Старый обычай молодого тверже

Если бы Николай Ивушкин знал, что этот вечер закончится синяком под глазом, порванным пиджаком и моральной дилеммой международного масштаба, он бы, возможно, пил медленнее. Возможно, даже не мешал игристое с сидром, не шутил так много и вообще… Возможно. Но его Аня выходила замуж. Его Аня, которая однажды вытаскивала его из чужой квартиры через окно второго этажа, когда он совершил огромную глупость, не узнав заранее семейный статус его перепихона на одну ночь, оказавшейся обладательницей не только роскошного бюста, но и раскаченного мужа (с не менее привлекательной грудью, если уж на то пошло). Его Аня, которая тысячи раз выслушивала его слезливые исповеди в три часа ночи, когда жизнь казалась очень плохим анекдотом, а будущее — туманным, мрачным и пугающим. Его Аня, единственная, кто знал, что он был неправильным, неспособным завести семью в привычном смысле, утешающая его из-за невозможности раскрыться окружающим, матери, друзьям, а его интрижки с женщинами были очередными попытками доказать самому себе, что он не настолько сломан, как думал. Его Аня, которая теперь светилась от счастья в легком платье — пока еще не белом свадебном, но уже приковывающем взгляды и выделяющем ее в толпе гостей — и нервничала так, словно собиралась в космос, а не под венец. Тилике светился не меньше. По-немецки сдержанный, скромный, легко краснеющий от шуток Ивушкина, которые ему переводила Аня, закатывая глаза и говоря как бы тем самым «ну, я же предупреждала, это мой Коля», сейчас он был похож на радостного щенка, резвящегося в саду. Они идеально подходили друг другу — оба мягкие, кареглазые и теплые, словно майское солнце. Ивушкин обожал их обоих так, как мог бы любить их младший брат, как Гарри Поттер любил Гермиону Грейнджер и Рона Уизли, как… Ивушкин отчаянно пытался не чувствовать горечи под слоем счастья за лучшую подругу. Он уверял себя, что одиночество не пугало его, отнюдь, что он умел наслаждаться им, умел находить приятное в сонных утрах, полных тишины и запаха крепкого чая, в вечерах, принадлежавших ему одному, когда он, свободный как ветер, мог сорваться в любую авантюру — уехать на электричке в ебеня, на другой конец области, чтобы добираться оттуда на попутках, спонтанно отправиться в путешествие на Алтай с палаткой или просто… Остаться дома, сидя с ноутбуком в глубоком кресле, занимаясь какой-то ерундой, вроде игры в танки. Но свадьба Ани все равно знаменовала конец эпохи. Той, в которой они были молоды, в которой учились целоваться на помидорах и друг на друге, ведь вдвоем не страшно — это все равно, что целовать самого себя; той, где Аня с чашкой чая в руках закатывала глаза и насмешливо фыркала, рассказывая о причудах немцев, с которыми работала переводчиком. Его подруга, его названная сестра, его солнечная, пахнущая молочным шоколадом девочка выросла. А он за ней, кажется, не успел. — Коля, — сказала она, цепляясь за лацканы его пиджака и смахивая несуществующие пылинки, — ты должен быть нормальным. — Я всегда нормальный, — хмыкнул Ивушкин, оглядывая веранду за ее плечом. Гости собирались неспешно, рассыпались на кучки по-интересам (или скорее по языкам) и сверкали улыбками, бокалами шампанского и дорогими наручными часами. — Нет, ты харизматичный. Это другое, — Аня перехватила его подбородок двумя пальцами, возвращая все внимание к себе. — Умоляю, Коля, соберись. Просто не будь… — она взмахнула рукой, словно была не в силах подобрать слов ни на одном из языков, которыми владела в совершенстве. — Собой. Ивушкин поморщился. Он прекрасно понимал, что она подразумевала под этим «не будь собой». Нет, конечно, она не стеснялась его, по крайней мере большую часть времени. Но не в тот день, когда впервые ее семья должна была познакомиться с семьей будущего мужа, а ее друзья стать друзьями для друзей Тилике. Слишком ответственный день для такого стихийного бедствия, как Николай Ивушкин. И она прекрасно осознавала все риски, прося стать именно его свидетелем. «Подружкой невесты», как сказал Демьян, ехидно посмеиваясь над Ивушкиным. Демьян Волчок, как и Серафим Ионов, как и Степан Василенок — друзья Ивушкина и Ани по дворовым играм, школьным годам и взрослой жизни — считали, что отношения этих двоих просто не могли не перейти в разряд романтических, рано или поздно, так или иначе. Но на сестрах не женятся, в лучших друзей не влюбляются. И Ивушкин был искренне рад за Аню, а еще больше рад за Тилике, которому она досталась. Но где-то глубоко-глубоко в душе не рад за самого себя. — А это кто? — кивнул Ивушкин в сторону того, кто только что спустился на веранду. Он точно был немцем. Вернее, не просто немцем, а немцем — как расслышал он, в шепотке восхищения, который разлетелся со стороны русскоязычной женской половины зала. Аня обернулась, ища глазами причину вздохов и тут же ее находя. Мужчина в затемненных авиаторах и с идеальной, явно в прошлом военной выправкой, уже беседовал о чем-то с Тилике, которому для полноты образа не хватало только бешено виляющего хвоста — так он радовался появлению этого гостя. — Это Клаус, — прошептала Аня, ее большие карие глаза перебегали с жениха на новоприбывшего гостя, и Ивушкин отчетливо различил в них волнение. — Свидетель Тилике. — С ним что-то не так? — Ивушкин прищурился, разглядывая Клауса. Тот не улыбался, не выглядел расслабленным, казалось, даже не был счастлив находиться здесь. Он сканировал пространство вокруг. Людей. Обстановку. Возможно, даже уровень шума, будто прямо сейчас проверял соответствует ли мероприятие стандартам ISO. Ивушкин поймал на себе изучающий взгляд из-под темных очков и отсалютовал бокалом Клаусу. Немец повернулся к нему спиной. — Нет-нет, он всегда такой, — отозвалась Аня, улыбаясь Тилике, но тут же перевела встревоженный взгляд на Ивушкина, заметив дружелюбный, но не оцененный жест своего свидетеля. — Клаус — босс Тилике на работе, но они дружат уже много лет. На самом деле, он славный. — И в чем же это выражается? — Долгая история, возможно, когда-нибудь Тилике расскажет тебе об этом, — пробормотала Аня, расправляя плечи и вновь принимая безмятежный вид, чтобы не встревожить гостей, устремившихся в их с Ивушкиным сторону, чтобы поздравить ее. — Или даже сам Клаус. Познакомься с ним, возможно, вы даже подружитесь, — посоветовала она без особой надежды. Ивушкин фыркнул. — Подружимся? — Переспросил он так, будто ему только что предложили завести декоративного крокодила. — Он на меня только что посмотрел как на налоговую декларацию. — Коля. — Что «Коля»? Он даже на тост не улыбнулся. — Он просто… — Аня запнулась, подбирая слово. — Сдержанный. — Он просто думает, что я идиот. — Ты и есть идиот. Но обаятельный, — она быстро поцеловала его в щеку. — Иди, работай. Ивушкин вздохнул, сделал большой глоток игристого, прихваченного с подноса пробегавшего мимо официанта (возможно, это уже был сидр — он перестал различать на втором бокале) и скрепя сердце направился к Тилике и его темнеещему за спиной спутнику. Чем ближе он подходил, тем отчетливее чувствовал на себе взгляд мужчины даже сквозь преграду из солнечных очков. Явно дорогой костюм сидел на нем, как вторая кожа, он попытался представить его в трениках и майке, но ничего не вышло. Ивушкин взъерошил волосы на затылке, споткнулся о собственную ногу, врезался плечом в кого-то из гостей и тут же смущенно заизвинялся. Когда он снова посмотрел в сторону жениха и его гостя, Клаус не сдвинулся с места, казалось, даже не пошевелился, но будто бы фиксировал каждое его движение, словно видеорегистратор на дорогой машине. На невъебенно дорогой машине. Но даже эту тачку кто-то смог поцарапать — издалека было не видно, но всю правую сторону лица Клауса испещряли длинные тонкие шрамы, начинающиеся у уголка губ, уходящие под очки и прячущиеся где-то за ухом в темных волосах. И где его так угораздило? — Господа, — протянул Ивушкин с самой широкой и обаятельной улыбкой из своего арсенала, старательно не глядя на изуродованную щеку, которая как магнит снова и снова приковывала внимание. — Я надеюсь, вы обсуждаете что-то веселое. Например, как пережить русскую свадьбу. Тилике просиял: — Коля! Я как раз рассказывал Клаусу, что ты… очень харизматичный, — он смущенно провел ладонью по шее, а Ивушкин прыснул, узнавая в этом слове стиль Ярцевой. Ну точно идеальная пара. — О, это весьма дипломатичный перевод слова «катастрофа», — отозвался Ивушкин с мягкой улыбкой. Клаус медленно стянул свои темные очки на кончик носа, но после, словно решившись, снял их вовсе. Ивушкин оказался не готов к тому, какие у него глаза. Не холодные. Не стеклянные. Но прозрачные и ясные, как горная речка, в которой Ивушкин купался на Алтае, матерясь от холода сквозь стучащие зубы. Внимательные. Слишком внимательные. — Я уже заметил, — произнес Клаус ровно. Его акцент был мягче, чем у Тилике, но все равно чувствовался мягким присвистом в каждом слове. — Вы производите сильное впечатление. Ивушкин игриво прищурился. — Это комплимент? — Констатация. Тилике нервно засмеялся, явно не улавливая подтекста. — Клаус мой… — он запнулся, подбирая слово, — наставник. И друг. Он очень помог мне. — Вижу, — Ивушкин перевел взгляд на Клауса. — Спасибо, что вытащили нашего