Алые стены хранят секреты.

Мальчика привезли через десять дней. Он был маленьким — меньше, чем Джисон представлял. Трёхлетний карапуз с огромными глазами и смешными кудряшками, которые торчали во все стороны. Он смотрел на всех испуганно, жался к Сынмину, который ездил за ним, и отказывался разговаривать. — Его зовут Минсон, — сказал Сынмин. — В честь вас обоих. — Минсон, — повторил Джисон, приседая перед мальчиком. — Красивое имя. Мальчик посмотрел на него. Помолчал. Потом спросил: — Ты пахнешь персиками? Джисон замер. Потом улыбнулся. — Да, — сказал он. — Пахну. — Хорошо, — кивнул Минсон. — Персики вкусные. — Будешь есть персики? — Буду. — Тогда пойдём. Я угощу. Минсон подумал секунду, потом шагнул к нему. Маленькая ручка легла в ладонь Джисона. — Ты теперь мой папа? — спросил мальчик. — Если ты хочешь. — Хочу.! Джисон обернулся к Минхо. Тот стоял, опираясь о стену, и смотрел на них с таким выражением, что у Джисона перехватило дыхание. — Иди сюда, — позвал он. Минхо подошёл. Присел рядом. Посмотрел на мальчика. — Я тоже твой папа, — сказал он. — Если ты не против. Минсон перевёл взгляд с одного на другого. Потом кивнул. — Два папы, — сказал он. — Это хорошо. Больше любви. — Больше любви, — согласился Минхо. И в этот момент Джисон понял, что всё будет хорошо. Что они справятся. Что у них теперь есть семья — настоящая, любящая, своя. *** Прошло два месяца с того дня, как Минсон появился в их жизни. Дворец, который всегда казался Джисону огромным и холодным, вдруг стал меньше и теплее. В коридорах теперь слышался детский смех, по мраморным полам стучали маленькие ножки, а строгие сановники, встречая мальчика, невольно смягчали лица и улыбались — сначала через силу, а потом и искренне. Даже самый суровый министр финансов, известный своим скверным характером, однажды поймал себя на том, что улыбается, глядя, как Минсон важно вышагивает по коридору в сопровождении Джисона. Минсон оказался удивительным ребёнком. Он быстро освоился, перестал бояться, начал доверять. С Джисоном они стали неразлучны — мальчик ходил за ним хвостиком, помогал разбирать свитки, перекладывая их с места на место и делая вид, что очень занят важным делом. Иногда он садился рядом с Джисоном, когда тот работал, и просто молчал, прижимаясь к его боку. Тихое, тёплое присутствие, от которого у Джисона каждый раз сжималось сердце. Ел Минсон только с рук Джисона. Не потому, что не умел сам — умел, и даже хорошо, — а потому что ему нравился сам процесс: когда папа Джисон подносит ложку, дует на неё, чтобы не обжечься, и кормит его, как маленького. Минхо иногда ворчал, что это баловство, но Джисон только улыбался и продолжал. В конце концов, ребёнку нужно чувствовать любовь. А что может быть любовнее, чем завтрак, поданный с такой нежностью? Засыпал Минсон только на коленях у Джисона. Это стало ритуалом. Каждый вечер, после ужина, мальчик забирался к нему, сворачивался калачиком и закрывал глаза. Джисон читал ему сказки — тихим, ровным голосом, водя пальцем по строкам. Иногда Минсон засыпал на середине предложения, и тогда Джисон просто сидел, глядя на спящего сына, и чувствовал, как сердце переполняется такой огромной любовью, что она, казалось, не помещалась в груди. С Минхо отношения складывались сложнее. Император пугал Минсона. Не специально, конечно, — просто Минхо был высоким, громогласным, всегда окружённым важными людьми в дорогих одеждах. Для маленького мальчика, который всего несколько месяцев назад жил в бедной семье в южной провинции, этот мир был слишком большим и страшным. А папа Минхо был самой большой и страшной частью этого мира. Минхо понимал это. Он не обижался, не настаивал, не пытался форсировать события. Он просто был рядом. Каждый вечер, возвращаясь с советов, он садился недалеко от Минсона и молчал. Не требовал внимания, не пытался заговорить, не