Алые стены хранят секреты.

*** Тот день начался обычно. Солнце только поднялось над горизонтом, заливая императорский дворец мягким золотистым светом. Лучи пробивались сквозь шелковые занавески, рисуя на полу причудливые узоры, и медленно ползли по стенам, добравшись наконец до огромной постели, где спали двое. Джисон проснулся первым, как всегда. Он открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок, расписанный искусными мастерами. Драконы, облака, цветы лотоса — все это стало таким привычным за последние годы, что он уже не замечал красоты. Просто фон, просто часть жизни. Рядом спал Минхо. Джисон повернул голову, чтобы посмотреть на него. Император лежал на спине, откинув одеяло — ему всегда было жарко по ночам. Грудь мерно вздымалась, лицо было расслабленным, почти беззащитным. Темные волосы разметались по подушке, одна прядь упала на лоб, и Джисон осторожно, чтобы не разбудить, убрал ее. Минхо во сне улыбнулся — чуть-чуть, одними уголками губ. Наверное, снилось что-то хорошее. Джисон залюбовался им. Сколько бы лет ни прошло, он никогда не уставал смотреть на этого человека. На точеные скулы, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на щеки, на губы, которые умели быть и жесткими, и нежными, и властными, и любящими. — Красивый, — прошептал он беззвучно. Минхо не проснулся. Джисон еще немного полежал, наслаждаясь тишиной и покоем. Где-то вдалеке перекликались стражники, слышался приглушенный шум начинающего просыпаться дворца. Но здесь, в этой комнате, было тихо и уютно. Потом он осторожно, стараясь не потревожить Минхо, сел на постели. И замер. На одно короткое мгновение ему показалось, что комната слегка качнулась. Совсем чуть-чуть, едва заметно. Будто он сидел в лодке, которую качнула легкая волна. Джисон моргнул. Прислушался к себе. Все было нормально. Голова не кружилась, в глазах не темнело. Просто показалось. Он встал, накинул халат и подошел к окну. Раздвинул занавески. Солнце ударило в глаза, заставив сощуриться. За окном просыпался сад. Садовники уже хлопотали у клумб, поливая цветы. Где-то пели птицы — те самые, которых привезли из южных провинций и выпустили в вольеры. Воздух был свежим, чуть влажным после ночной росы, пахло розами и мятой. Джисон глубоко вдохнул. И снова ему показалось, что что-то не так. Легкое головокружение, едва уловимое, почти незаметное. Оно прошло так же быстро, как появилось. — Что за ерунда? — пробормотал он себе под нос. — Ты что-то сказал? — раздался сонный голос с постели. Джисон обернулся. Минхо приподнялся на локте, глядя на него заспанными глазами. — Нет, ничего, — улыбнулся Джисон. — Спи еще. Рано. — Ты уже встал. Почему? — Не спится. Солнце разбудило. Минхо посмотрел на окно, потом на него. Потянулся. — Иди сюда, — сказал он, похлопывая по постели рядом с собой. — Мне нужно проверить, как там Минсон. Он вчера капризничал перед сном. — Минсон спит. Я проверял ночью. Иди сюда. Джисон вздохнул, но подошел. Лег рядом. Минхо тут же обнял его, притянул к себе, уткнулся носом в шею. — Ты пахнешь персиками, — пробормотал он. — Всегда пахнешь. Я люблю этот запах. — Ты это говоришь каждое утро. — И буду говорить. Каждое утро. Всю жизнь. Джисон закрыл глаза. Прижался к нему, чувствуя тепло, спокойствие, любовь. Головокружение не возвращалось. Он почти забыл о нем. Почти. *** За завтраком все было как обычно. Они сидели втроем — Минхо, Джисон и Минсон, который уже вовсю уплетал рисовую кашу, умудряясь при этом пачкать все вокруг. Персик крутился под столом, вылавливая кусочки, которые Минсон ронял с завидной регулярностью. — Папа, смотри! — Минсон показал ложку, с которой капала каша. — Я сам ем! — Молодец, — улыбнулся Джисон. — Только аккуратнее. — Я аккуратный! — возразил Минсон и тут же опрокинул чашку с молоком. Минхо вздохнул. Джисон рассмеялся. — Персик, помоги! — крикнул Минсон, и пес с радостью принялся вылизывать разлитое молоко с пола. — Извини, — сказал Минхо, глядя на эту картину. — Я пытался воспитать его аккуратным. — Ты пытался воспитать империю, — напомнил Джисон. — Сын — это уже моя епархия. — И у тебя отлично получается. — Спасибо. Они улыбнулись друг другу. Джисон поднес чашку с чаем к губам, сделал глоток. И снова это странное ощущение. Легкая тошнота, подкатившая к горлу. Совсем слабая, почти незаметная, но неприятная. Он поставил чашку. Прислушался к себе. Тошнота прошла. — Ты чего? — спросил Минхо, заметив его движение. — Ничего. Чай горячий. — Обжегся? — Нет. Просто горячий. Минхо кивнул, поверил. А Джисон вдруг понял, что не хочет есть. Совсем. Каша, которую он всегда любил, вдруг показалась безвкусной. Рыба — слишком жирной. Овощи — пресными. Он заставил себя съесть несколько ложек. Ради Минхо, который смотрел. Ради Минсона, который ел с таким аппетитом, что заражал всех вокруг. Но внутри уже поселилось что-то. Маленькое, незаметное, но уже присутствующее. Как будто крошечный холодный комочек, который свернулся где-то в животе и ждал своего часа. *** Днем он работал. Свитки, доклады, отчеты. Бесконечные цифры, имена, даты. Сановники приходили и уходили, каждый со своими проблемами, каждый со своими интригами. Джисон слушал, кивал, принимал решения. Все как обычно. Но к середине дня он заметил, что устал. Не той привычной усталостью, которая приходит после хорошей работы, а какой-то другой. Тяжелой, выматывающей. Будто он не сидел в кресле несколько часов, а разгружал мешки с зерном. — Выпейте чаю, господин советник, — предложил слуга, заметивший, что Джисон трет виски. — Да, спасибо. Чай помог. Ненадолго. К вечеру усталость вернулась. Джисон с трудом дошел до покоев, мечтая только об одном — лечь и закрыть глаза. — Ты чего такой? — спросил Минхо, встретив его в дверях. — Устал. День был тяжелый. — Приляг. Я принесу ужин. — Не надо, я сам... — Ложись. Джисон послушался. Лег на постель, поверх одеяла, даже не раздеваясь. Глаза закрылись сами собой. — Ты бледный, — сказал Минхо, садясь рядом. — Просто устал. — Ты много работаешь. — Я советник. Это моя работа. — Ты еще и мой муж. И отец нашего сына. Это важнее. Джисон открыл глаза, посмотрел на него. — Я в порядке, — сказал он. — Правда. Минхо наклонился, поцеловал его в лоб. — Если устанешь — отдыхай. Если заболеешь — лечись. Если что-то случится — скажи