щенка в большой мир. — Он сам себя вытащил, — спокойно ответил Клаус. — Я лишь… поддержал. Ивушкин на секунду замолчал. В этом «поддержал» прозвучало что-то большее, чем обычная формальность. Преданность, вот что. — А вы, значит, свидетель? — продолжил он несколько неловко — анализировать подтексты, говорить и пить который по счету бокал одновременно уже было тяжеловато. — Тогда нам придется много взаимодействовать. Это судьба. — Судьба, — повторил Клаус тягуче, будто пробуя слово на вкус. — Я предпочитаю планирование. — А я — импровизацию. Отлично, у нас конфликт жанров. Тилике снова засмеялся — слишком громко и слишком радостно, чтобы это выглядело полностью искренним. Кажется, он переживал из-за того, что «подружка его невесты» выкинет в присутствии старого друга. В глубине души Ивушкин тоже переживал об этом, поэтому нервно хихикнул в свой бокал. Клаус же не улыбнулся. Но уголок его разбитых губ дрогнул — едва заметно. Ивушкин это увидел. И почувствовал странное удовлетворение. Как будто выиграл микроскопический раунд в игре, правила которой еще никто не озвучил. — Вы всегда так много говорите? — вдруг спросил Клаус, отпивая из бутылки воды, которую все это время держал в руках. Сверкающая на солнце капелька сверкнула на его губах, но тут же исчезла под быстрым движением языка. — Только когда нервничаю. — А вы нервничаете? — Конечно, — Ивушкин сделал шаг ближе. — Моя лучшая подруга выходит замуж за иностранца. Я просто обязан проверить, не шпион ли он часом. Хотя, наш Тилике скорее всего нет. А вот вы могли бы. Тилике побледнел, переводя взгляд с одного на другого, но Клаус спокойно ответил: — Если бы он был шпионом, вы бы этого и не заметили. Хорошая маскировка, Тилике. И лукаво стрельнул улыбкой в жениха, давая понять, что тому стоит расслабиться. Ивушкин замер под этой убийственной честностью. А потом рассмеялся — искренне. — Вот теперь мне стало действительно интересно. Клаус чуть наклонил голову, словно оценивал уровень угрозы своего потенциального разоблачения. Его лицо лизнул лучик солнца, подсветив голубые искорки в глубине льдистой мглы взгляда. — Это не было приглашением к проявлению интереса, — спокойно произнес он, лениво прикрывая глаза ладонью от света, но не надевая обратно свои очки. Как будто желая остаться на равных с оппонентом в этой словесной пикировке. — А прозвучало как вызов, — тут же парировал Ивушкин, оценив его жест. Между ними повисла пауза. Не неловкая. Напряженная. Как если бы оба внезапно поняли, что разговор идет уже не о Тилике. Клаус бесстрастно сканировал Ивушкина и тот буквально слышал, как с каждым новым выводом о нем щелкают шестеренки в голове немца. Сам же Ивушкин пожирал его глазами жадно, с нескрываемым любопытством, голодно. Он так до конца и не мог решить нравится Клаус ему или нет, но любопытство тот определенно разжег. Язвительный и сдержанный, он был полной противоположностью смешливому, но добродушному Ивушкину, и все же что-то общее у них было. Неуловимое. Тилике, к счастью или к несчастью, решил вмешаться, не давая молчанию затянуться: — Коля очень хороший друг. Он… шумный, но добрый. — Я уже сделал вывод, — ответил Клаус, не отрывая взгляда от Ивушкина. — И какой же? — вскинул бровь тот. — Вы действительно хороший друг, защищаете ее, — он повел подбородком сторону невесты, — как можете, правда. Думаю, если бы не разговор с Анной, вы бы сейчас не стояли тут с нами, а лакомились закусками в компании русских друзей. Это было сказано без насмешки, без колкости. Почти мягко. И еще более мягко из-за присвиста от акцента. Красиво. Ивушкин на секунду растерялся. — Конечно защищаю. Это моя работа. — Нет, — тихо возразил Клаус, — не работа. Это… выбор. Слово прозвучало весомо. Ивушкин вдруг почувствовал себя слишком банальным. Как будто этот немец с прозрачными глазами и шрамами вдоль щеки видел не только его сегодняшнюю браваду, но и все остальное из чего состоял весь Ивушкин — бессонные от кошмаров ночи, страх быть лишним в любой компании, неумение вовремя уйти, остановиться, промолчать. Не из-за вредности или тяжелого характера, но из-за социальной беспомощности. Ивушкин был отчаянно одинок, не смотря на все самоубеждения в обратном, и, казалось, Клаус был первым, если не единственным, кто понял это так быстро. Такая проницательность пугала. — Вы все анализируете? — попытался он вернуть легкость в голос, но получилось плохо. Слова так и сочились досадливой горечью. — Я наблюдаю, — сжалился Клаус, сделав вид, что не заметил плохо прикрытой боли. — И что вы сейчас наблюдаете? Клаус сделал еще глоток воды. Помедлил. И ответил: — Что вы пытаетесь произвести впечатление. Ивушкин усмехнулся. — Получается? — Да. Ответ был слишком быстрым и они оба это заметили, но Клаус абсолютно не смутился. Он был слишком уверен в своей честности, носил ее, словно броню или военный китель, не позволяя неуместному сомнению проникнуть в мягкое тело его души. Тилике посмотрел на одного, потом на другого, и осторожно отступил на шаг в сторону, будто внезапно осознал, что оказался между двумя источниками электричества. — Я пойду… проверю гостей, — пробормотал он, исчезая тактично и стремительно, словно не был виновником торжества, но вернулся к привычной роли правой руки своего начальника. И вот теперь они остались вдвоем. Шум веранды стал фоном. Солнечные блики скользили по стеклу бутылки в руке Клауса. Ветер едва тронул его волосы, и Ивушкин вдруг поймал себя на мысли, что хочет убрать с виска темную выбившуюся прядь. Он сглотнул. Чтобы занять неуместно увлеченные чужими волосами руки, Ивушкин покрутил свой бокал, пуская солнечные зайчики по идеальному костюму своего собеседника. — Значит, вы предпочитаете планирование, — сказал он уже тише. — Все по схеме. По регламенту. — Это снижает вероятность ошибок. — А если ошибка уже произошла? — Тогда ее остается только принять и минимизировать последствия. Ивушкин усмехнулся: — Звучит так, будто мы о чем-то конкретном. Клаус на мгновение коснулся пальцами шрама у уголка губ. Почти неосознанно, задумчиво. Тут же отдернул руку, чуть заметно поморщившись. — Возможно. Ивушкин проследил за этим движением взглядом. Больше он не старался не смотреть. Теперь он смотрел намеренно. Шрамы не портили это холодное лицо, не делали его уродливым, что бы там не считал их обладатель. Клаус оставался красивым, интересным, загадочным, словно собор, на стенах которого были видны дыры от пуль — следы былой печальной истории. — Это… давно? — спросил он осторожнее, чем собирался. Клаус встретил его взгляд прямо. — Достаточно. И в этом «достаточно» было столько закрытых дверей, замков и железных сейфов, что Ивушкин неожиданно перестал шутить. — Я не буду спрашивать, — тихо сказал он. — Я знаю. Снова воцарилась пауза, но теперь она была другой — плотной, почти интимной. Ивушкин сделал еще полшага ближе. Не демонстративно. Просто чтобы говорить тише, чтобы не перекрикивать музыку и гул толпы, о которой они успешно забыли, убеждал сам себя Ивушкин. — Я все равно вас развеселю, — произнес он почти шепотом. — Хочу посмотреть, как вы смеетесь. — Это угроза? — Обещание. И впервые Клаус позволил себе полноценную улыбку. Кривую из-за шрама. Щербатую из-за диастемы между передними зубами. Но настоящую. Неимоверно ему шедшую, словно тоже из боевого арсенала обаяния, которым немец не пользовался до этого, просто не видя в нем смысла. И у Ивушкина вдруг неприятно сжалось под ребрами — как тогда, на Алтае, когда он шагнул в ледяную воду и понял, что уже не выйдет сухим. — Вас зовут, — заметил Клаус, кивнув в сторону накрытых столов. Ивушкин моргнул, возвращаясь в реальность. Веранда к этому моменту уже успела преобразиться — фуршет завершился, официанты расставляли горячее на подготовленных к предсвадебному обеду круглых столах, стекло звенело, стулья скрипели, а Аня, как командир перед высадкой на вражеской территории, рассаживала родственников так, чтобы никто никого не убил до десерта. — Свидетели ближе к центру, — распорядилась она, перехватывая Ивушкина за локоть. — И, пожалуйста, без политических шуток. — У меня все шутки аполитичны, — возмутился он. — Они одинаково оскорбляют всех. Клаус тихо хмыкнул. Это было едва слышно, но Ивушкин заметил. И запомнил. И втайне возгордился тем, что смог расшевелить льдистого немца уже второй раз. Они сели друг напротив друга, разделенные нарядными девушками в коктейльных платьях и молодоженами — стратегическая ошибка. Слишком удобно ловить взгляд. Слишком легко наблюдать. Столы ломились от еды, перемешивая кухни, традиции и калории. Кто-то уже разливал шампанское, кто-то проверял перевод в телефоне, чтобы понять, над чем смеется сосед, Ивушкин галантно ухаживал за девушкой в небесно голубом, как глаза Клауса, платье по левую руку от себя — то ли бывшая одногруппница Ани, то ли сестра Тилике, он не разобрался, сосредоточенный на сверлящем его висок взгляде напротив. Справа от него сидела Аня. Тилике поднялся первым из-за их со свидетелями и самыми близкими друзьями столика. Он выглядел взволнованным — щеки чуть порозовели, пальцы сжали ножку бокала крепче, чем нужно. Веселый щенок исчез, уступив место взрослому мужчине, переживающему о том, что завтра он свяжет свою жизнь