делал резких движений. Просто сидел и ждал. И постепенно Минсон привык. Сначала он просто перестал прятаться, когда Минхо входил в комнату. Потом начал поглядывать в его сторону — украдкой, быстрыми взглядами. Потом однажды, когда Минхо сидел особенно близко, Минсон протянул руку и дотронулся до его халата. Просто дотронулся — и тут же отдёрнул, испугавшись собственной смелости. Минхо сделал вид, что ничего не заметил. *** Через неделю Минсон уже забирался к нему на колени, когда Джисона не было рядом. Сидел тихо, прижавшись к широкой груди, и слушал, как бьётся сердце. Минхо обнимал его одной рукой и молчал. Им не нужны были слова. А однажды, когда Минхо пришёл позже обычного, Минсон бросился к нему и обнял за ноги, уткнувшись лицом в халат. — Папа Минхо, — сказал он. — Я скучал. Минхо замер. Потом медленно опустился на корточки, обнял сына и закрыл глаза. Джисон, наблюдавший эту сцену из глубины комнаты, чувствовал, как по щекам текут слёзы. Слёзы счастья. *** Тот вечер выдался особенно тёплым и тихим. За окнами медленно догорал закат, раскрашивая небо в золотисто-розовые тона, которые постепенно переходили в глубокий фиолетовый, а потом — в синеву наступающей ночи. В комнате горели свечи — не много, ровно столько, чтобы создать мягкий, уютный полумрак. Их пламя дрожало, отбрасывая на стены танцующие тени, и от этого комната казалась наполненной живым, тёплым светом. Пахло вечерним чаем, который уже успел остыть в пиалах, и ещё чем-то неуловимо домашним — тем особенным запахом, который появляется только там, где живут любящие люди. Джисон вдыхал этот запах и чувствовал, как внутри разливается спокойствие. Минсон сидел за своим маленьким столиком в углу, увлечённо рисуя что-то цветными мелками. Столик ему подарил Чонин — низенький, удобный, специально для детей. На нём всегда были разложены бумага, мелки, кисточки — Минсон очень любил рисовать и мог заниматься этим часами. Сейчас он был так поглощён своим занятием, что, казалось, ничего вокруг не замечал. Язычок высунут от усердия, бровки нахмурены — точь-в-точь как у Минхо, когда тот работал над важными документами. Пальчики, ещё такие маленькие и неуклюжие, крепко сжимали мелок, выводя на бумаге замысловатые линии. Иногда он останавливался, рассматривал рисунок, склоняя голову то в одну, то в другую сторону, и снова принимался за дело. Минхо и Джисон устроились на подушках у окна. Между ними стоял столик с остывающим чаем, но до чая никому не было дела. Минхо обнимал Джисона одной рукой, прижимая к себе, и они просто сидели, глядя на закат. Последние лучи солнца золотили их лица, делая кожу тёплой, почти светящейся. — Хорошо, — тихо сказал Джисон. — Очень хорошо. — Хорошо, — согласился Минхо. Они помолчали, наслаждаясь тишиной. Где-то вдалеке перекликались стражники, слышался приглушённый шум вечернего дворца — но здесь, в их комнате, было тихо и спокойно. Минхо повернул голову и посмотрел на Джисона. В мягком свете свечей его лицо казалось особенно красивым — точеные скулы, нежные губы, глаза, в которых отражалось пламя. Джисон сидел полубоком, и свет падал на него так, что чётко вырисовывался профиль — длинные ресницы, изгиб бровей, ямочка на подбородке. Минхо смотрел и не мог насмотреться. Сколько бы лет ни прошло, он всегда будет смотреть на него вот так — как на чудо, как на самое дорогое, что есть в его жизни. Джисон почувствовал этот взгляд. Как всегда, когда Минхо смотрел на него вот так, по коже пробегали мурашки. Он повернулся, встретился с ним глазами — и замер. Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Между ними будто проскочила искра — та самая, которая всегда возникала, когда они оставались наедине. Та самая, которая заставляла сердца биться быстрее, дыхание — сбиваться, а мысли — путаться. Забыв, что они не совсем одни, забыв, что в углу комнаты сидит ребёнок, забыв обо всём на свете. Минхо медленно наклонился. Он двигался осторожно, давая Джисону время отстраниться, если тот не захочет. Но Джисон не отстранился. Наоборот — сам чуть подался вперёд, навстречу. Их губы встретились. Сначала нежно, почти невесомо — просто касание. Минхо целовал его медленно, пробуя на вкус, смакуя момент. Верхняя губа, нижняя, уголок рта. Джисон выдохнул, приоткрывая рот, и поцелуй стал глубже. Рука Минхо скользнула с плеча на затылок, пальцы запутались в волосах, притягивая ближе. Ещё ближе. Чтобы не осталось расстояния. Чтобы чувствовать каждое движение губ, каждое дыхание. Джисон ответил. Его руки поднялись, обвились вокруг шеи Минхо, прижимая его к себе. Пальцы гладили затылок, перебирали волосы на шее, и от каждого прикосновения по телу Минхо бежали мурашки. — Ммм, — выдохнул Джисон ему в губы. Звук был тихим, почти беззвучным, но Минхо услышал. Услышал и почувствовал, как внутри закипает знакомое тепло. Он углубил поцелуй, скользнул языком внутрь, исследуя, дразня, обещая. Джисон ответил тем же. Их языки встретились, сплелись в медленном, тягучем танце. Минхо целовал его так, будто хотел запомнить этот вкус навсегда — сладкий, чуть терпкий, с нотками вечернего чая и чего-то неуловимо персикового. Они целовались долго. Очень долго. Минуты тянулись, складываясь в одну бесконечную секунду чистого наслаждения. Забыв о времени, забыв о том, где находятся. Губы двигались в медленном, ритмичном танце, языки сплетались, дыхание смешивалось, становясь одним общим. Джисон тихо постанывал. Звуки срывались с его губ почти беззвучно — едва слышные, прерывистые выдохи, которые были громче любого крика. Они говорили о том, как ему хорошо. О том, как сильно он хочет этого мужчину. О том, как тает в его объятиях. Минхо слышал эти звуки, и внутри него разгорался пожар. Он прижимал Джисона к себе ещё теснее, целовал ещё жаднее, ловил каждый стон губами. Рука Джисона скользнула по груди Минхо, пальцы сжали ткань халата, притягивая ближе. Он отвечал на поцелуй с такой же страстью, забыв обо всём. Мир сузился до этих губ, до этого дыхания, до этого момента. В углу комнаты Минсон сидел совершенно неподвижно. Он давно отложил мелки. Рисунок был забыт. Мальчик сидел, скрестив ноги, и смотрел на родителей с огромным, ничем не прикрытым любопытством. В его четырёхлетней голове происходила серьёзная работа: он наблюдал, анализировал, запоминал. Он видел, как папы целуются, и это было интересно. Они делали это не так, как он целовал Чонина в щёку на ночь. И не так, как Джисон целовал его в лоб перед сном. Они делали это как-то по-другому. Серьёзно. Долго. С закрытыми глазами. Минсон переводил взгляд с одного на другого. Видел, как двигаются их губы. Видел, как руки Минхо гладят спину Джисона. Видел, как пальцы Джисона сжимают халат Минхо. И самое главное — он слышал. Слышал эти тихие, почти беззвучные звуки, которые издавал папа Джисон. Похоже на то, как мурлыкает кошка, только тише. Или на то, как ветер шуршит листьями. Мягко, тепло, уютно. Минсон молчал. Он не знал, можно ли говорить, когда они так делают. Может быть, это секрет? Может быть, это только для них двоих? Но ему было очень интересно. И он ждал. Ждал, пока они почти закончат — пока поцелуй станет медленнее, пока дыхание выровняется, пока они начнут отстраняться друг от друга. Ждал самого подходящего момента. И в ту самую секунду, когда их губы почти разомкнулись, когда они уже начали приходить в себя, Минсон спросил: — А что вы делаете? Голос прозвучал в тишине комнаты как гром среди ясного неба. Минхо и Джисон замерли. В прямом смысле слова замерли — как статуи, как люди, которых поразил паралич. Минхо застыл с полуоткрытыми губами, Джисон — с руками, всё ещё сжимающими его халат. Потом они отпрянули друг от друга. Резко, испуганно, как подростки, застигнутые