мне. — Скажу. — Обещаешь? — Обещаю. Минхо улыбнулся и ушел кормить Минсона. А Джисон остался лежать, глядя в потолок, и думал о том, что это просто усталость. Обычная усталость. Бывает. Он не знал тогда, что это только начало. *** На следующее утро он проснулся разбитым. Тело ломило, будто он всю ночь таскал тяжести. Голова была тяжелой, мысли путались. Даже открыть глаза стоило усилий. Рядом спал Минхо. Джисон посмотрел на него, на его спокойное лицо, и заставил себя улыбнуться. — Доброе утро, — прошептал он. Минхо не проснулся. Джисон осторожно встал, стараясь не потревожить его. Ноги были ватными, каждый шаг давался с трудом. Он дошел до окна, оперся о подоконник, глядя на сад. Солнце светило ярко. Птицы пели. Жизнь продолжалась. А он стоял и чувствовал, как внутри разливается странная тяжесть. — Просто не выспался, — сказал он себе. — Просто не выспался. За завтраком он снова не мог есть. — Ты ничего не ешь, — заметил Минхо. — Не голоден. — Ты вчера тоже не ел. — Ел. Просто немного. — Джисон. — Минхо, пожалуйста. Я просто устал. Скоро пройдет. Минхо смотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде было что-то, от чего у Джисона сжалось сердце. — Если не пройдет — скажешь, — сказал император. — Скажу. — Обещаешь? — Обещаю. Минсон, не обращая внимания на разговор взрослых, возился с Персиком под столом. Пес радостно вилял хвостом, выпрашивая еду. — Папа, смотри! — крикнул Минсон, вылезая из-под стола с лохматой головой. — Персик меня лизнул! — Молодец, Персик, — рассеянно ответил Джисон. — Ты чего? — Минсон подошел к нему, заглянул в лицо. — Ты грустный? — Нет, маленький. Я просто задумался. — О чем? — О том, какой ты у меня красивый. Минсон засиял. — Я знаю! — объявил он. — Я вообще самый красивый! После папы Минхо. — А после меня? — притворно обиделся Джисон. — Ты не красивый, ты вкусный, — поправил Минсон. — Ты пахнешь персиками. Джисон рассмеялся, притянул его к себе, поцеловал в макушку. — Иди есть, — сказал он. — А то каша остынет. Минсон убежал. А Джисон остался сидеть, глядя на нетронутую тарелку, и думал о том, что это просто усталость. Просто усталость. Но внутри уже рос холод. *** Дни тянулись один за другим. Джисон замечал, как меняется его тело. Как уходит сила. Как появляется странная слабость в руках и ногах. Как еда перестает приносить удовольствие. Как сон перестает приносить отдых. Он просыпался разбитым каждое утро. Вставал с трудом, заставлял себя улыбаться, завтракать, работать. Днем пил чай литрами, надеясь, что кофеин взбодрит. Но помогало ненадолго. Вечером валился с ног, засыпал мгновенно, но сон был тяжелым, без сновидений, и не приносил облегчения. Минхо замечал. — Ты похудел, — сказал он однажды, обнимая его. — Правда? — Правда. Я чувствую. — Наверное, работы много. — Работы всегда много. Раньше ты справлялся. — Раньше я был моложе. — Ты не старый. — Я чувствую себя старым. Минхо прижал его крепче. — Я люблю тебя, — сказал он. — Любого. Больного, здорового, уставшего, бодрого. Любого. — Я знаю. — Если что-то не так... — Я скажу. — Обещаешь? — Обещаю. Он снова соврал. *** Через две недели появился кашель. Сначала легкий, почти незаметный. Джисон кашлянул пару раз утром, подумал, что в горле першит. Не придал значения. Но кашель возвращался. Утром, вечером, иногда днем. Не сильный, но навязчивый. Будто что-то застряло в горле и не проходило. — Ты кашляешь, — заметил Чонин, когда они сидели в саду. — Пыльно, — отмахнулся Джисон. — Садовники газоны стригут. — Ага, — Чонин посмотрел на абсолютно неподвижных садовников, которые поливали цветы в другом конце сада. — Вижу. — Чонин. — Что? — Не начинай. Чонин посмотрел на него долгим взглядом. — Джисон, я твой друг, — сказал он тихо. — Если что-то случится... — Ничего не случится. — Если случится — я рядом. Джисон сглотнул ком в горле. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. Они помолчали, глядя, как Минсон и Персик носятся по лужайке. Мальчик смеялся, пес лаял, солнце светило, и все было так хорошо, так правильно, что у Джисона защемило сердце. — Красиво, — сказал он. — Красиво, — согласился Чонин. — Ты только посмотри на них. Наше будущее. — Наше, — эхом отозвался Джисон. Он не знал, сколько этого будущего у него осталось. *** К концу третьей недели кашель усилился. Теперь он приходил приступами, особенно по ночам. Джисон просыпался от того, что не мог дышать, садился на постели, пытаясь откашляться, и чувствовал, как внутри все разрывается. Минхо спал рядом. Джисон зажимал рот рукой, чтобы не разбудить его, и кашлял беззвучно, задыхаясь, чувствуя, как по лицу текут слезы — то ли от кашля, то ли от отчаяния. Однажды утром он увидел на платке кровь. Совсем чуть-чуть. Маленькое красное пятнышко, едва заметное. Он скомкал платок, спрятал в карман, заставил себя улыбнуться. — Доброе утро, — сказал он Минхо, который только проснулся. — Доброе, — ответил тот. — Ты сегодня лучше выглядишь. — Правда? — Правда. Отдохнул? — Отдохнул. Он снова соврал. *** Он думал о том, чтобы пойти к лекарю. Думал каждый день. Каждую ночь. Каждую минуту, когда оставался один. Но каждый раз останавливал себя. Потому что боялся. Боялся услышать правду. Боялся разрушить то счастье, которое они построили. Боялся увидеть глаза Минхо, когда тот узнает. — Завтра, — говорил он себе. — Завтра пойду. Но завтра наступало, и он снова откладывал. А болезнь не ждала. Она росла внутри него, день за днем, час за часом, захватывая тело, лишая сил, напоминая о себе каждым вздохом, каждым движением. Он худел. Одежда висела на нем мешком. Минхо замечал, но молчал. Только смотрел с такой тревогой, что у Джисона сердце разрывалось. — Я в порядке, — говорил он. — Правда. — Я знаю, — отвечал Минхо. И они оба понимали, что это ложь. Но продолжали играть в эту игру. Потому что правда была слишком страшной. *** Однажды вечером, когда они сидели вдвоем у окна, глядя на закат, Минхо взял его за руку. — Джисон, — сказал он тихо. — Ммм? — Ты помнишь, как мы встретились? — Помню. Ты накричал на меня. — Я испугался. — Чего? — Тебя. Твоих глаз. Твоего запаха. Я сразу понял, что пропал. Джисон улыбнулся. — А я сразу понял, что ты не такой страшный, каким хочешь казаться. — Какой же я? — Любящий. Нежный. Раненый. Минхо прижал его руку к своей щеке. — Ты единственный, кто меня