раз и, хотелось бы верить, навсегда с женщиной, в которую влюбился с первого взгляда. Аня смотрела на него снизу вверх. Ее большие карие глаза лучились такой любовью, что Ивушкин вдруг ощутил укол — не ревности, нет. Осознания. Эпоха действительно заканчивалась. Больше он не был главным мужчиной в ее жизни (отца у Ани не было, а дедушки давно умерли, изнуренные тяготами жизни и бесконечной работы), больше он не был единственным, к кому она бежала со всеми своими болями, обидами и радостями. Сегодня — последний вечер, когда он держит ее покой в своих руках. Уже завтра он окончательно доверит его другому, отдаст ее хрупкую ручку в надежные и ласковые, полные любви ладони немца. — Дорогие друзья… — начал Тилике по-русски, медленно, аккуратно. — И семья. Кто-то зааплодировал, подбадривая, Ивушкин громко засвистел, вызывая смешки. — Для меня это… очень большой день. Я никогда не думал, что буду так счастлив. И что буду сидеть за столом с такими… громкими людьми, — он смущенно улыбнулся в сторону Ивушкина. — Мы еще не начинали, — пробормотал тот. Клаус бросил на него короткий взгляд — предупреждающий. Или насмешливо развлекающийся. Черт его разберешь. — Вы не можете себе представить, насколько полна моя жизнь сейчас. Я и сам не могу поверить себе, если уж быть честным. Анна дала мне все, — продолжал Тилике, его глаза влажно сверкали, а голос трогательно дрогнул. — Дом. Тепло. Смелость. И друзей, которых я не выбирал, но очень ценю. — Это сейчас было про меня? — тихо пробормотал Ивушкин, пропуская дальнейшую речь мимо ушей. — Несомненно, — так же тихо ответил Клаус. Ивушкин едва заметно улыбнулся, пряча улыбку в очередном бокале. Тилике говорил что-то еще, но Ивушкин перестал слушать, таращась куда-то в пространство. Когда только они успели стать такими взрослыми? Еще вчера они с Аней бесились, прыгая на кровати Ивушкиной бабушки, а сегодня уже сидят такие нарядные в арендованном загородном отеле. Ивушкин даже прикупил костюм по такому поводу — в его гардеробе не водилось ни одного пиджака со времен выпуска из школы, уж больно по-идиотски он себя в них чувствовал. Зато вот немцу костюмы шли. Сейчас он сидел, свободно откинувшись на спинку стула — пиджак расстегнут, пара верхних пуговиц на рубашке тоже — воплощение расслабленности, если бы не пальцы, крутящие бокал с коньяком. На нос вернулись солнечные очки, скрывающие пронзительный взгляд, но Ивушкин был готов поклясться, что немец смотрел на него. — И напоследок отдельно я хотел бы поблагодарить человека, который сделал возможным весь этот вечер, — сказал Тилике чуть громче, чем выдернул Ивушкина из размышлений и бессовестного разглядывания. Клаус замер. Легкое, почти незаметное напряжение прошло по его плечам, он сел ровнее, поставил обе ноги на пол. — Он не любит, когда о нем говорят, — продолжил Тилике, — и вообще, мне кажется, он с большим удовольствием провел бы этот день где-нибудь в тишине и покое, как старый дед… По веранде разлетелись осторожные смешки — Клаус не успел ни с кем познакомиться толком, кроме Ивушкина, и поэтому оставался для гостей фигурой неизвестной, неочевидной, никто не знал, как он отреагирует на откровенный смех в свою сторону. — Но я не могу молчать. Клаус, друг мой, брат мой… — Тилике растроганно сморгнул набежавшие слезы. — Клаус оплатил это мероприятие, он сказал тогда, что счастье — это инвестиция, которая всегда окупается. Хотел бы я думать, что так и есть. Он до последнего не был уверен, что сможет приехать, — жених поднял бокал в его сторону, — но ты здесь и я не мог бы быть более счастлив сегодня. Значит, ты получишь хорошие дивиденды. По залу прокатился удивленный шепот, свободные от брака и отношений девушки заинтересованно вытягивали шеи, чтобы получше рассмотреть этого неприлично щедрого и излишне скромного друга жениха, девушка в голубом платье рядом с Ивушкиным заинтересованно осмотрела молчаливого гостя за столом. Аня же прикрыла рот ладонью, переводя влажные глаза с Тилике на Клауса и обратно. Ивушкин перестал улыбаться. Клаус медленно поставил бокал с коньяком на стол под взглядами собравшихся. — Это было необязательно, — тихо произнес он почему-то по-русски. Ивушкин думал, что это объяснение между друзьями должно состояться на немецком, но Клаус словно… пытался оправдаться? Его голубые глаза поверх очков встретились с сверлящим взглядом Ивушкина, и он увидел в них что-то совсем несвойственное льду. Растерянность. — Для меня было, — ответил Тилике уже тверже. — Ты всегда поддерживал меня, ты всегда был рядом, подставляя плечо. Позволь мне хотя бы сказать спасибо. Тишина все еще оставалась неловкой, гости неуверенно переговаривались. — Значит сегодня и завтра мы гуляем за его счет! — Громко крикнул Ивушкин и еще раз засвистел, подбадривая гостей. Аплодисменты и смех накрыли веранду, как майский гром золотистый луг. Напряжение спало. Клаус коротко кивнул — не улыбаясь, не красуясь, просто принимая факт, но впервые за весь день смущенный. Ивушкин снова почувствовал странное, неприятно тянущее тепло под ребрами. Он ошибся. Он решил, что перед ним холодный, надменный немец с комплексом вершителя и манией контроля, непонятно чем привлекший теплого и уютного Тилике в свою жизнь. А оказался человек, который молча делает огромные вещи и не требует за это ни внимания, ни благодарности. Черт. Он не любил ошибаться. Ивушкин закусил губу и задумчиво поковырял появившийся на тарелке салат. — Вы перестали говорить, — негромко заметил Клаус, переводя взгляд на Ивушкина. Было что-то забавное в том, как он игнорировал несомненно прекрасную и несомненно заинтересованную в нем девушку, сидящую рядом с ним по правую руку, обращаясь через весь стол к Ивушкину. — Я думаю, — честно ответил тот. — Это опасно? — Ухмыльнулся Клаус. — Иногда. Клаус чуть склонил голову в уже привычном любопытствующем движении. — И к каким выводам вы пришли? Ивушкин встретил его насмешливый взгляд решительно. — Что вы меня раздражаете меньше, чем пять минут назад. На губах Клауса мелькнула тень теплой улыбки. — Прогресс. — Не радуйтесь. Это временно. Тилике с интересом переводил взгляд с одного на другого, но не комментировал происходящее. Возможно, он был доволен тем, как его старый друг язвительно препирается с шумным и назойливым другом невесты, не давая тому спуска. А возможно собирал компромат, чтобы потом ехидно припомнить вечер обычно сдержанному приятелю или не в меру наглому «шурину». Вариант, что Тилике просто радовался, что Клаус нашел себе компанию на вечер, хоть и такую для него непривычную, Ивушкину в голову не пришел. В этот момент поднялся дядя Ани — массивный, веселый, уже раскрасневшийся от шампанского. — А теперь! — громогласно объявил он. — Слово свидетелям! Пусть расскажут, кому мы доверили наших голубков! По залу прошел одобрительный шум. Ивушкин медленно поднялся под устремленными на них взглядами. Клаус тоже. Они одновременно потянулись к бокалам в центре стола. Пальцы по-киношному почти соприкоснулись. Ивушкин хмыкнул: — Видите? Судьба. — Или совпадение, — тихо ответил Клаус. — Не портите момент, — отрезал Ивушкин. Гости уже с любопытством смотрели на них, ожидая. То ли трогательных слов, то ли чего-то вроде рэп-баттла — Ивушкин с Клаусом были слишком непохожи друг на друга, чтобы мысленно не сравнивать их. Немец, старше молодой пары на десяток лет, держался уверенно, спокойно, почти отстраненно, но в глубине льдистых глаз только самый внимательный наблюдатель мог бы заметить тепло первой мартовской капели. И русский — взъерошенный, как воробушек, звонко чирикающий весь день почти с каждым из гостей, шумный и суетной, но с затаенной грустью в синеве летних глаз. Два свидетеля. Две страны. Два совершенно разных способа существовать в этом мире. Ивушкин наклонился чуть ближе и негромко, но так, чтобы молодые услышали его, сказал: — Предлагаю не позорить их. Аня зафыркала от смеха, как кошка, Тилике по-совиному округлил глаза. Клаус же ответил спокойно и насмешливо: — Тогда говорите первым. Вы громче. Ивушкин усмехнулся. — А вы — последним. Вы убедительнее. В итоге Клаус все-таки поднял бокал первым. Не потому что хотел перехватить инициативу — просто так вышло, когда Ивушкин попытался заговорить, но к горлу не вовремя по-предательски подступил тяжелый комок, не давший вымолвить ни слова. Клаус почувствовал перемену настроения с точностью и быстротой камертона, словно был уже настроен на Ивушкина. Он послал тому взгляд полный мягкого сочувствия и заговорил сам: — Я скажу коротко, — начал он по-русски, тоже медленно, но уверенно. — Потому что важные вещи не требуют длинных объяснений. Веранда притихла, даже звон посуды не нарушал тишину. Клаус стоял ровно, плечи расправлены, голос спокойный и вкрадчивый. О него можно было заземлиться в этот момент и Ивушкин воспользовался этим, нервно осушая бокал, чтобы тут же схватить следующий. — Я знаю Тилике много лет. Он человек, который всегда верит. В людей. В работу. В будущее. Иногда я говорил ему быть осторожнее. Легкая пауза. — Сегодня я рад, что он меня не послушал. Веранда покрылась легким смехом, как мурашками. — Анна дала ему то, чего не дает никакая дисциплина и никакое планирование. Покой. Уют. Смелость быть счастливым. Клаус