за чем-то запретным. Джисон чуть не упал с подушек — только чудом удержал равновесие, схватившись за край столика. Минхо побелел. Джисон покраснел так, что, казалось, сейчас задымится. В углу комнаты, за своим маленьким столиком, сидел Минсон. Мелок был отложен, рисунок забыт. Он смотрел на них с неподдельным любопытством, склонив голову набок. В огромных глазах, в которых отражался свет свечей, не было ничего, кроме искреннего интереса. Тишина длилась несколько секунд, но они показались вечностью. — Мы... — начал Минхо и закашлялся. Голос его предательски сел. — Мы... это... — подхватил Джисон и понял, что не знает, что сказать. В голове было пусто, только паника. — Вы целовались, — помог им Минсон. Спокойно, буднично, как будто сообщал, что на улице идёт дождь. — Я видел. Вы долго. И языками. Минхо открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Джисон закрыл лицо руками. Ему казалось, что земля сейчас разверзнется и поглотит его прямо здесь, на этих подушках. Но земля, как назло, не разверзалась. — Ты... ты давно смотришь? — выдавил Джисон из-под ладоней. — Давно, — спокойно ответил Минсон. — С самого начала. Вы начали, когда я ещё рисовал солнышко. А я рисовал долго. Солнышко трудное. Минхо шумно выдохнул. — И ты всё это время... молчал? — А что, надо было говорить? — удивился Минсон. — Вы же заняты были. Я не хотел мешать. Джисон застонал громче. — И ещё, — продолжил Минсон, глядя на Джисона с неподдельным интересом, — ты, папа Джисон, звуки такие делал. Тихо. Как будто тебе очень-очень приятно. Как наш Персик, когда его за ушком чешут. Только не так громко. Джисон сполз с подушек и лёг на пол лицом вниз. — Я умру, — прошептал он в ковёр. — Прямо сейчас. Здесь. — Не умрёшь, — машинально ответил Минхо, глядя на сына с выражением, которое трудно было описать словами. — Почему? — спросил Минсон. — Что "почему"? — Почему папа Джисон умрёт? Он заболел? — Нет, он не заболел, — Минхо пытался собрать мысли в кучу. — Он просто... смущается. — Почему? — Потому что... — Минхо замялся. — Потому что мы думали, что нас никто не видит. А ты видел. — Но это же хорошо, что я видел, — Минсон искренне не понимал проблемы. — Вы красиво целовались. И папа Джисон красиво звуки делал. Мне понравилось. Джисон издал звук, похожий на всхлип. — Спасибо, — выдавил Минхо, не зная, что ещё сказать. — Пожалуйста, — вежливо ответил Минсон. — А почему вы языками? Минхо и Джисон переглянулись. Вернее, Минхо посмотрел на распластанного на полу Джисона, а Джисон никак не отреагировал. — Потому что... — начал Минхо. — Это... — донёсся приглушённый голос с пола. — Сложно объяснить, — закончили они вместе. Минсон подумал секунду, склонив голову набок. Потом кивнул. — Ладно, — сказал он. — Я потом у Чонина спрошу. Он всё объясняет понятно. И смешно. Он всегда смешно объясняет. — Нет! — Минхо вскочил так резко, что опрокинул столик с чаем. Джисон сел на полу, глядя на него круглыми глазами. Минсон удивлённо посмотрел на разлитый чай, потом на Минхо. — Почему? — Потому что... — Минхо лихорадочно соображал. Пот ручьями стекал по спине. — Потому что это... это наш секрет! Да. Понимаешь? То, что мы делаем, когда мы одни — это наш семейный секрет. Только наш. Твой, мой и папы Джисона. — И Чонин не наш? — уточнил Минсон. — Чонин наш, — поправил Минхо. — Но это... это другой уровень секретности. — Какой? — Очень секретный. Минсон задумался. Эта новая информация явно требовала осмысления. — А Сынмин? — Тоже не надо. — А Персик? — Персику можно, — сдался Минхо. — Но он всё равно не поймёт. Минсон кивнул, принимая эту сложную систему. — Хорошо, — сказал он. — Я никому не скажу. Ни Чонину, ни Сынмину, ни даже Персику. Хотя Персику я обычно всё рассказываю. — Персику можно не всё, — тихо сказал Джисон с пола. — Почему? — Потому что он собака. Он и так знает. Минсон