таким видит, — сказал он. — Я единственный, кому ты позволил увидеть. Они помолчали. За окном догорал закат, раскрашивая небо в золото и пурпур. — Джисон, — снова заговорил Минхо. — Что? — Если что-то случится... если ты вдруг... я не переживу. — Переживешь. — Нет. — У тебя есть Минсон. — Минсон — это ты. Часть тебя. Но без тебя... я не смогу. — Сможешь. — Не смогу. Джисон повернулся к нему, посмотрел в глаза. — Ты сильнее, чем думаешь, — сказал он. — Ты император. Ты правишь миллионами. Ты пережил столько всего. Ты справишься. — Справлюсь, если ты будешь рядом. — Я рядом. — Всегда? — Всегда. Он поцеловал его — долго, нежно, с такой любовью, что у Минхо перехватило дыхание. — Я люблю тебя, — сказал Минхо. — И я тебя. Больше жизни. Они обнялись, прижались друг к другу, слушая, как бьются сердца. Джисон закрыл глаза и позволил себе просто быть. Быть здесь, в этих объятиях, в этом тепле, в этой любви. Он не знал, сколько таких моментов у него осталось. Но знал, что будет дорожить каждым. *** Ночь после того разговора стала самой длинной в его жизни. Джисон лежал без сна, прислушиваясь к дыханию Минхо, которое было таким ровным, таким спокойным, таким живым. Рядом, в соседней комнате, спал Минсон, обнимая Персика, который уже давно считал себя не просто собакой, а полноценным членом семьи, ответственным за безопасность маленького хозяина. Где-то вдалеке перекликались стражники, слышался приглушенный шум ночного дворца — шаги слуг, скрип дверей, далекие голоса. Джисон смотрел в потолок и думал. Думал о том, как сильно изменилась его жизнь за последние годы. Из никому не нужного слуги, омеги без рода и племени, он превратился в советника императора, в мужа самого могущественного человека в империи, в отца прекрасного мальчика. У него была семья. У него была любовь. У него было все, о чем он когда-то боялся даже мечтать. И теперь это все могло рухнуть. Он чувствовал, как болезнь растет внутри него. Как она захватывает тело, день за днем, час за часом. Как силы уходят, оставляя после себя только слабость и боль. Как кашель раздирает грудь, оставляя после каждого приступа все меньше воздуха в легких. Он не знал, что это за болезнь. Не знал, откуда она взялась. Знал только одно — она не отступит. Она будет забирать его по кусочкам, пока не заберет всего. Слезы текли по щекам, но он даже не замечал. Они падали на подушку, впитывались в ткань, исчезали, как исчезало его время. — Прости меня, — прошептал он в темноту. — Прости, что не сказал. Прости, что вру. Прости, что оставляю вас. Минхо во сне пошевелился, придвинулся ближе, обнял его, прижал к себе. Даже во сне он искал его, тянулся к нему, не хотел отпускать. Джисон закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон. *** Утро началось с привычной уже борьбы. Открыть глаза. Сесть на постели. Встать. Сделать шаг. Каждое движение давалось с трудом, будто тело наполнили свинцом. Руки дрожали, ноги подкашивались, в глазах темнело, если резко повернуть голову. Джисон заставил себя улыбнуться, когда Минхо проснулся. — Доброе утро, — сказал он. — Доброе, — ответил Минхо, глядя на него с тревогой. — Ты плохо спал? — Нормально. — У тебя глаза красные. *** За завтраком он снова не мог есть. Рисовая каша, которую он всегда любил, стояла перед ним и остывала. Запах вызывал тошноту, вид — отвращение. Он заставил себя проглотить несколько ложек, запил чаем, улыбнулся Минсону, который уплетал за обе щеки. — Папа, ты мало ешь, — заметил мальчик. — Я уже поел, маленький. — А почему тарелка полная? — Потому что я накладываю себе мало. Чтобы не переедать. Минсон посмотрел на него с сомнением, но спорить не стал. У него была важная миссия — кормить Персика кусочками, которые он ловко ронял под стол. Минхо молчал. Только смотрел. Смотрел так, что Джисону хотелось провалиться сквозь землю. — Я пойду, — сказал он, поднимаясь. — Работы много. — Джисон, — остановил его Минхо. — Что? — Береги себя. Он отвернулся и вышел, чувствуя на спине этот взгляд. Тяжелый, тревожный, любящий. *** День тянулся бесконечно. Свитки, доклады, встречи. Бесконечный поток информации, который раньше давался легко, теперь требовал невероятных усилий. Джисон ловил себя на том, что перечитывает одни и те же строки по нескольку раз, не понимая смысла. Что забывает имена сановников, с которыми работал годами. Что теряет нить разговора посреди фразы. — Господин советник, с вами все хорошо? — спросил один из чиновников, заметив его рассеянность. — Да, конечно. Просто задумался. — Вы очень бледны. Может, вызвать лекаря? — Не нужно. Я в порядке. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую оттачивал годами. Убедительной, спокойной, ничего не значащей. Чиновник ушел, удовлетворенный ответом. А Джисон откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Перед глазами плыли круги, в висках стучало, грудь сдавило знакомой тяжестью. — Сколько еще? — прошептал он. — Сколько у меня осталось? Ответа не было. *** К вечеру он еле держался на ногах. Каждое движение давалось с трудом. Руки дрожали, ноги подкашивались, в глазах темнело при малейшем усилии. Он шел по коридору, держась за стену, стараясь не шататься, не привлекать внимания. Слуги кланялись, проходя мимо. Стража провожала взглядами. Никто не замечал ничего странного — просто советник идет по своим делам, как обычно. В покоях было тихо. Минсон уже спал, Персик дремал у его дверей. Минхо еще работал в кабинете — горел свет, виднелся силуэт за бумагами. Джисон зашел в спальню, закрыл дверь, прислонился к ней спиной. Позволил себе одну минуту слабости — просто стоять, закрыв глаза, чувствуя, как дрожит тело. Потом разделся, лег в постель и закрыл глаза. Когда Минхо пришел, он уже спал — или делал вид, что спит. Сил на разговоры не было. Минхо лег рядом, обнял его, прижал к себе. Поцеловал в затылок, в шею, в плечо. — Спи, любимый, — прошептал он. — Я рядом. Джисон сжался внутри от этих слов. От их нежности. От их лживости. Он не был рядом. Он уходил. С каждым днем, с каждым часом, с каждым вздохом — уходил. А Минхо не знал. *** Прошла еще неделя. Джисон таял на глазах. Одежда висела на нем мешком, лицо осунулось, под глазами залегли темные круги. Он почти не ел, спал урывками, просыпался от кашля, который теперь стал постоянным спутником. Кашель