, так и было. Для Сына Неба люди — расходный материал. Сегодня один слуга, завтра другой. Но почему тогда он смотрел так... странно? Почему усадил напротив себя? Почему налил чай своими руками? Джисон зажмурился, пытаясь прогнать эти мысли, но они возвращались снова и снова, как назойливые мухи в летний день. Перед глазами стояли темные глаза с золотыми искрами. Глубокий голос, от которого вибрировало где-то в груди. Запах — сандал, дым, железо и еще что-то глубокое, темное, мускусное, от чего подкашивались колени и слабела воля. Он коснулся своего запястья, нащупывая пульс. Сердце билось часто, неровно, как у пойманной птицы, которая бьется о прутья клетки. «Успокойся, — приказал он себе. — Ты просто слуга. Ты будешь делать свою работу. Ты не имеешь права чувствовать. Не имеешь права думать. Не имеешь права...» Он не закончил мысль. Не решился. *** За час до рассвета Джисон встал. В общей спальне еще было темно и тихо, только чей-то храп нарушал безмолвие. Он на ощупь собрал свою одежду, натянул её, стараясь не шуметь, и выскользнул в коридор. Ноги сами понесли его не в общую умывальню, а к восточному крылу, туда, где находились бани для высших чинов. Он знал, что это рискованно — если его поймают, могут наказать плетьми за дерзость. Но он не мог явиться к императору таким — пропахшим общей спальней, с немытыми волосами, в мятой одежде. Удача была на его стороне. Бани оказались пусты — истопники еще не пришли, стража только менялась. Джисон проскользнул внутрь, зачерпнул ледяной воды из большого чана и умылся, чувствуя, как кожа покрывается мурашками. Волосы он перевязал заново, тщательнее обычного, стараясь, чтобы ни одна прядь не выбивалась. Потом достал из-за пазухи маленькое зеркальце — единственную ценную вещь, которая у него была, доставшаяся от матери — и всмотрелся в свое отражение. На него смотрел молодой омега с бледным лицом, темными кругами под глазами и плотно сжатыми губами. Обычное лицо. Ничего особенного. Почему император вообще обратил на него внимание? Зеркальце спряталось обратно. *** В общем зале для прислуги уже началась суета. Джисон успел перехватить поднос с чайным прибором, который собрал для него поваренок, и быстро направился к восточному крылу. Он знал, что опаздывать нельзя. Император сказал «утром» — значит, с первыми лучами солнца он должен быть там. В коридорах дворца было тихо. Только стража мерно вышагивала вдоль стен, да редкие слуги скользили по своим делам, не поднимая глаз. Все знали: утро — время императора, и нарушать его покой — верная смерть. Когда Джисон подошел к знакомым дверям, сердце снова забилось где-то в горле. Он остановился, перевел дыхание, поправил поднос и поднял руку, чтобы постучать. — Входи, — раздалось из-за двери раньше, чем его костяшки коснулись дерева. Джисон вздрогнул. Император ждал его. Знал, что он придет. Или просто услышал шаги — у альф высшего ранга был невероятно острый слух. Он толкнул дверь и вошел. *** Внутри было светло. Огромные окна, выходящие в императорский сад, были распахнуты настежь, и утренний ветер колыхал легкие шелковые занавески. Воздух пах свежестью, влажной землей после ночной грозы, цветущими пионами — и им. Тем особенным, ни с чем не сравнимым запахом альфы высшего ранга, от которого у Джисона слегка закружилась голова. Минхо стоял у окна, спиной к двери. На нем была простая одежда — темно-синий халат без вышивки, волосы собраны в низкий хвост. Без короны, без официального облачения он казался почти обычным человеком. Почти доступным.