подумал, потом кивнул. — Ладно, — сказал он. — Но вы целуйтесь при мне. Можно? Мне нравится смотреть. Вы тогда красивые. И папа Джисон звуки смешные издаёт. Джисон снова лёг на пол лицом вниз. Минхо открыл рот, закрыл, снова открыл. — Мы... мы постараемся, — выдавил он. — Не всегда. Но иногда. Может быть. — Договорились, — серьёзно сказал Минсон и потянулся за мелками. — А вы продолжайте. Я не буду смотреть. Он тут же поднял глаза и посмотрел на них с хитрой улыбкой. — Ладно, буду. Но немножко. Только одним глазком. В комнате повисла тишина. Тяжёлая, густая, наполненная смущением и абсурдностью ситуации. Минхо стоял посреди комнаты, глядя то на сына, то на распластанного на полу Джисона. Джисон лежал лицом в ковёр и делал вид, что его не существует. Минсон рисовал, тихонько напевая себе под нос, и время от времени поглядывал на них с выражением абсолютного, ничем не прикрытого любопытства. — Я пойду, — сказал вдруг Минхо. — Проветрюсь. — Не уходи, — донёсся приглушённый голос с пола. — Не оставляй меня с ним. — Я император. Мне можно. — Ты трус. — Я реалист. Минсон отложил мелок и посмотрел на них. — А можно я с вами? — спросил он. — Проветриваться? Минхо и Джисон переглянулись. — Можно, — вздохнул Минхо. Минсон спрыгнул со стульчика, подбежал к ним и взял обоих за руки. — Пойдём, — сказал он. — Вместе. Мы же семья. Минхо посмотрел на Джисона. Джисон посмотрел на Минхо. И оба почувствовали, как внутри тает последнее смущение. — Семья, — сказал Минхо. — Семья, — эхом отозвался Джисон. И они пошли втроём — император, его советник и их маленький сын — проветриваться в ночной сад, под звёзды, под луну, под тихий шорох листвы. Минсон шёл посередине, держа обоих за руки, и улыбался. Он думал о том, что у него самые лучшие папы на свете. Даже если они целуются языками и издают смешные звуки. В ту ночь Минсон заснул быстро. Он утомился на вечерней прогулке, набегался по саду, надышался свежим воздухом. Джисон уложил его в постель, поправил одеяло, поцеловал в лоб. — Спи, маленький, — прошептал он. — Папа Джисон, — сонно пробормотал Минсон. — Что? — Я люблю тебя. — И я тебя люблю, — у Джисона перехватило горло. — И папу Минхо люблю. — И он тебя любит. Очень. — Я знаю, — Минсон зевнул. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Джисон вышел из комнаты, прикрыл дверь. В коридоре его ждал Минхо. — Спит? — Спит. — Устал? — Устал. Набегался. Минхо обнял его, прижал к себе. — Ты как? — спросил он. — Я... — Джисон замялся. — Я до сих пор краснею, когда вспоминаю. — Я тоже. Но знаешь что? — Что? — Это пройдёт. А он останется. Наш сын. Который видел, как мы целуемся, и которому это понравилось. Джисон усмехнулся. — Ты умеешь находить плюсы в любой ситуации. — Я император. Это моя работа. — Работа императора — находить плюсы? — В том числе. Они поцеловались — осторожно, прислушиваясь к тишине. — Всё тихо, — прошептал Джисон. — Всё тихо, — согласился Минхо. — Может, продолжим? — Может. Они пошли в спальню, закрыв за собой дверь. В комнате Минсона было тихо — только ровное дыхание спящего ребёнка нарушало безмолвие. Им было хорошо. Спокойно. Уютно. У них была семья. *** Утро после того вечера началось необычно. Джисон проснулся от ощущения, что на него кто-то смотрит. Открыл глаза — и увидел Минсона. Мальчик сидел на краю постели, поджав ноги, и смотрел на него с выражением бесконечного обожания, смешанного с любопытством. — Доброе утро, папа Джисон, — сказал Минсон. — Доброе, — хрипло ответил Джисон, пытаясь сообразить, сколько времени и где Минхо. — Папа Минхо уже ушёл на совет, — сообщил Минсон, словно прочитав его мысли. — Он сказал, чтобы мы завтракали без него. И ещё он сказал... Минсон замялся. — Что сказал? — насторожился Джисон. — Сказал, что вы вчера хорошо целовались и чтобы я вам не мешал, если вы захотите повторить. Джисон закрыл глаза