приходил приступами, особенно по ночам. Джисон зажимал рот подушкой, чтобы не разбудить Минхо, и кашлял, кашлял, кашлял, чувствуя, как разрывается грудь, как не хватает воздуха, как темнеет в глазах. После каждого приступа он долго не мог отдышаться. Сидел на постели, сжимая руками одеяло, и ждал, пока сердце перестанет колотиться как бешеное. Кровь на платке появлялась теперь каждый день. Сначала чуть-чуть, потом больше. Джисон прятал платки, сжигал их, заметал следы. Он стал виртуозом лжи. — Ты очень плохо выглядишь, — сказал Чонин, поймав его в коридоре. — Спасибо за комплимент. — Я серьезно, Джисон. — И я серьезно. Я просто устал. Много работы. — Ты врешь. — Не вру. — Я же вижу. — Чонин, пожалуйста. Они стояли друг напротив друга. В глазах Чонина было столько тревоги, что Джисону стало физически больно. — Если что-то случится, — сказал Чонин тихо, — я никогда тебе не прощу, что не сказал. — Ничего не случится. — Обещаешь? — Обещаю. Чонин ушел. А Джисон остался стоять в коридоре, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он снова соврал самому близкому человеку. *** Вечером того же дня случилось то, чего он боялся больше всего. Они сидели в гостиной — Минхо, Джисон, Минсон. Мальчик рисовал, высунув язык от усердия, Персик дремал у его ног. Минхо читал какой-то доклад, изредка поглядывая на Джисона. Джисон просто сидел, глядя в одну точку. Сил не было даже на то, чтобы держать книгу. Кашель накатил внезапно. Он закашлялся так сильно, что не мог остановиться. Грудь разрывало, воздуха не хватало, перед глазами поплыли круги. Он схватился за горло, пытаясь вдохнуть, но кашель душил, не давал дышать. — Джисон! — Минхо подскочил к нему, обнял, прижал к себе. — Дыши! Дыши, любимый! Минсон испуганно смотрел на них, прижавшись к Персику. Пес забеспокоился, заскулил, тыкаясь носом в руку Джисона. Кашель не проходил. Джисон задыхался, чувствуя, как темнеет в глазах, как мир сужается до одной точки. А потом он закашлялся в ладонь — и когда отнял руку, на ней была кровь. Много крови. Ярко-алая, страшная, невозможная. — Джисон... — голос Минхо сел. — Джисон, что это? Джисон смотрел на свою руку и не мог отвести взгляд. Кровь была теплой, липкой, пахла железом и чем-то еще — чем-то страшным, конечным. — Папа? — раздался испуганный голос Минсона. — Папа, у тебя кровь? Джисон поднял глаза. Увидел испуганное лицо сына. Увидел побелевшего Минхо. Увидел мечущегося Персика. И понял, что все кончено. Тайны больше нет. *** Кашель отпустил не сразу. Джисон сидел, согнувшись, прижимая руку к груди, чувствуя, как каждый вздох отдается болью в разорванных легких. Воздух входил со свистом, выходил с хрипом, и между этими двумя моментами была вечность, наполненная огнем и железом. Он смотрел на свою ладонь. Кровь была везде. На пальцах, на запястье, на рукаве халата. Ярко-алая, почти светящаяся в мягком свете свечей, она растекалась по коже, капала на пол, оставляла маленькие страшные пятна на светлых циновках. Он не мог отвести взгляд. Эта кровь была частью его. Частью, которая уходила, покидала тело, оставляя после себя пустоту. Частью, которая кричала о том, что больше нельзя прятаться, больше нельзя врать, больше нельзя делать вид, что все хорошо. — Джисон... — голос Минхо доносился будто издалека, сквозь вату, заполнившую уши. — Джисон, посмотри на меня. Он не мог. Он смотрел на свою ладонь и видел в ней все. Все недели лжи. Все утра, когда он заставлял себя улыбаться, хотя внутри все кричало от боли. Все ночи, когда он задыхался в подушку, чтобы не разбудить Минхо. Все моменты, когда он смотрел на Минсона и думал о том, сколько еще таких моментов у него осталось. — Папа? — Минсон заплакал. Громко, испуганно, по-детски безутешно. — Папа, тебе больно? Папа, почему у тебя кровь? Персик завыл. Пес выл так, как воют собаки, когда чувствуют беду — протяжно, жалобно, пробирая до костей. А Джисон сидел и смотрел на свою ладонь. И вдруг его затрясло. Это началось где-то внутри, в самой глубине, и медленно поползло наружу. Сначала дрожали пальцы — мелко, едва заметно. Потом руки, потом плечи, потом все тело. Он затрясся так сильно, что, казалось, сейчас развалится на части. Зубы застучали, дыхание сбилось, перед глазами поплыло. — Джисон! — Минхо схватил его за плечи, пытаясь удержать, остановить эту дрожь. — Джисон, что с тобой? Скажи мне! Пожалуйста! Но Джисон не мог говорить. Он смотрел в пол. Там, на циновке, расплывались красные пятна. Его кровь. Его жизнь. Его тайна, которая только что вырвалась наружу самым страшным способом. А потом потекли слезы. Они потекли сами собой, без предупреждения, без возможности остановить. Сначала тихо, потом все сильнее, пока не превратились в рыдания. Он рыдал так, как не рыдал никогда в жизни. Даже когда умирала мать, даже когда его пытали в подвале, даже когда думал, что потеряет Минхо. Никогда. Так сильно, так отчаянно, так безнадежно. — Простите, — выдохнул он сквозь слезы. — Простите меня. Простите. Простите. Слово вырывалось снова и снова, перемежаясь всхлипами, кашлем, хрипами. Он повторял его как молитву, как заклинание, как последнюю надежду на прощение. — За что? — Минхо был растерян, испуган, раздавлен. Он никогда не видел Джисона таким. Никогда. — За что простить? Джисон, скажи мне! — Я врал, — всхлипнул Джисон. — Я все это время врал. Каждый день. Каждую минуту. Я говорил, что все хорошо, а сам... а сам... Он не договорил. Слезы душили, не давали говорить. Они текли по лицу, смешивались с кровью на губах, падали на халат, на пол, на руки Минхо, которые все еще сжимали его плечи. Тело тряслось в конвульсиях. Джисон не мог контролировать эту дрожь — она была сильнее его, сильнее всего. Она шла из самой глубины, из того места, где все эти недели копились страх, боль, отчаяние. — Я думал, что справлюсь сам, — выдавил он. — Думал, что смогу защитить вас. Думал, что если не говорить, то... то... Он закашлялся снова — сухо, надрывно, выплевывая остатки крови на пол. Минсон плакал в голос, прижимаясь к Персику. Пес выл, не переставая, и этот вой смешивался с плачем ребенка и рыданиями Джисона в один страшный, разрывающий душу хор. — Минсон, иди в свою комнату, — сказал Минхо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Иди. Я сейчас приду. — Не хочу! — закричал