перевел взгляд на невесту и приподнял бокал. — Спасибо вам за это. Это было сказано просто. Без лишних эмоций. Но в тоне чувствовалась настоящая нескрываемая благодарность, которую Аня оценила, послав говорящему нежную улыбку. — Я желаю вам не только любви, — продолжил он, — но уважения. Потому что любовь меняется. А уважение — остается. Пусть вам будет интересно вместе еще долгие годы, а жизнь преподносит только радостные сюрпризы. Он легко отсалютовал бокалом Ивушкину, повторяя то движение, которое, как думал сам Ивушкин, Клаус не заметил и проигнорировал еще до обеда. — И пусть рядом с вами всегда будут люди, которые готовы вас защищать. Даже если они делают это… слишком громко. По столам прошел смех, Аня легонько толкнула Ивушкина в бедро, сразу поняв, что речь именно о нем. — За ваш выбор. И за вашу смелость. Он сделал глоток коньяка, отдавая пас своему «коллеге». Теперь настала очередь Ивушкина. Он заговорил не сразу. Секунду смотрел на улыбающуюся ему Аню — как будто запоминал ее такой. Словно ее брак для них означал, что больше они никогда не увидятся. Конечно, это было не так, но все же… все же эпоха истекала последними песчаными крупинками сквозь пальцы. — Я скажу длиннее, — объявил он. — Потому что я не умею коротко. Смех гостей и лукавая улыбка Клауса в награду. — Я знаю Аню с тех времен, когда мы учились целоваться на помидорах. Не спрашивайте. Кто-то фыркнул. Ивушкин почему-то понадеялся, что это был Клаус. — Я помню ее тощей девчонкой с двумя косичками, которые нельзя было дергать, но очень хотелось. Вернее можно, — Ивушкин криво улыбнулся подруге, превратившуюся в миг в ту самую боевую, серьезную не по годам девчушку, с которой они вместе сбивали коленки, лазая по деревьям за яблоками, — если тебе очень хотелось получить по зубам, конечно. Кстати, именно она и выбила мне первый молочный зуб. Я помню тысячи дней, вечеров и ночей, которые мы провели вместе… но-но, полегче там, вы обалдели что ли?! — Возмутился Ивушкин, услышав шепот переговаривающихся гостей. Клаус возвел глаза к потолку, показывая, что не сомневался в способностях Ивушкина к красноречию. — Я хотел сказать, что у меня никогда в жизни не было друга ближе чем она, уж простите, мужики, — Ивушкин отсалютовал бокалом соседнему столику, где сидели их общие с Аней приятели, засвистевшие ему на этих словах. — И если есть в этом мире человек, который заслуживает спокойствия, стабильности и надежного плеча — то это она, моя Анечка. Самая сильная, самая храбрая, самая прекрасная девочка на свете. А если есть хоть один человек на всей Земле, которому я мог бы доверить это счастье — это только Тилике. Я горжусь тобой, мой друг, тебе очень, очень повезло в этой жизни. Он сделал паузу, давая невесте время промокнуть все-таки пролившиеся слезы. — Вы идеально подходите друг другу, я не знаю людей, которые были бы так похожи между собой. А это, поверьте мне, редкость. Спасибо вам за то, что глядя на вас, нам всем, ну, по крайней мере, мне точно, хочется верить в любовь. Ивушкин перевел взгляд на Клауса. — И спасибо тем, кто умеет быть рядом. Даже если предпочитает стоять в тени, — едва заметная пауза. — За Аню и Тилике. Пусть у вас будет столько счастья, сколько вы готовы выдержать. А мы будем с вами, чтобы разделить эту тяжкую ношу. Бокалы снова звонко звякнули. И на этот раз, когда они с Клаусом столкнулись стеклом, это было уже не случайно. *** Алкоголь сделал свое простое грязное дело. Речь перешла в шум. Немцы расслабились, а русские стали еще громче. Кто-то включил музыку и она разнеслась по веранде грохотом битов. Аня и Тилике вышли на импровизированный танцпол — неловкие, счастливые, сияющие. Воплощение молодости и любви. Ивушкин стоял у перил веранды с новым бокалом — теперь точно сидр — и наблюдал за общим весельем, получая от этого удовольствие. Он словно не чувствовал себя достаточно молодым, чтобы быть там, в центре толпы, несмотря на то, что был младше Ани почти на год. Просто сегодня он провожал не только невесту в плаванье по морям семейной жизни, сегодня он сам прощался со своей юностью, а это требовало морального ресурса и большего количества алкоголя, чем он пока что успел выпить. Не производя ни одного звука, Клаус оказался рядом, встав за плечом Ивушкина. Сквозь пиджаки и рубашки, он ощутил тепло и умиротворение, исходящие волнами от немца. Захотелось откинуться спиной на эту широкую грудь, ощутить чужие руки на собственном теле, но Клаус был слишком далеко, а Ивушкин слишком трезв, чтобы признаться самому себе в этом. — Вы не танцуете? — спросил Ивушкин, все-таки делая шаг в его сторону, как примагниченный. — Не люблю привлекать внимание. — Вы уже оплатили всю свадьбу. Поздно скромничать. Клаус чуть повернул голову в сторону Ивушкина, но по-прежнему смотрел на танцующих. Музыка сменилась на что-то более ритмичное, гости захлопали в такт. Ивушкин наблюдал, как Аня смеется в руках Тилике, тот кружил ее, не выпуская из объятий. На школьных дискотеках, студенческих вечеринках и ночах, проведенных в клубе, на его месте раньше был он, Ивушкин. Он смешил ее так, что она начинала икать от смеха, он отпаивал ее чаем и минералкой после слишком бурных алкогольных забегов, он внимательно слушал ее, когда она рассказывала про учебу, изучение языков и книги, которые он никогда в жизни не прочтет. Он научил ее готовить, ведь его самого с детства учили мама и бабушка. Он был рядом, когда она впервые невзаимно влюбилась и проплакала всю ночь. Он ходил в аптеку для нее, когда Аня не находила себе места после ночи с нерадивым любовником. И он же бил ему морду за это. Теперь вся Аня и все заботы о ней перейдут к другому. Что же тогда останется в его, Ивушкиной, жизни, когда центральное место в ней перестанет занимать Аня? — Хорошая речь, Николай, — бархатисто выдернул его из раздумий Клаус, все так же не глядя в его сторону. — У вас очень большое совместное прошлое, наверное, тяжело отпускать его… Словно повзрослел собственный ребенок… Я никогда не жил в России, но мне на секунду захотелось провести такое детство, как было у вас с Анной. Полное приключений, да? Ивушкин уставился на него, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Клаус снова понял его лучше, чем кто бы то ни было из присутствующих. Никто не был способен так препарировать Ивушкина, как делал это Клаус в своем молчаливом наблюдении. — К-коля, — дрогнувшим голосом сказал Ивушкин. «Валидация — это очень важно», сказала бы Аня. «Это пиздец», сказал бы Ивушкин. Но вместо этого добавил: "Вы можете звать меня Коля, как Тилике". — Хорошо, — просто ответил тот. — Вы можете звать меня Клаус, как Анна. К слову, мы… как это говорят по-русски, — Клаус пощелкал пальцами в воздухе, пытаясь подобрать слово. — Тезки? — Подсказал Ивушкин. Клаус коротко кивнул. — Да, тезки, — повторил он новое для себя слово. — Могу предположить, что нас обоих назвали в честь дедов? — Точно, меня назвали, — улыбнулся Ивушкин. — У меня дед был… Очень упрямый. — Это заметно, — Клаус хмыкнул и в прозрачных глазах сверкнули искорки веселья. — Мой был хирургом. Считал, что все можно починить, если правильно вскрыть проблему. — Оу… Тогда понятно, откуда у вас эта манера… разбирать людей на части. Кажется, все-таки он выпил слишком много. Слова плохо слушались его, а рука сама собой стремилась лечь на плечи немца. Хотелось повиснуть на нем, чтобы снять немного накопленной за день (и целую жизнь) усталости. — А вы правда хотели бы такое детство себе? — неожиданно спросил Ивушкин. — Ну, знаете… — он растерянно повел рукой с опустевшим бокалом и тут же туда был вставлен новый, уже с шампанским, пробегающим мимо официантом. Ивушкин удивленно уставился на него, словно не мог сообразить как тот оказался в его пальцах, но все равно сделал глоток. Клаус задумчиво посмотрел на него. — Нет, — наконец признался он. — Но я понимаю почему вы так дорожите им. — И почему? — Шепотом спросил Ивушкин. — Потому что там вы были уверены, что этот мир можно спасти, — признался Клаус таким же шепотом. — Потому что этот мир можно спасти, — повторил Ивушкин, чувствуя себя одновременно растроганным и напуганным этой своей внезапной капитуляцией в их словесной войне. Он понял: Клаус видит его насквозь, и это его пугает. Пугает так сильно, что он готов на что угодно, лишь бы вернуть контроль и спрятаться за своей обычной стеной сарказма. Ивушкин отчаянно огляделся по сторонам, ища на чем бы сфокусировать свой прицел юмора, чем отвлечь немца от воцарившейся между ними интимности. Где-то в толпе людей он видел, как Аня улыбается, утыкаясь лбом в плечо Тилике. Ивушкин вдруг выдал первое пришедшее на ум: — Знаете, есть традиция… Клаус насторожился, словно был уже наслышан о сумасшедших русских и их суевериях. Это позабавило Ивушкина и придало ему смелости. — Какая? Он неторопливо сделал глоток, наслаждаясь прохладой во рту, кружевом пузырьков на языке и интригой, которую сам же навел. — Говорят, что свидетели должны переспать. Тогда у молодых будет счастливая сексуальная жизнь. Пауза. Музыка гремит. Люди смеются. Клаус медленно повернулся к нему всем корпусом. В прозрачных глазах вспыхнуло откровенное веселье с капелькой недоверия. — Простите? — Традиция. Народная. Очень