и мысленно пообещал убить Минхо. Медленно. С особой жестокостью. — И ещё, — продолжил Минсон, — я подумал: а вы можете целоваться при мне? Мне вчера понравилось смотреть. Вы были красивые. — Минсон, — простонал Джисон, натягивая одеяло на голову. — Что? Я просто спросил. Чонин говорит, что спрашивать можно всё. Если вежливо. — Чонин слишком много говорит. — Да, — согласился Минсон. — Но он интересно говорит. Он обещал сегодня прийти и принести мне новую книжку с картинками. И ещё он сказал, что у него для вас с папой Минхо сюрприз. — Какой сюрприз? — Не знаю. Он сказал, что секрет. Я люблю секреты. Джисон осторожно выглянул из-под одеяла. Минсон сидел всё там же, смотрел на него с невинным выражением, и Джисон вдруг понял, что этот ребёнок — самое прекрасное, что случилось в их жизни. Даже если он теперь будет следить за каждым их поцелуем и комментировать звуки. — Иди сюда, — сказал Джисон, протягивая руки. Минсон радостно забрался к нему под одеяло, прижался, уткнулся носом в плечо. Они полежали так ещё немного — просто обнявшись, слушая, как за окном просыпается дворец. Где-то далеко перекликались слуги, слышался звон посуды, шаги стражи. А здесь, в этой постели, было тихо и тепло. — Папа Джисон, — вдруг сказал Минсон. — Ммм? — А вы с папой Минхо будете ещё целоваться? Джисон поперхнулся воздухом. — Мы... наверное, будем, — осторожно ответил он. — Но, может быть, не при тебе? — Почему? — в голосе Минсона звучало искреннее разочарование. — Потому что это... ну... личное. — А что значит "личное"? — Это значит, что это только для нас двоих. — Но я же ваш сын. Я не чужой. Джисон задумался. В логике ребёнка было трудно отказать. — Ты не чужой, — согласился он. — Но некоторые вещи взрослые делают наедине. Это... это традиция. — Традиция, — повторил Минсон, пробуя слово на вкус. — Как пить чай по утрам? — Примерно. — Или как папа Минхо ругается на советах? — И это тоже. Минсон вздохнул. — Ладно, — сказал он. — Я подожду, пока вы не будете меня звать. Но вы зовите, хорошо? Я хочу смотреть. Джисон не знал, плакать ему или смеяться. — Хорошо, — сказал он. — Будем звать. — Обещаешь? — Обещаю. Минсон удовлетворённо кивнул и закрыл глаза, устраиваясь поудобнее. — Тогда я ещё посплю, — объявил он. — А ты думай, как меня позовёшь. И засопел. Джисон лежал, глядя в потолок, и думал о том, что жизнь с детьми — это постоянные сюрпризы. И что он никогда не знал, что можно так сильно любить маленького человека, который только что обсуждал с ним расписание родительских поцелуев. *** Чонин пришёл после обеда. Он влетел в покои, как всегда, без стука — за последние месяцы он так и не привык, несмотря на все договорённости. В руках у него была большая коробка, перевязанная красивой лентой, и вид у него был чрезвычайно довольный. — Я принёс! — объявил он с порога. — Сюрприз! Минсон, игравший на ковре с деревянными лошадками, поднял голову и тут же вскочил. — Что? Что? Покажи! — А где Минхо? — спросил Чонин, оглядываясь. — На совете, — ответил Джисон. — Будет только к вечеру. — Жаль, — Чонин поставил коробку на стол. — Но вам двоим тоже можно. Открывайте. Джисон подошёл, развязал ленту. В коробке, на мягкой подстилке, лежал маленький лохматый комок. Щенок. Он был крошечным — меньше, чем Джисон представлял себе собак. Рыжевато-персикового цвета, с огромными лапами и смешными ушами, которые ещё не стояли, а висели тряпочками. Он спал, свернувшись калачиком, и тихонько посапывал во сне. — Ой, — выдохнул Минсон, подбегая ближе. — Ой, какой маленький! — Тише, — предупредил Чонин. — Не разбуди. Но было поздно. Щенок открыл глаза, посмотрел на склонившиеся над ним лица — и радостно тявкнул. — Он говорит "здравствуйте"! — восхитился Минсон. — Он говорит "дайте есть", — усмехнулся Чонин. — Щенки всегда хотят есть. — А можно его погладить? — Можно. Только