мальчик. — Я хочу к папе! Папа, не плачь! Папа, пожалуйста! — Минсон, иди! — в голосе Минхо прорезались командные нотки. — Это приказ. Персик, поняв, что от него требуется, подхватился, ткнулся носом в руку Минсона, потянул его к двери. Мальчик упирался, плакал, тянул руки к Джисону, но пес был настойчив. Дверь закрылась. Стало тише. Только Джисон всхлипывал, сидя на полу, сжимаясь в комок, пытаясь стать маленьким, незаметным, чтобы эта боль, этот страх, это отчаяние перестали разрывать его изнутри. Минхо опустился рядом с ним на колени. — Джисон, — сказал он тихо. — Посмотри на меня. Пожалуйста. Джисон не мог. Он смотрел в пол, на красные пятна, и слезы все текли, текли, текли, не останавливаясь. — Ты болен, — сказал Минхо. Это был не вопрос. Это была констатация факта. Джисон кивнул. Едва заметно, почти незаметно. — Давно? — Месяц, — прошептал Джисон. — Почти два. — Почему ты не сказал? — Боялся. — Чего? — Всего. — Джисон всхлипнул. — Твоей реакции. Твоей боли. Того, что ты начнешь искать лекарей, тратить казну, забросишь империю. Того, что Минсон испугается. Того, что все рухнет. — Что рухнет? — Мы. Наша семья. Наше счастье. Я думал, что если не говорить, то... то оно продлится дольше. Минхо молчал. Сидел на коленях, глядя на него, и молчал. — Глупый, — сказал он наконец. — Самый глупый омега во всей империи. — Я знаю, — прошептал Джисон. — Ты думал, что я разлюблю тебя, если узнаю, что ты болен? — Я думал, что ты будешь страдать — Я и так страдаю, — в голосе Минхо дрожь. — Я страдаю каждый день, глядя, как ты таешь на глазах. Я страдаю, потому что не знаю, что с тобой. Я страдаю, потому что ты мне врешь. Это страдание хуже любой болезни. Джисон поднял наконец глаза. Минхо смотрел на него. В глазах императора тоже были слезы. Впервые на памяти Джисона — настоящие слезы, текущие по щекам, падающие на халат. — Прости, — выдохнул Джисон. — Не за что, — Минхо притянул его к себе, обнял, прижал так крепко, как только мог. — Не за что, любимый. Только не умирай. Пожалуйста. Не умирай. — Я постараюсь, — прошептал Джисон в его плечо. — Не старайся. Живи. — Буду. Они сидели на полу, обнявшись, среди красных пятен и слез, и качались в такт дыханию. Один ритм, одна боль, одна любовь. За дверью тихо плакал Минсон, прижимаясь к Персику. Пес лизал его мокрые щеки и тихонько скулил, чувствуя беду, но не понимая, как помочь. Ночь опускалась на дворец, холодная, темная, бесконечная. А впереди была самая страшная битва в их жизни. *** Ночь после того, как все раскрылось, стала самой страшной в их жизни. Минхо не отпускал его ни на секунду. Сидел рядом, держал за руку, гладил по волосам, шептал что-то бессвязное, ласковое, отчаянное. Джисон лежал на постели, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри него что-то происходит. Всё началось тихо и незаметно, словно крадущаяся тень. Сначала появилось лишь странное ощущение пустоты где-то глубоко в груди, словно сердце билось как-то неправильно, не в такт обычной жизни. Затем накатила внезапная слабость, обрушившаяся, как огромная волна, смывающая последние остатки сил. А потом пришел холод. Холод возник изнутри, проникая в каждую клеточку тела. Он зародился где-то в животе, как крошечный ледяной комочек, и начал медленно, но неуклонно расползаться по телу, захватывая один орган за другим. Джисон чувствовал, как леденеют кончики пальцев на руках, как немеют ноги, теряя чувствительность, как грудь наполняется чем-то тяжелым, давящим и невыносимо холодным. — Минхо, — прошептал он едва слышно, с трудом размыкая губы. — Я здесь, — отозвался Минхо, крепко сжимая его руку в своей. — Я здесь, любимый мой. Я рядом с тобой. — Холодно… Мне очень холодно. Минхо тут же накинул на него еще одно теплое одеяло, стараясь укрыть от зловещего озноба, прижался сам, пытаясь согреть своим теплом, своей любовью, всем своим существом. — Так лучше? Теплее? — Нет, — Джисон слабо покачал головой из стороны в сторону. — Дело не в том, что снаружи. Это… это внутри меня. Холод внутри. Минхо резко побелел лицом, словно его коснулась ледяная рука. В его глазах отразился неподдельный ужас. — Я… я сейчас же позову лекаря, — проговорил он дрожащим голосом, вскакивая на ноги. — Не уходи, — Джисон судорожно схватил его за руку, удерживая рядом. — Пожалуйста… не уходи от меня. Не оставляй меня одного. Минхо замер на месте, словно окаменевший. Он внимательно посмотрел на Джисона. В его глазах отражалась такая глубокая мука, такая невыносимая боль, что у Джисона болезненно сжалось сердце. Он чувствовал себя виноватым за причиненную боль. — Я никуда не уйду, — твердо сказал Минхо, снова опускаясь на кровать рядом с ним. — Никогда тебя не оставлю. Я буду здесь. — Обещаешь? — прошептал Джисон, глядя ему прямо в глаза. — Обещаю, — ответил Минхо, не отводя взгляда. Он дал клятву. Джисон медленно закрыл глаза, уходя в себя. Холод внутри продолжал разрастаться, словно зловещий цветок, распускающийся в его теле. Он отчетливо чувствовал, как тело постепенно перестает ему подчиняться, как мышцы слабеют и деревенеют, как дыхание становится все более поверхностным и прерывистым. Он чувствовал, как жизнь медленно, но неумолимо покидает его, словно утекающая вода сквозь пальцы. Как ни странно, страха почти не было. Только огромная, всепоглощающая грусть, безмерная печаль. Грусть от осознания того, что он оставляет их. Минхо. Минсона. Чонина. Сынмина. Персика. Всех тех, кого он так сильно любил. Всех, кто был ему дорог. — Минхо, — снова прошептал он, еле слышно. — Я здесь, я рядом. — Если я… вдруг… — Нет, — резко перебил его Минхо, не давая договорить. — Не смей. Даже не смей думать об этом. Не говори так. — Минхо… — Я сказал — нет! Ты будешь жить. Ты слышишь меня? Ты будешь жить, Джисон. Я не отпущу тебя. Я не позволю тебе уйти. Голос его сильно дрожал, срывался от подступающих слез, но в нем чувствовалась такая огромная сила, такая отчаянная вера, что Джисон на мгновение и сам поверил в чудо. — Я постараюсь, — прошептал он в ответ, почти беззвучно. — Не старайся. Просто живи, Джисон. Просто останься со мной. Он закрыл глаза и медленно провалился в непроглядную темноту. Темнота оказалась странной и необычной. Не пустой, не страшной и не пугающей — скорее, густой и тягучей, как сладкий мед. В ней не было ни боли, ни