действенная, — Ивушкин невинно улыбнулся. — Вы предлагаете… найти партнеров? — Ну… вообще-то… Я не предлагаю, просто констатирую факт, — он закатил глаза, копируя интонации Клауса и ухмыляясь. Ивушкин снова чувствовал себя уверенно, стоя на знакомой почве из острот и дурацких шуток. — Нам надо переспать. Глаза Клауса чуть заметно потемнели, синевы в них стало больше, чем льдистой мглы. Это было красиво. Клаус наклонился чуть ближе, чтобы перекричать музыку: — Что, сейчас? На веранде зажглись первые гирлянды — вечер заявлял свои права, распускаясь ароматной прохладой и сумерками, в которых сейчас прятались свидетели. Ивушкин дернул себя за воротник рубашки, пытаясь подставить шею легкому ветерку, доносившемуся из сада — его бросило в нестерпимый жар, под прицелом проницательного немца. — Если это необходимо для их счастья, — произнес Клаус серьезно, — я, разумеется, не уклоняюсь от обязанностей свидетеля. Клаус неторопливо разгладил несуществующую складку на пиджаке собеседника. Ивушкин завис. — Подождите. Вы думаете… Клаус не отвел взгляда. — Вы сказали «нам надо переспать». Музыка грохотала так, что желудок сжимался в такт битам. Гирляндочные огоньки мигали. И в этой какофонии света и звука Ивушкин вдруг понял, что ситуация, черт бы ее побрал, снова начинает выходить из-под контроля. И что ему, возможно, придется уточнять формулировки при общении с иностранцами, даже на русском языке. Особенно на русском языке. Очень осторожно, как ходьба по минному полю. — Стоп. Нет. Я… вы неправильно поняли. — Я редко понимаю неправильно, — спокойно отозвался Клаус. — Это фигура речи! — Запротестовал Ивушкин, чересчур отчаянно взмахивая бокалом, содержимое которого пролилось куда-то ему за плечо. — Вы сказали «нам надо переспать». Это прямая формулировка. — Да, но это шутка! Клаус льдисто прищурился. — В России шутят о супружеском счастье на свадьбах? — В России шутят обо всем! — Отчаянно прошипел Ивушкин. — Даже о налогах. — Это многое объясняет, — кивнул Клаус. Музыка внезапно сменилась на что-то нежное. Кто-то закричал «горько!», и толпа завыла. Ивушкин нервно провел рукой по волосам, приводя их в еще больший беспорядок. С танцпола послышался отсчет, ознаменовавший длительность поцелуя молодых. Всем, кажется, было плевать, что сама свадебная церемония состоится только завтра. — Послушайте, это просто глупый свадебный миф. Никто всерьез… — Мифы часто отражают культурные архетипы, — перебил Клаус. — Архе… что? — Если в традиции закреплена идея, что свидетели обязаны вступить в интимную связь ради благополучия пары, значит, социум воспринимает их как… — Все! Стоп! — Ивушкин выставил вперед ладони с многострадальным опустевшим бокалом. — Никакой социум ничего не воспринимает! Это анекдот из девяностых! Клаус смотрел на него слишком внимательно. — Тогда зачем вы его озвучили? — Потому что вы стояли слишком серьезный! — Я всегда серьезен. — Вот именно! — взвыл Ивушкин в отчаянии. Клаус уже привычно склонил голову, с любопытством сверля Ивушкина взглядом. — То есть вы не хотите выполнять традицию? Не желаете счастья будущим супругам? Ивушкин поперхнулся воздухом. — Я… что?! — Вы ее предложили. — Я ее гипотетически предположил! — Для счастья наших с вами общих друзей. — Да, но… Клаус сделал шаг ближе, чтобы их не перекрикивала музыка. Теперь расстояние между ними стало до опасности крошечным, они могли ощутить дыхание друг друга на собственных лицах. Клаус пах дорогим одеколоном, табаком и ночью — упоительная смесь ароматов. — Если это действительно повышает вероятность их благополучия, — произнес он тихо и абсолютно серьезно, — я не возражаю. Ивушкин уставился на него так, словно впервые увидел. Красивый, надменный, но игривый, как дикий тигр, загоняющий добычу. Или, скорее, пантера. Поджарая, бархатисто черная, смертельно быстрая. — Вы сейчас из принципа, да? — Нет. — Тогда зачем? — Я ценю статистику, вероятно, данная традиция возникла в результате исследований многих поколений. — Это не статистика, это пьяный фольклор! — У вас нет данных, чтобы это утверждать. — У меня есть мозг! — Этого слишком мало для статистики. — Вы издеваетесь? — Я обсуждаю предложенный вами план. Ивушкин ткнул немца в грудь, как бы приказывая оставаться на месте, схватил шампанское с ближайшего стола и залпом выпил, теперь в его руках образовалось сразу два пустых бокала. Он водрузил оба на чью-то тарелку. Вернулся к Клаусу. — Хорошо. Допустим. Чисто теоретически. Вы что, правда решили, что я… что мы… Клаус и бровью не повел. — Вы инициировали этот разговор, естественно, я предположил. — Я шутил! — Вы плохо маркируете иронию. — Я? Я плохо?! — Ваш тон не изменился. Вы сохраняли зрительный контакт. Вы приблизились, — Клаус изобразил движения Ивушкина, чтобы наглядно проиллюстрировать собственные слова. Получилось похоже. Ивушкин усилием воли заставил себя не сдвинуться с места — он ни на йоту не уступит этому наглецу. — Вы сделали шаг вперед. Это сигнал. — Это потому что музыка орет! — Вы улыбались, — уголки губ немца тоже дрогнули в тонкой улыбке. — Я всегда улыбаюсь! — Нет, — спокойно сказал Клаус. — Не всегда. Когда говорите то, что вас по-настоящему волнует — никакой улыбки. Вы были очень трогательным во время своего тоста, а в ваших глазах была светлая грусть. И позже, когда мы говорили с вами о russische kindheit. Скорее всего, ваше постоянное веселье, о котором я так много слышал от Тилике, не настоящее. Вы им защищаетесь, носите как Panzer броню. Это прозвучало так уверенно, что Ивушкин сбился с начавшей зарождаться мысли, полной качественных и непарируемых аргументов. — Вы… анализировали меня? — Да. — Зачем?! — Вы же анализируете меня с момента знакомства. Хочу понимать с кем столкнулся. — Это не… это другое! — В чем разница? Ивушкин открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Господи, какой же он идиот. Аня умоляла быть его нормальным сегодня, не возлагала надежд на его обаяние или дикую грацию, просто просила быть нормальным, не быть Николаем Ивушкиным. Он даже тут умудрился накосячить. Музыка опять сменилась на медленный трек, свет стал мягче, толпа начала разбиваться на пары. Ивушкин осознал, что они снова стоят почти вплотную. Слишком близко. — Ладно, — выдохнул он. — Слушайте. Это была шутка. Никто ни с кем не обязан спать. Молодые будут счастливы сами по себе. Без… статистики. И без нашего с вами участия. Мы сами по себе, они сами. Клаус задумчиво изучал его лицо. — Тогда почему вы покраснели? — Я не покраснел! Это от алкоголя! — Так вы не покраснели или это от алкоголя? — передразнил его Клаус. — Я пил шампанское! Или сидр, не помню. Короче, я точно что-то пил! — В любом случае, их крепость недостаточна для такой реакции. Ивушкин медленно сузил глаза, надеясь, что выглядит хоть чуточку опасным перед самоуверенным немцем. — Вы сейчас реально проводите химический анализ моего румянца? — Я пытаюсь понять, отказываетесь вы из моральных соображений или из страха. — Из… — Ивушкин возмущенно задохнулся в который раз за время их безумного диалога. — Из страха?! — Вы начали эту тему. Теперь отступаете. — Потому что вы воспринимаете ее как деловой контракт, который мы даже не заключили пока! — А как еще нужно воспринимать? — Как флирт! Слово вылетело раньше, чем он успел его остановить. Пауза. Теперь медленно моргнул Клаус. — Это был флирт? Ивушкин почувствовал, как его собственная ловушка захлопнулась, кровь с бешеной скоростью устремилась к щекам и ушам. — Ну… да. Немного. — С какой целью? — Снова насел на него Клаус. — С… нормальной! — «Господи, ну что за дебильный ответ?! Где вся твоя находчивость, Ивушкин?», мысленно взвыл он. — Уточните. — Проверить вашу реакцию! — Вы проверили. — И? — Я готов обсуждать условия. Ивушкин гневно уставился на него. — Вы невозможны. — А вы противоречивы. — Я живой! — Это усложняет расчеты. — Я не расчет! Клаус наклонился ближе, приблизившись к его уху и Ивушкина снова обдало его ароматом. Сладкая, кружащая голову смесь. — Тогда что вы? Музыка стала тише. Или это просто кровь зашумела в ушах, когда он поддался и глубоко втянул приятные запахи, исходившие от Клауса, ощутил чужое дыхание в волосах на виске. Ивушкин сглотнул, на кончике языка осталось послевкусие, словно он Клауса поцеловал. — Человек, который пошутил. — И? — И не ожидал, что вы согласитесь. Клаус смотрел на него долгую секунду, а потом уголок его разбитых губ заметно приподнялся. Клаус откровенно веселился, наблюдая как Ивушкин закипает и исходит свистом, словно разъяренный чайник. — Я не соглашался именно с необходимостью нашего с вами секса, — спокойно сказал он. — Согласен лишь с тем, что мы оба желаем счастья нашим друзьям. И наблюдал. — За чем?! — взревел Ивушкин. — За тем, отступите ли вы. Ивушкин замер. — Вы же сами сказали, что согласны… Вы специально это продолжали? — Конечно. — Вы… — Ивушкин не смог подобрать слов так, чтобы не оскорбить гостя на Аниной свадьбе. Не просто гостя — свидетеля жениха. Не просто свидетеля — человека, который эту самую свадьбу и оплатил. Не просто богатенького урода — Клауса. Не просто Клауса… — Значит, это было… флиртом? — уточнил тот почти нейтрально, но с оттенком искреннего любопытства. Ивушкин медленно выдохнул. — Вы чудовище. — Вероятно. — И