осторожно. Минсон протянул руку и осторожно погладил щенка по голове. Тот лизнул его пальчик, и Минсон засмеялся — счастливо, звонко, заливисто. — Он меня любит! — объявил он. — Он меня лизнул! — Он всех любит, — сказал Чонин. — Он вообще очень любвеобильный пёс. Джисон смотрел на эту сцену и чувствовал, как сердце переполняется теплом. — Чонин, — сказал он, — спасибо. — Не за что, — отмахнулся тот. — Я же говорил: у ребёнка должна быть собака. Это закон. — Твой закон? — Мой. Самый главный. — А как мы его назовём? — спросил Минсон, не отрывая взгляда от щенка. Джисон и Чонин переглянулись. — Персик, — сказал Джисон. — Почему Персик? — удивился Минсон. — Потому что он персикового цвета. И потому что папа Джисон пахнет персиками, — объяснил Чонин. — Это будет такой... семейный символ. — Семейный, — повторил Минсон, пробуя слово на вкус. — Мне нравится. Персик. Ты согласен? — обратился он к щенку. Щенок тявкнул. — Согласен! — объявил Минсон. — Теперь ты Персик. Ты мой друг. И он обнял щенка, прижимая к себе. Персик лизнул его в нос. — Идеально, — сказал Чонин, довольно улыбаясь. — Идеально, — согласился Джисон. *** Первые дни с Персиком были хаотичными. Щенок оказался не просто маленьким — он был крошечным. Он помещался на ладонях Джисона, когда тот брал его на руки. Он пищал по ночам, требуя внимания. Он писал, где попало, невзирая на ковры, стоившие целое состояние. Минсон был счастлив. Он не отходил от Персика ни на шаг. Кормил его с руки (хотя Чонин объяснил, что так не надо, но Минсон всё равно делал по-своему). Спал с ним в обнимку (Персик забирался к нему под одеяло и сопел всю ночь). Играл с ним часами, забывая про еду и сон. — Ты должен иногда отдыхать, — говорил Джисон. — Я отдыхаю, — отвечал Минсон, глядя, как Персик грызёт его любимую деревянную лошадку. — Когда он спит. — Он спит два часа в сутки. — Мало, — вздыхал Минсон. — Я тоже хочу спать мало. — Не хочешь, — уверенно говорил Джисон. — Дети должны спать много. — А Персик? — Персик — собака. У собак другие правила. Минсон задумывался, потом кивал и продолжал играть. Минхо поначалу относился к щенку настороженно. — Он грызёт мои тапки, — жаловался он. — Купи новые. — Он писает на ковёр в приёмной. — Вытри. — Он лает на министров. — Может, министры это заслужили? Минхо смотрел на Джисона долгим взглядом. — Ты на его стороне? — Я на стороне семьи. А Персик теперь член семьи. Минхо вздыхал и сдавался. Как всегда. А через неделю Джисон застал его за странным занятием: Минхо сидел на полу и чесал Персика за ухом. Щенок лежал на спине, раскинув лапы, и блаженно жмурился. — Ты что делаешь? — спросил Джисон. — Ничего, — слишком быстро ответил Минхо. — Он сам пришёл. — Он сам пришёл и лёг на спину? — Да. Он навязчивый. — А ты чешешь ему пузо? — Я проверяю, нет ли у него блох. Джисон рассмеялся. — Ты его любишь, — сказал он. — Я его терплю, — поправил Минхо. — Ради Минсона. — Конечно, — улыбнулся Джисон. — Ради Минсона. Персик тявкнул, требуя продолжения банкета. Минхо продолжил чесать ему пузо. — Он не такой уж плохой, — признал император. — Он лучший, — сказал подбежавший Минсон и плюхнулся рядом, обнимая обоих — и Минхо, и Персика. — Мои любимые. — Я тоже любимый? — спросил Джисон с деланой обидой. — Ты самый любимый, — заверил Минсон. — Ты пахнешь персиками. — Как Персик? — Персик пахнет собакой. Ты — персиками. Это разные запахи. — Логично, — согласился Джисон. _______________________________ Вечерами они теперь собирались впятером — Минхо, Джисон, Минсон, Персик, и часто Чонин с Сынмином. Чонин приносил новости из города, сплетни, смешные истории. Сынмин приносил спокойствие и мудрые советы. Минсон приносил радость и Персика. Персик приносил хаос и счастье. — У нас теперь настоящая семья, — сказал однажды Чонин, оглядывая эту картину: Минсон, возящийся с Персиком на ковре, Джисон, читающий