страха, ни мучительного холода. Только безмятежный покой, всеобъемлющее умиротворение. Джисон плыл в этой темноте, растворяясь в ней, и чувствовал, как его тело становится все легче и легче, как постепенно исчезает связь с окружающим миром, как уходит все, что делало его живым, все, что удерживало его здесь. Где-то далеко, сквозь толщу этой обволакивающей темноты, доносились приглушенные голоса. Едва слышные, словно эхо, но такие родные и знакомые. — Дыши, Джисон. Пожалуйста, дыши, — молил чей-то голос. — Папа! Папа, не уходи от меня! Я не хочу жить без тебя! — плакал детский голос. — Джисон, ты слышишь меня? Ты нужен нам. Ты нужен мне, Джисон. Пожалуйста, вернись к нам. Он отчаянно хотел ответить. Хотел сказать, что слышит их, что старается изо всех сил, что не хочет уходить и оставлять их. Но тело совершенно не слушалось его. Губы не открывались. Глаза отказывались открываться. Вокруг — только непроглядная темнота. Только всепоглощающий покой. Только абсолютная тишина. — Джисон, пожалуйста… Этот голос внезапно пробился сквозь все преграды. Сквозь плотную темноту, сквозь звенящую тишину, сквозь безмятежный покой. В нем было столько невыносимой боли, столько безутешного отчаяния, столько искренней любви, что Джисон почувствовал, как что-то внутри него болезненно откликается на этот зов. Минхо. Его Минхо, его любимый. — Я здесь, — попытался сказать он, собрав последние силы. — Я здесь, любимый мой. Я рядом с тобой. Джисон словно находился в каком-то вакууме, совершенно не воспринимая окружающий мир. Он не услышал ни единого слова из того, что говорили ему. Голоса самых близких и родных людей звучали все тише и тише, постепенно отдаляясь от него, словно они находились на другом конце длинного туннеля. Звуки становились все более приглушенными и неразличимыми, пока, в конечном итоге, Джисон не перестал слышать что-либо вообще, погрузившись в абсолютную тишину. Мир вокруг него затих, оставив его наедине с самим собой в звенящей пустоте. _____________________________ Вокруг Джисона, который был едва жив, образовалось целое скопление лекарей. Они суетились, стараясь облегчить его страдания и вернуть к жизни. Состояние Джисона вызывало у них серьезные опасения, так как он находился на грани жизни и смерти. Каждый из лекарей прилагал максимум усилий, используя свои знания и опыт, чтобы спасти его.

***

Темнота сомкнулась окончательно, мягко, но непреклонно отрезая Джисона от мира живых. Последнее, что он почувствовал перед тем, как окончательно провалиться в это густое, бездонное небытие — это фантомное прикосновение чужих дрожащих пальцев к своей щеке. А потом исчезло и оно. Боль, терзавшая его тело последние недели, растворилась, уступив место пугающей, неестественной легкости. Он больше не чувствовал ни тяжести собственных легких, ни вкуса железа на губах. Только холод. Пока сознание Джисона блуждало в лабиринтах вечного покоя, в императорской спальне разворачивалась отчаянная битва за его жизнь. Контраст между безмолвием в голове Джисона и хаосом реальности был оглушающим. Просторная комната, еще пару часов назад бывшая оплотом уюта и любви, теперь напоминала поле боя. Воздух стал тяжелым, пропитанным резким, медным запахом свежей крови и терпкими ароматами жженых целебных трав, которые помощники лекарей спешно раскуривали по углам, чтобы очистить воздух. Главный императорский лекарь — седой старец, чьи руки помнили еще рождение самого Минхо, — действовал с пугающей хладнокровностью, которая резко контрастировала с паникой остальных. — Полотенца! Горячую воду! Быстрее! — его голос, обычно тихий и скрипучий, сейчас гремел, разрезая суету. — Осторожно переверните его на бок, не дайте ему захлебнуться! Держите голову! Они двигались вокруг неподвижного, бледного как мел Джисона слаженным механизмом. Испорченная кровью шелковая рубашка была безжалостно разорвана и отброшена в сторону. На обнаженную, вздымающуюся в судорожных, редких вдохах грудь лекарь начал спешно устанавливать тончайшие серебряные иглы, пытаясь заставить затухающую жизненную энергию циркулировать вновь. Каждый удар сердца Джисона прощупывался как слабая, едва заметная пульсация умирающей птицы, и с каждой минутой эта пульсация становилась все реже. Минхо не мог заставить себя выйти. Он стоял у изножья огромной кровати, словно пригвожденный к полу невидимыми копьями. Его руки, руки императора, привыкшие держать меч и вершить судьбы миллионов, сейчас безвольно висели вдоль тела, перепачканные кровью самого дорогого ему человека. Глаза Минхо были широко распахнуты, зрачки расширены от первобытного ужаса. Он тяжело дышал, ловя ртом воздух в унисон с хриплыми вдохами Джисона, будто пытался дышать за него. — Минхо... — тихий голос прозвучал совсем рядом. Двери спальни бесшумно отворились, впустив Сынмина. Его лицо, обычно невозмутимое, сейчас казалось высеченным из белого мрамора, губы были плотно сжаты. Он оценил обстановку за доли секунды: суетящихся лекарей, лужу крови на шелковых простынях, скулящего в углу Персика, которого стража пыталась увести, и, самое главное, оцепеневшего правителя. Сынмин подошел к Минхо и твердо, но осторожно взял его за плечи, пытаясь отвести чуть назад, чтобы дать лекарям больше пространства. — Не трогай меня, — прорычал Минхо, не отрывая остекленевшего взгляда от лица мужа. Голос императора сорвался, превратившись в звериный рык, полный отчаяния. — Если они не спасут его, я сожгу этот дворец дотла. Слышишь, Сынмин? Вместе со всеми нами. — Они спасут, — голос Сынмина дрогнул, но он заставил себя звучать уверенно, вцепившись в плечи правителя мертвой хваткой. — Они делают всё возможное. Тебе нужно отойти, Ваше Величество. Ты мешаешь им работать. — Я никуда не уйду! — Минхо попытался вырваться, но Сынмин, используя весь свой вес, удержал его на месте. — Посмотри на него! — резко бросил Сынмин, теряя всякий пиетет перед короной. — Ему нужен воздух! Ему нужны лекари, а не твой срыв! Стой здесь и смотри, но не смей им мешать! И Минхо сдался. Он осел на пол прямо там, где стоял, не заботясь о том, что пачкает колени в крови. Он закрыл лицо руками, и Сынмин с ужасом увидел, как содрогаются плечи самого могущественного человека в империи. Минхо не плакал — он задыхался от беззвучных рыданий, которые рвали его изнутри.