вы не собирались… — Нет. — Совсем? — Ивушкин отчаянно попытался скрыть разочарование в голосе, но, кажется, ему это плохо удалось. Клаус сделал паузу, оценивающе пробегая взглядом по раскрасневшемуся лицу напротив. — Я не принимаю решений под влиянием шума и алкоголя. Ивушкин ощутил одновременно облегчение и… странную, тянущую досаду в животе. — Тогда почему сказали, что готовы? Клаус чуть пожал плечами. — Вы были очень убедительны. Ивушкин рассмеялся. Нервно. Искренне. Измученно. — Ненавижу вас, — выдохнул тот. — Это не взаимно. Вы мне нравитесь. Их взгляды встретились. Слишком долго. — Но если вы все же решите проводить социологическое исследование на практике, — добавил Клаус тихо, снова склоняясь к самому раскрасневшемуся от смущения и злости уху, — предупреждайте заранее. Ивушкин фыркнул. — Вы невозможны. — Вы уже это говорили. — Я повторяюсь, когда нервничаю. — Вы нервничаете, — согласился Клаус безмятежно, словно был психиатром, а Ивушкин не в меру буйным пациентом. — Немного. — Хорошо. — Что хорошо?! — Значит, это был не только фольклор. Музыка взорвалась новым припевом. Кто-то потянул Ивушкина за рукав — Аня требовала надолго притихшего свидетеля на танцпол. Клауса же никто не искал и не звал, похоже Тилике знал привычки и интересы старого друга также хорошо, как Аня знала, что Ивушкин не простит себе, если не попрыгает на главной вечеринке года. Он отступил на шаг, поддаваясь тянущим его рукам. — Мы не закончили, — сказал он Клаусу, обвинительно наставив на него палец. — Я не люблю незавершенные разговоры, — кивнул тот. — Тогда позже. Ивушкин все еще кипел от злости, когда шел к танцующим, чувствуя на себе тот самый внимательный взгляд, который уже успел оценить днем, еще из под солнцезащитных очков. Впервые за вечер он не был уверен, что сможет выиграть партию в игре, которую же сам и затеял. А в голове все еще крутилось бархатное «вы мне нравитесь», посылая отчаянные мурашки по всему телу. *** Вечер перешел в ту стадию, когда галстуки были ослаблены, каблуки сняты и разбросаны где-то по периметру всей веранды, а разговоры стали громче, чем музыка. Аня смеялась где-то в центре толпы, а Тилике уже обнимал троих новоиспеченных родственников одновременно. Ивушкин, разгоряченный танцами и алкоголем, вернулся к столам — отдышаться. Было нестерпимо жарко, ему хотелось найти Клауса и уговорить его потанцевать тоже, почему-то зная, что если он очень попросит, немец ему не откажет, хотелось пить и на свежий воздух. Вытянуться в постели и уснуть. Нет, все таки, больше всего, до зубной боли хотелось, чтобы Клаус разделил с ним этот момент вечера. Хотелось посмотреть, как он отпускает укоренившуюся чопорность, двигаясь под рваные биты в такт с толпой, в такт с Ивушкиным. Как на шее вздымается и бугрится жилка, а темные волосы прилипают к влажным вискам. Как белая шея, обнажается из под рубашки… Стоп. Это было уже слишком. Хотелось просто Клауса рядом — язвительного, несносного и такого проницательного. Может быть, именно он и смог бы объяснить самому Ивушкину какого черта с ним творится в этот вечер, потому что он, Ивушкин, кажется, окончательно запутался и пропал. Значит нужно найтись. Ивушкин заозирался по сторонам, пытаясь выцепить взглядом знакомую идеальную выправку. Кто-то из гостей по-прежнему отжигал на танцполе, забыв о приличиях, кто-то затянул заунывную русскую народную песню, не попадая в ноты, но старательно перекрикивая музыку из колонок. Все не то, не то. Ивушкин крутанулся на каблуках, замахал руками, как ветряная мельница, чтобы удержать равновесие и чуть развеселить стайку нарядных девушек, хихикающих поблизости, и… И тогда он это увидел. Клаус стоял у дальнего конца веранды. Рядом с ним была одна из подружек невесты. Та самая, светловолосая, в голубом платье, с восхищенной улыбкой и сияющими глазами, что сидела рядом с Ивушкиным за обедом, смущенно принимая его неловкие ухаживания. Неловкие, от того, что он весь был сосредоточен на прозрачных глазах через стол, дырявящих его висок. Но сейчас она не искала его, не танцевала с другими и даже не горланила нескладную пьяную песню. Она смеялась над какими-то его, несомненно остроумными, замечаниями, запрокинув голову и встряхивая локонами. Она наклонялась ближе к нему, красиво выставляя округлость бедра, выгодно подчеркиваемую узким платьем-футляром. Она касалась его рукава, сжимая в пальцах дорогую ткань пиджака. Она вся принадлежала в этот миг Клаусу. Ивушкин замер не в силах сдвинуться с места, словно попал в эпицентр шагового напряжения. Клаус отвечал спокойно, чуть склонив голову, с безукоризненной галантностью в каждом микроскопическом движении. На лице блуждала сдержанная полуулыбка. Он не делал ничего откровенного, точно нет, но все его внимание, словно прожектор, было направлено на нее одну. Не на него. Так вот как они смотрелись, когда говорили друг с другом весь вечер — удав и бандерлог, попавший в гипнотическое поле смертельно опасной змеи. Он, Ивушкин, тоже так отчаянно краснел всякий раз, когда чертов немец наклонял голову, раздумывая над очередным колким ответом? Серьезно, Ивушкин? Тебя это волнует? Он фыркнул сам себе. Конечно нет. Просто… странно. Просто не ожидал, что Клаус так легко… переключится. Переключится с чего? Вы вообще ничего не начинали. Ивушкин сделал глоток, снова перестав различать вкус того, что пьет. Потом еще один. — Ты чего завис? — Хлопнул его кто-то по плечу. Кажется, Демьян. — Ничего. Но внутри что-то неприятно скрутилось, вызывая желание сжаться в комок, подтянув колени к самому подбородку. Или проблеваться. Клаус провел рукой по водопаду золотых локонов девушки и легко накрутил прядь на свой палец, улыбнулся невыносимо и отпустил получившееся колечко. Подружка снова коснулась его руки — теперь уже откровенно задержав пальцы на тыльной стороне ладони. Клаус что-то ответил. Она засмеялась и наклонилась к нему почти вплотную, ее бедро коснулось бедер Клауса. Ивушкин проследил за тем, как белая, почти светящаяся в ночи ладонь, скользнула по лазури платья, по-хозяйски улеглась на талии, придерживая пошатнувшуюся от алкоголя и высоты каблуков девушку. Ивушкин резко поставил бокал и, кажется, разбил его основание. Липкая, всепоглощающая, ядовитая злость поднялась неожиданно быстро. Да ради бога. Иди. Давай. Статистику собирай. Музыка снова стала громче. Кто-то потянул Ивушкина танцевать, но он отмахнулся, по-прежнему сверля парочку у перил ненавидящим взглядом. Клаус, словно почувствовав как в него разряжают обойму, оторвался от девушки и безошибочно быстро нашел глазами Ивушкина. По его губам скользнула мягкая ухмылка. Он наклонился к девушке и что-то прошептал ей на ухо, не прерывая зрительного контакта с Ивушкиным. Та снова засмеялась и Клаус аккуратно высвободился из разговора. Направился к выходу с веранды — в сторону сада. Один. Ивушкин не думал. Он просто пошел следом. Ночной воздух был свежим и ароматным, приятно холодил разгоряченное лицо. А вся ночь была здесь тише, уютнее — музыка сюда доносилась глухо, где-то под кустами цветущего гибискуса можно было обнаружить оркестр крошечных цикад. Клаус стоял на ступеньках, глядя куда-то в темноту сада, но его пальцы сами собой набивали курительную трубку, ловко утрамбовывая табак. Позер. Кто вообще в двадцать первом веке еще курит трубки? — Быстро вы, — произнес Ивушкин. В карманах брюк сжимались и разжимались тяжелые кулаки. — Немецкая эффективность. — Простите? — Ничего. Как статистика? Успешная выборка? Клаус повернулся к Ивушкину, удерживая дымящуюся трубку в зубах. Вот он — один из источников пьянящих запахов Клауса — трубочный табак и самодовольство. — Я не понимаю. — Девушка в голубом. Вы так внимательно ее анализировали, — саркастично, как он сам надеялся, выдавил Ивушкин. Клаус помолчал, словно взвешивая слова на языке. Пустил пару задумчивых колечек в тьму сада, как ебаный Гендальф. — Она задавала вопросы о машинах. — Конечно. — Вы ревнуете? Вопрос прозвучал спокойно. Слишком спокойно. До клацанья чужих зубов под кулаком спокойно. — Что? Нет. С чего вы взяли? — Ваш тон. — Мой тон нормальный! — Нет. Ивушкин резко выдохнул. Спорить с наглым немчурой все равно, что говорить с адвокатом — никакой пользы для стороны обвинения. — Да делайте что хотите. Мне-то что. — Тогда зачем вы вышли за мной? Это был точный удар в поддых. Клаус выпустил еще одно колечко, на этот раз в сторону Ивушкина. Пришлось помахать руками, чтобы густой терпкий дым развеялся. — Я… — Ивушкин запнулся. — Хотел подышать. Или, видимо, покурить. — Ну что же, доставайте сигареты, — хмыкнул Клаус и снова уставился в сад, словно там было не весть что интересное. Интереснее Ивушкина, не державшего сигарет во рту ни разу в жизни, даже по пьяни. — Вы всегда такой самодовольный? — Нет. — Только со мной? — Вы провоцируете. — Это я-то провоцирую?! — Голос предательски взвился до яростного шипения. Клаус тягуче шагнул ближе. — Вы начали разговор о сексе. Потом отступили. Теперь обвиняете меня во флирте с этой милой Fräulein. — Я не обвиняю! — Тогда что вы делаете? — Я… — Ивушкин замолчал. Слова не складывались, отказывались поддаваться то ли слишком пьяному Ивушкину, то ли просто из принципа. Это было глупо. Нелепо. Он