книгу, Минхо, делающий вид, что работает, но на самом деле поглядывающий на них. — Настоящая, — согласился Сынмин. — И шумная, — добавил Джисон. — И счастливая, — закончил Минхо. Персик тявкнул, подтверждая. Однажды вечером, когда Минсон уже спал, а Персик дремал у него в ногах, Минхо и Джисон сидели у окна и смотрели на звёзды. — Знаешь, о чём я думаю? — спросил Джисон. — О чём? — О том, как всё изменилось. Год назад я боялся, что потеряю тебя. А теперь... теперь у нас есть сын, собака, друзья. Настоящая жизнь. — Настоящая, — согласился Минхо. — И знаешь, что самое смешное? — Что? — Я никогда не думал, что буду счастлив. В детстве мне говорили: император не может быть счастлив. У него есть долг, ответственность, власть. Счастье — это для простых людей. — А теперь? — А теперь я понимаю, что счастье — это когда есть ради кого просыпаться по утрам. Когда есть кого обнимать по ночам. Когда есть с кем делить радости и горести. Джисон прижался к нему. — У нас всё это есть, — сказал он. — Есть, — подтвердил Минхо. — И я благодарен каждому дню. — Даже тем, когда Персик грызёт твои тапки? — Даже тем. Особенно тем. Они замолчали, глядя на звёзды. — Я люблю тебя, — сказал Джисон. — И я тебя. Больше жизни. — Больше империи? — Империя подождёт. Джисон рассмеялся. — Ты ужасный император. — Я счастливый человек. Это важнее. Утром их разбудил топот маленьких ног и радостный лай. — Папы! Папы! — кричал Минсон, влетая в спальню. — Персик научился приносить палку! Смотрите! Персик, пыхтя, тащил в зубах ветку, которая была больше него самого. — Молодец, — сонно сказал Минхо. — Очень молодец, — поддержал Джисон. — А вы целоваться будете? — спросил Минсон, усаживаясь на постель. — Минсон, — простонал Джисон. — Что? Я просто спросил. Вы же обещали меня звать. — Мы обещали, — вздохнул Минхо. — Но не каждое же утро. — А через утро можно? — Можно. — А сегодня? — Минсон! — Ладно-ладно, — засмеялся мальчик. — Я пошутил. Пойдём, Персик, будем завтракать. И они убежали — маленький мальчик и маленький пёс, оставляя за собой шум и счастье. Минхо повернулся к Джисону. — Мы создали монстра, — сказал он. — Мы создали семью, — поправил Джисон. — Это одно и то же? — Это лучше. Минхо улыбнулся и поцеловал его — быстро, но с такой нежностью, что у Джисона перехватило дыхание. — Я люблю тебя, — сказал Минхо. — И я тебя. — И нашу сумасшедшую семью. — И её. *** Прошло семь месяцев. Семь месяцев с того дня, как в их жизни появился Персик. Семь месяцев счастья, шума, детского смеха и собачьего лая. Семь месяцев, за которые Минсон вырос, научился читать целые предложения и окончательно освоился во дворце, считая себя полноправным хозяином всех коридоров и тайных ходов. Персик тоже вырос. Из крошечного лохматого комка он превратился в большого, красивого пса, который, впрочем, всё ещё считал себя щенком и пытался запрыгнуть на колени к Джисону, несмотря на свои размеры. Он спал в ногах у Минсона, охранял его сон и грозно рычал на каждого, кто подходил слишком близко. Министры его боялись, слуги обожали, а Минсон просто любил — той безоглядной детской любовью, которая бывает только у детей и собак. Минхо по-прежнему правил империей. Сановники больше не смели поднимать вопрос о новой императрице — усыновление Минсона было оформлено по всем законам, и мальчик официально считался наследником. Конечно, находились недовольные, но они быстро замолкали под тяжёлым взглядом императора или под грозный рык Персика. Жизнь текла размеренно и счастливо. По утрам Джисон просыпался от топота маленьких ног и радостного лая — Минсон и Персик врывались в спальню, требуя завтрака и внимания. Днём они гуляли в саду, учились читать, играли. Вечерами собирались все вместе — Чонин приносил новости и пирожные, Сынмин — мудрые советы и своё неизменное спокойствие. Ничто не предвещало беды....