***

Часы тянулись как столетия. Суета в комнате постепенно стихла, сменившись напряженным, выматывающим ожиданием. Лекарям удалось остановить кровотечение. Они влили в пересохшие губы Джисона густой, горький отвар из черного корня и редких грибов, призванный остановить внутренние разрушения и погрузить его в глубокий, исцеляющий сон.

***

К утру комната выглядела пугающе тихой. Слуги молча, как тени, вытерли полы и сменили белье, стараясь не тревожить спящего. Персик, которому всё же разрешили остаться, лежал у самой кровати, положив тяжелую морду на вытянутые лапы, и его умные глаза не отрывались от бледной руки Джисона, безвольно свесившейся с края матраса. Главный лекарь, вытирая руки чистым полотенцем, наконец повернулся к Минхо, который так и сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Император выглядел так, словно постарел на десять лет за одну ночь. Под его глазами залегли глубокие черные тени, а лицо заострилось. — Ваше Величество, — хрипло начал старец, низко кланяясь. Сынмин, стоявший неподалеку, напрягся, готовый в любой момент броситься наперерез, если новости будут плохими. Минхо медленно поднял голову. В его взгляде была только пустота. — Он будет жить? — голос императора был лишен всяких эмоций, сухой и ломкий, как осенний лист. Лекарь тяжело вздохнул, и этот вздох прозвучал в абсолютной тишине как удар гонга. — Кровотечение остановлено, мой господин. Мы смогли стабилизировать его состояние и вернуть пульс к ровному ритму. Ближайшие несколько часов он не проснется — снадобья слишком сильны. — Но? — перебил его Сынмин, уловив недосказанность в тоне старика. — Я слышу «но», лекарь. Говори всё как есть. Старик опустил глаза в пол, боясь встретиться взглядом с правителем. — То, что произошло сегодня ночью — не внезапный недуг. Это кульминация процесса, который разрушал господина советника изнутри на протяжении многих недель, а возможно, и месяцев. Мы собрали образцы его крови и изучили симптомы... — лекарь запнулся, сглотнув ком в горле. — Ваше Величество. Боюсь, это не обычная хворь. Описание этой болезни я встречал лишь в древних трактатах закрытых провинций. Она разъедает легкие и отравляет кровь. И если я прав в своих догадках... мы можем лишь отсрочить неизбежное, но не исцелить его полностью. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинцовые плиты. Минхо медленно поднялся на ноги. Он не кричал, не бушевал. Он просто подошел к кровати, опустился на край и осторожно, кончиками пальцев, убрал прилипшую ко лбу Джисона прядь волос. — Вы найдете лекарство, — тихо, но так непреклонно, что по спине Сынмина пробежал холодок, произнес Минхо. — Вы перевернете все библиотеки мира, вы пошлете гонцов на край света, вы вскроете гробницы древних врачевателей. Но вы спасете его. Иначе ваши собственные жизни закончатся в тот же день, когда он сделает свой последний вздох. Вы меня поняли?

***

Дни во дворце потеряли счет, превратившись в единую, бесконечную вереницу тусклых серых часов. Время, словно плененное в янтарной смоле густого соснового сиропа, текло медленно и неохотно, замедляясь до едва различимого движения тени, скользящей по полу. И хотя с той злополучной ночи, что перевернула все с ног на голову, прошло сравнительно немного времени – календарь отсчитал лишь несколько скудных недель – для Минхо каждая минута томительного ожидания ощущалась как десятилетие, проведенное на каторге, вдали от всего дорогого. Его лицо, еще недавно юное и полное неудержимой жизненной силы всего каких-то тридцать дней назад, теперь казалось застывшей маской, высеченной из бледного, безжизненного камня. Седина еще не успела тронуть его иссиня-черные волосы, но в самом выражении его глаз, в глубоких, залегающих у самых губ складках, поселилась такая древняя, почти нечеловеческая усталость, какую не всегда встретишь даже у глубоких стариков, испивших чашу жизни до дна. Джисон все еще не просыпался. Сон его был глубок и непробуден. Его состояние с каждым днем все больше напоминало летаргический сон – ту самую зыбкую пограничную зону, где душа уже почти полностью отвязалась от земного берега, но все еще удерживается на этом свете тонкой, едва уловимой, невидимой нитью преданной любви. Он неподвижно лежал на горе огромных, мягких подушек, и его кожа с каждым прожитым днем становилась все более тонкой и прозрачной, словно истончающаяся вуаль, сквозь которую на висках и запястьях все отчетливее проступали тонкие, голубоватые вены, похожие на причудливые морозные узоры, расписанные невидимым художником. Воздух в его покоях был тяжелым, спертым и душным от постоянного, непрекращающегося курения ароматических благовоний. Лекари, сменяя друг друга строго по графику каждые четыре часа, проводили бесконечные, казалось, бессмысленные манипуляции: бережно обтирали его уставшее тело настоями, приготовленными из нежных лепестков редкого снежного лотоса, вводили через тонкие катетеры питательные, укрепляющие смеси из свежего козьего молока и золотистого меда, тщательно втирали в грудь согревающие, целебные масла, надеясь пробудить в нем искру жизни. Минхо почти полностью перестал выходить на свет божий. Он жил и существовал в постоянных сумерках этой комнаты, освещенной лишь тусклым, неровным пламенем многочисленных свечей. Государственные дела, которые раньше казались ему смыслом самого существования, главной целью в жизни, теперь вызывали лишь глухое раздражение, томившееся где-то глубоко внутри. Чонин и Сынмин фактически взяли на себя основные бразды правления, стараясь оградить правителя от лишних забот, принося императору на подпись только самые критические и неотложные указы, требующие немедленного решения. Они воочию видели, как их близкий друг и всеми уважаемый правитель медленно, но верно угасает вместе со своим любимым мужем, и эта безграничная преданность своему супругу пугала их гораздо больше, чем любая внешняя угроза, нависшая над их процветающей империей.