не имел никакого права. И это бесило больше всего. — Вам неприятно, — тихо сказал Клаус. В интонации проскользнуло сочувствие. — Почему? — Потому что вы… — Ивушкин резко махнул рукой. — Потому что вы ходите с этим своим «я все просчитал», а потом стоите и позволяете ей… трогать вас! Тишина оглушительная. Ну где эти чертовы сверчки, когда они так нужны? Похоже, он распугал их своими криками. — Это проблема? — спокойно спросил Клаус. — Нет! — Тогда в чем дело? — В том, что вы… — он запнулся. — Вы не воспринимаете ничего всерьез. — Я воспринимаю всерьез только то, что имеет значение. — А я, значит, не имею?! Фраза вылетела сама собой, решившись на формирование в усталом, опьяневшем теле, минуя мозг. Они оба замерли. Ивушкин понял, что сказал, но было слишком поздно. Клаус смотрел на него пристально, пронзительно. — Вы хотите иметь значение для меня? Это было не насмешливо, скорее… внимательно. И, кажется, снова сочувствующе. И это почему-то разозлило еще сильнее. — Да пошел ты со своими формулировками! И прежде чем мозг успел догнать тело, Ивушкин шагнул вперед и ударил. Не сильно. Скорее толкнул кулаком в плечо — больше от раздирающей злости, чем от намерения причинить настоящий вред. Нет, он точно не хотел навредить Клаусу. Клаусу, который терпел его неумелый флирт весь вечер, который несмотря на всю свою сдержанность находил его, Ивушкина, забавным, который не сказал никому, что оплатил свадьбу Тилике, лишь бы тот был счастлив. Который понимал Ивушкина лучше всех на свете, наверное, даже лучше Ани. Который приехал ради Тилике на свадьбу, где не был знаком ни с одним человеком, где чувствовал себя некомфортно и с удовольствием провел бы законный выходной иначе, чем развлекал бы пьяного друга невесты словесными пикировками. Нет, Ивушкин совершенно точно не хотел причинять ему боль. Но удар все равно был ударом. Клаус отшатнулся на полшага. Мгновение. А потом — без паузы, без слов и объявления войны — ответил. Точным, коротким хуком в челюсть. Ивушкин почувствовал, как мир на секунду вспыхнул белым, как клацнули в реальности его собственные зубы и из разбитой губы закапала кровь, пачкая рубашку. — Ты… — выдохнул он. — Вы ударили первым, — повинился Клаус. Клаус, который ударил его, зная, что пьяный Ивушкин не собирался калечить, так, просто вымещал злость и накопившееся напряжение. Клаус, который не мог не почувствовать, как сильно этот самый Ивушкин увлекся им с первой секунды. Клаус, который не смотря на это, безбожно флиртовал с первой попавшейся девицей у него на глазах. И Ивушкин бросился снова — уже по-настоящему. На этот раз они оба потеряли равновесие, ударились о перила. Кто-то из них задел горшок с цветами — тот с грохотом упал. Клаус перехватил его запястье, выкручивая руку военной хваткой, удивительно сильной для тонких музыкальных пальцев. Ивушкин попытался вырваться. Они тяжело дышали друг другу в лицо. — Отпусти, — процедил Ивушкин. — Успокойтесь. — Не командуй! — Тогда перестаньте вести себя как ребенок! Это стало последней каплей. Ивушкин рванулся, ударил головой куда-то в незащищенный живот и они оба рухнули на траву — Клаус ни на секунду не разжал пальцев. Но зашипел, как разъяренный кот, и свободной левой рукой саданул туда, куда смог дотянуться. Дотягивался он только до Ивушкиной скулы. Снова вспышка боли, от которой Ивушкин взвыл, и нанес еще один сокрушительный удар собственным лбом, на этот раз по чужому холеному лицу. Прозрачные глаза сверкнули искрами выступивших слез и это отрезвило быстрее любых ударов. Ивушкин замер, перестав, наконец, выкручиваться из под оседлавшего его немца, лицо которого исказилось от злости и боли. Таким Клаус выглядел по-настоящему пугающим. Неукротимо яростным. Все еще красивым до чертиков. Ивушкин не понимал, не знал, что с ним творится, он отчаянно устал чувствовать в себе так много всего. Устал злиться на Клауса, который ничего ему не был должен, устал бояться будущего, устал быть один. Он просто растерянный, неожиданно повзрослевший ребенок, которому теперь приходилось что-то делать со своей жизнью. И он, похоже, был в этом очень плох — избил свидетеля жениха на свадьбе своей лучшей подруги. И кажется запал на него же. Воздух разрезал какой-то странный хриплый звук. Ивушкин сам не понял, как начал смеяться. Истерично, горько, надрывно. Он хохотал так, что ребра болезненно заныли, так, что Клаус, сидящий на нем, дрожал вместе с ним. — Мы… деремся на свадьбе, — выдохнул он и снова засмеялся. — Типичная русская традиция. Клаус резко выдохнул что-то на немецком, по-прежнему удерживая запястья, зло сплюнул куда-то в сторону. Ивушкин разобрал только «Scheisse», что перевода не требовало. Неимоверным усилием воли Клаус смог взять себя в руки, нацепив привычную маску холодной непроницаемости, треснувшую, правда, в местах, где его лицо повстречалось с силой ревности Ивушкина. — Вы ударили свидетеля, — процедил он и на зубах блеснула черная в ночи кровь. — Ты ударил меня сильнее! — Потому что я не шучу. Ивушкин все еще смеялся — но в глазах блестело что-то совсем другое. Он удивленно ощутил, как по виску стекает слезинка. И как эта единственная слеза перерастает в водопад невыплаканных, горьких от одиночества слез. Он, Николай Ивушкин, вечная улыбка и человек-анекдот, который не знал слова «серьезно», рыдал на газоне в три часа ночи под весом своего заклятого «коллеги» по счастливому событию их лучших друзей. Клаус, сидящий верхом, казался статуей, высеченной из холодного мрамора, но статуей, на которую внезапно обрушился дождь. Он смотрел на эту неконтролируемую течь из глаз Ивушкина с тем же ошеломлением, с каким, вероятно, смотрел бы на прорыв линии фронта, который по всем расчетам не должен был произойти. — Вы… ты плачешь, — констатировал Клаус, словно выдав последнее сообщение, которое попытался ввести в свою систему, но та не могла его обработать. Боже, Ивушкин! Ты не мог бы повести себя еще более по-идиотски. — Заткнись, а, — просипел Ивушкин, но голос его сорвался на неуклюжий всхлип. — Это не слезы, это… это от удара. От резкого падения, во! Мои глаза просто… протестуют. И новая судорога рыданий скрутила его. Хватка ослабла, Клаус медленно перекатился и вытянулся рядом в траве, не отпуская запястий поверженного врага. Теперь он не удерживал Ивушкина, но держался за него, словно они вместе дрейфовали в открытом море. Они лежали, чувствуя как тела медленно остывают после драки и выброса адреналина. Сердца бились загнанно. Ивушкин прикрыл ладонями лицо и теперь пальцы Клауса, так и оставшиеся на его запястьях, касались его подбородка. Отчаянно хотелось скинуть его руки, чтобы не чувствовать их обжигающий жар. Отчаянно хотелось прижаться к ним, чтобы сгореть. Тишину нарушил Клаус: — Мне тоже страшно, Коля. Ивушкин вскинул на него мокрые и покрасневшие глаза. — Ты… чего? Клаус не смотрел на него. Он смотрел в небо — так было проще говорить вещи, которые он не привык произносить ни на одном из языков мира. То, что он собирался сказать дальше было словесным эквивалентом стриптизу. — Я тоже боюсь остаться один, — сказал он спокойно, без паузы и без подготовки. Как сорвал пластырь. — Кажется, мы в этом похожи. Ивушкин перестал дышать. Клаус продолжил, все тем же ровным голосом: — Не сегодня. Не завтра. В целом. Можешь себе представить, я очень хорошо умею жить один. У меня это получается даже… красиво, наверное. Работа. Командировки по всему миру. Люди, которые уважают. Квартира, в которой ничего не лежит не на своем месте. Тишина, которая не раздражает, — он коротко усмехнулся. — И сначала эта тишина кажется наградой после тяжелого дня. Потом — нормой. А потом ты понимаешь, что она больше не выключается. Ивушкин смотрел на его профиль — на идеально прямую линию носа, на разбитую губу, на темный след от его собственного удара, расползающийся под глазом. — Я привык не начинать то, что может закончиться, — тихо продолжил Клаус. — Не привязываться слишком сильно, не позволять себе зависеть. Потому что если человек уходит… — он на секунду замолчал, — пустота становится оглушительной. Я боюсь остаться один, Коля И-вушь-кин, — чужая фамилия далась непросто и прозвучала как-то не так, как надо. Клаус пообещал себе, что научится произносить ее идеально. Где-то за изгородью веранды кто-то снова крикнул «Горько!». Смех разлетелся по ночи. — Я наблюдал сегодня за Тилике, — сказал Клаус. — За тем, как он смотрит на нее. И понял, что он выбрал не быть одному, даже если это огромный риск. Даже если потом может быть очень-очень больно. Но он выбрал и в этом он гораздо храбрее меня. Я уважаю его за это. Ивушкин медленно вытер лицо рукавом. — Поэтому ты оплатил свадьбу, — догадался он. Клаус чуть повернул к нему голову и в его прозрачных глазах отразилась ночь. — Он бы никогда не попросил. А я не хотел, чтобы деньги стали причиной, по которой он отложит жизнь на потом, был бы вынужден ждать более подходящего момента, ведь его не бывает. Ивушкин сглотнул. Все встало на свои места. Рядом с ним в траве лежал человек, который отчаянно боялся, что у других получится то, на что сам он так и не решился. И возможно не решится никогда. Они были так похожи с Клаусом — вот, что их связывало. Ивушкин почувствовал это гораздо