***

Минсон стал единственным проблеском надежды в этом мрачном, словно склеп, жилище. Казалось, время здесь остановилось, оставив после себя лишь застывшую тишину и ожидание. Мальчик, который за последние недели повзрослел не по годам, не по-детски быстро, принял те правила, которые диктовала им сложившаяся ситуация. Он больше не носился с криками по длинным, гулким коридорам, не требовал неустанного внимания и развлечений. Он превратился в тихую, почти бесплотную тень, словно боялся, что любой, даже самый незначительный звук, может нарушить хрупкое равновесие и оборвать ту тонкую, едва заметную нить, на которой отчаянно держалась жизнь Джисона. Каждый день, казалось, был наполнен затаенной тревогой и надеждой, перемешанными в равных пропорциях. В один из бесконечно длинных вечеров, когда лучи заходящего солнца окрасили тяжелые, бархатные портьеры в зловещий оттенок запекшейся крови, отбрасывая причудливые тени на стены комнаты, Минхо сидел в старом, обитом кожей кресле, прикрыв уставшие глаза. Он не спал – он скорее провалился в состояние тупого оцепенения, в котором мысли переставали хаотично метаться в голове и превращались в монотонный, неподвижный гул, отдающийся в ушах. Это была своего рода защитная реакция, попытка оградить себя от боли и отчаяния, которые постоянно грозили захлестнуть его. Дверь тихонько скрипнула, нарушив гнетущую тишину. На пороге, словно не решаясь войти, появился Минсон. В его маленьких, детских руках была крепко зажата его любимая книга сказок – та самая, которую Джисон читал ему перед сном еще каких-то семь месяцев назад, когда их жизнь была совершенно иной, когда всё только начиналось и ничто не предвещало нынешней трагедии. Следом за мальчиком, понурив свою рыжую голову и печально подметая пушистым хвостом пол, медленно вошел Персик. Пёс за это нелегкое время сильно похудел, его когда-то блестящая и ухоженная рыжая шерсть заметно потускнела, а в некогда веселых и жизнерадостных глазах застыла такая глубокая тоска, такую вселенскую печаль, которую, казалось, невозможно было облегчить никакими лакомствами и играми. Персик, словно понимая всю серьезность ситуации, сразу же направился к кровати и, тяжело вздохнув, улегся на мягкий ковер, прижавшись боком к массивной, тяжелой ножке ложа, издав глубокий, почти человеческий вздох, полный скорби и безысходности. Минхо медленно открыл глаза и устало протянул руку к своему сыну. Минсон, увидев этот жест, не колеблясь ни секунды, подошел к отцу, осторожно вскарабкался на его колени и крепко прижался к его груди, ища утешения и защиты. Они долгое время сидели в полном молчании, внимательно прислушиваясь к едва уловимому, свистящему дыханию Джисона, которое эхом отдавалось в тишине комнаты. Каждый вдох и выдох казался битвой за жизнь, неустанной борьбой за возвращение к реальности. — Папа сегодня еще бледнее, чем вчера, — прошептал Минсон, не отрывая своего взгляда от изможденного лица Джисона. Его голос был тихим и полным тревоги. — Как будто он постепенно превращается в облако. Если он станет облаком, он улетит от нас? Минхо, услышав эти слова, еще крепче прижал мальчика к себе, чувствуя, как внутри всё болезненно переворачивается от этой детской проницательности, от этой недетской мудрости, которая так неожиданно проявилась в его сыне. — Нет, малыш, — мягко ответил Минхо, стараясь говорить спокойно и уверенно, чтобы успокоить своего ребенка. — Облака приносят дождь, чтобы цветы в саду могли расти и радовать нас своей красотой. А твой папа… он просто сейчас очень глубоко в лесу своих снов. Помнишь, я рассказывал тебе про дракона, который сражался за него? Битва уже закончилась, но теперь ему нужно собрать все осколки своей силы, чтобы снова стать сильным и здоровым. Это как строить замок из песка на берегу моря – нужно время и много усилий, чтобы он стал крепким и выдержал натиск волн. — Я принес ему книгу, — тихо произнес Минсон и приподнял свой любимый томик сказок. — Помнишь, лекарь говорил, что папа может нас слышать, даже когда спит? Я очень хочу почитать ему про Храброго Зайца. Папа всегда так громко смеялся на том месте, где заяц обманул злого волка. Может быть, если он услышит это снова, он тоже захочет посмеяться и проснется? Может быть, его смех сможет разбудить его от этого страшного сна? Минхо почувствовал, как к горлу подкатил предательский ком, мешая говорить. Он лишь молча кивнул в знак согласия, не доверяя своему голосу, боясь, что он дрогнет и выдаст его отчаяние. Минсон аккуратно слез с колен отца, подошел к кровати и осторожно сел на низенькую скамеечку, которую специально поставили для него рядом с Джисоном. Он взял руку Джисона в свою – его маленькая, теплая ладошка на фоне длинных, бледных пальцев советника выглядела как хрупкий символ самой жизни, как олицетворение надежды на лучшее. — Слушай, папа, — начал Минсон тонким, но старательно ровным и уверенным голоском, пытаясь не выдать своего волнения. — Жил-был в одном густом, дремучем лесу один храбрый заяц, который не боялся ровным счетом никого, кроме… скуки… Голос ребенка, чистый и звонкий, зазвучал в гнетущей тишине комнаты, переплетаясь с едва уловимым запахом лекарственных трав и мерным, убаюкивающим тиканьем старинных напольных часов. Минхо, не отрываясь, смотрел на них – на своего маленького сына, который так отчаянно и трогательно пытался вернуть к жизни своего любимого родителя, и на Джисона, чье лицо оставалось неподвижным и бесстрастным, словно застывшая маска, не выдающая ни единой эмоции.