раньше, чем сумел облечь в слова, еще днем, когда удивлялся тому, что Клаус так хорошо его понимает. У них были одни страхи на двоих и одна грустная радость за лучших друзей, нашедших свою родственную душу и теперь неизбежно отдалившихся от них — одновременно слишком взрослых и слишком по-детски напуганных свалившейся самостоятельностью. — Ты не будешь один, — Ивушкин легко высвободил руку, нашел и сжал чужие холодные пальцы. — Когда я увидел, как ты на меня смотришь, — продолжил Клаус чуть тише, — я понял, что если сделаю шаг, это будет не легкая интрижка на один вечер. Это будет… всерьез. Потому что тебя невозможно воспринимать иначе. А всерьез — это значит неизбежно впасть в зависимость. Значит стать уязвимым. Свободной рукой Ивушкин сжал траву в кулаке. Тишина стала по-настоящему хрупкой и ему предстояло ее разбить. Клаус был с ним откровенен до обнаженности. Ему стоило ответить на эту откровенность тем же. — Я подумал, что тебе все равно, — признался он глухо. — Что ты можешь вот так… закадрить первую попавшуюся девицу. Вскружить ей голову даже не моргнув. У тебя это отлично получается, ты знал? Со мной сработало. Клаус наконец повернулся к нему полностью, устраиваясь на боку, но по-прежнему переплетая пальцы с Ивушкиным. — Значит ты все-таки ревновал, — констатировал он известный им обоим факт. — Да. — Хорошо. Ивушкин тоже перекатился на бок и сейчас они лежали рядом, словно любовники в постели — колени соприкасались с чужими коленями, пальцы крепко переплетены. — Почему? — Потому что я не флиртовал. — Ты улыбался ей так… Ну так… — «словно она была всем», не закончил он свою мысль. — Она спрашивала про парковку. Ивушкин моргнул. — Что? — Где нужно было оставить машину, чтобы ее не эвакуировали. Я объяснял схему за зданием и где разрешено стоять ночью, уговаривал не садиться за руль самостоятельно, ведь она уже выпила. И наклонился, потому что музыка была слишком громкой, а она слишком пьяной. Пауза. — Я не флиртовал, Коля. Я весь вечер видел только тебя. Ивушкин ощутил, как из его горла вырвался слабый, почти кошачий звук. Он не мог больше притворяться, что он в порядке. Он просто лежал, вдыхая запах скошенной травы и чужого, дорогого одеколона, смешивающегося с табаком и кровью. — Отличный выбор объекта для наблюдений, Клаус, — он впервые назвал немца по имени и внутри все взвилось от щемящей нежности. — Я дерусь, ору и ревную к парковке. — И не забывай о познаниях в русском фольклоре, — хмыкнул Клаус. — Но на самом деле, действительно отличный выбор — ты живой, ты громкий. Не умеешь скрывать, что чувствуешь. Это… опасно. И захватывающе. — А еще я никогда не бросаю дело на полпути, — с каким-то детским упрямством сообщил Ивушкин и приподнялся на локте, оказываясь над Клаусом. — И отношусь к тебе всерьез. И в прозрачном взгляде больше не было холодной уверенности, не было насмешливости или нечитаемой гордости. Только осторожная, почти болезненная надежда. — Тогда, — сказал он тихо, — возможно, мне стоит попробовать. Мир сузился до расстояния между их губами, дыхания, опаляющего лицо напротив, и глаз в глаза. На небе высыпали первые холодные звезды. Поцелуй сначала был осторожным, проверяющим чужое намерение и мягкость разбитых губ. Как будто оба все еще ожидали, что кто-то крикнет «стой!» — и магия рассыплется. Но никто не крикнул. Музыка доносилась глухо за оградой веранды, цикады снова принялись выводить свой скрипичный концерт. Смех, звон бокалов, очередное «Горько!» — все это существовало в другом мире. Здесь была только влажная трава под спиной, прохладный воздух и ладонь Клауса на его щеке. Ивушкин отстранился первым — не потому что хотел, а потому что внезапно осознал, где они лежат. — Нам… — он сглотнул, — стоит уйти. Клаус кивнул, без слов. Они поднялись одновременно — неловко, с тихими ругательствами и шипением, стряхивая траву с одежды. Пиджак Ивушкина был порван на плече. У Клауса ворот рубашки перекосился и забрызгался кровью, на скуле уже наливался темный след чужой злости. Они выглядели как двое людей, переживших катастрофу. И как двое людей, которые собираются устроить еще одну. Клаус молча вытащил из внутреннего кармана пиджака чудом уцелевшие солнечные очки и нацепил на кончик носа, чертыхаясь на немецком от боли в скуле. Это добавило ему видимости контроля, но синяк под глазом никуда не делся, к тому же в ночи он выглядел в них безумно. Ивушкин позавидовал, что у него таких нет. Они обогнули здание со стороны парковки — той самой, из-за которой все началось — чтобы избежать возможного нежелательного внимания. Ивушкин едва слышно фыркнул от абсурдности ситуации. В кустах у кромки асфальта раздались чьи-то голоса и пьяный смех, но других выживших в этом предсвадебном крушении они не встретили — большая часть гостей еще развлекалась, кто-то мирно отправился спать. Внутри гостиницы было тихо. Коридор освещали мягкие бра, ковер глушил шаги. Вечеринка гремела на веранде этажом ниже, а здесь стояла приглушенная, почти интимная тишина. Ивушкин шел чуть позади. Он смотрел на широкую спину Клауса, на напряженные плечи, на руку, которая чуть заметно дрожала, когда тот доставал карточку-ключ, и в голове впервые за весь вечер разливалось блаженное «ничего». Дверь щелкнула. Они замерли. Прислушались. Тишина стала оглушительной. Клаус первым вошел внутрь и придержал дверь для Ивушкина. Номер был аккуратным, безличным и полупустым: ровная постель, заправленная слишком идеально, темные шторы, мягкий свет настольной лампы — абсолютно такой же номер, какой был у самого Ивушкина, куда он только закинул чемодан с вещами и больше не заходил. Клаус не потратил лишних денег на то, чтобы обеспечить себе лучшие условия, чем у других гостей, не хотел выделяться. Сердце предательски дрогнуло. Дверь закрылась, щелчок замка прозвучал громче, чем любой звон бокалов. И с этим щелчком что-то изменилось. Снаружи они были свидетелями, коллегами по счастью, почти врагами, устроившими грязный мордобой. Здесь — никем, кроме самих себя. Ивушкин стоял у двери, тяжело дыша. Вдруг ему стало отчаянно неловко — без публики, без шума, без оправданий — он не знал куда деть мигом ставшие слишком длинными и неуклюжими руки, не знал стоит ли шагнуть вглубь спальни вслед за Клаусом, или может, вообще следовало убраться отсюда побыстрее, пока он не натворил еще больших глупостей. Может, Клаус успел передумать, может, он шел по коридору и размышлял, как бы потактичнее избавиться от Ивушкина, увязавшегося следом. Но Клаус не прогнал, просто снял солнечные очки и положил их на тумбочку. Повернулся. В мягком свете синяк под глазом выглядел темнее, чем в сумерках ночи, губа — припухшей. И все это почему-то делало его до мурашек живым. Ивушкин тяжело сглотнул, ноги резко стали ватными, но он сделал глубокий вдох и шагнул вперед. Пальцы коснулись ткани чужой рубашки, медленно-медленно, почти недоверчиво, словно это не он целовал лежащего в траве Клауса, не он рыдал перед ним, измученный тайными страхами, не он первым ударил его. Коснулся, словно делал это впервые, словно Клаус был диковинной редкой бабочкой, а он, Ивушкин, энтомологом. Клаус перехватил его руку — не останавливая, но придерживая, и в этом касании больше не было борьбы, только плавная осторожность. Он наклонился — не резко, не требовательно. Ивушкин увидел собственное искаженное волнением лицо в отражении его зрачков, ощутил пьянящее от табака дыхание на своем лице. Клаус замер, вглядываясь в его глаза, словно искал в них какое-то сомнение. Но Ивушкин не сомневался в своем решении. Только не сейчас, когда рядом был Клаус. Он сократил разделяющее их расстояние и поцеловал снова. Клаус тут же отреагировал, но уже иначе, не так осторожно, как в саду. Глубже. Тверже. Без спешки. Словно заявляя на Ивушкина свои права. И от этой мысли сладко, до истомы скрутило низ живота. Ивушкин почувствовал, как спина касается двери — они сделали несколько нетвердых шагов, не отрываясь от губ друг друга; как ладони Клауса скользят по его плечам, задерживаются на разорванной ткани на плече, касаются обнаженной кожи на шее. Неловкость растворялась. Клаус отстранился ровно настолько, чтобы провести большим пальцем по линии челюсти Ивушкина — там, где уже наливался синяк — прижался губами к эпицентру удара. Взгляд его был серьезным, почти строгим, он рассматривал лицо в своих руках так, словно пытался запомнить и вобрать в себя каждую малейшую черточку. А потом снова наклонился… Никто и никогда в целой жизни не целовал Ивушкина так. Губы сталкивались, зубы цепляли кожу, дыхание путалось. Ивушкин чувствовал, как под его ладонями Клаус постепенно теряет свою привычную выдержку — ту самую холодную дисциплину, за которой всегда прятался. И как же сладко было наблюдать за этим. Ивушкин провел языком по его разбитой губе — нарочито медленно, прикусил и снова зализал след. Клаус тихо мурлыкнул в поцелуй, когда Ивушкин изогнулся между ним и дверью, прижимаясь ближе, еще ближе, так чтобы не оставалось пространства между ними; укусил собственнически снова и Ивушкин издал дрожащий полустон-полувсхлип удовольствия. Клаус резко втянул воздух сквозь зубы от этого звука. — Verdammt, Kolyа, — выдохнул он хрипло. Ивушкин не понял, что именно ему сказали. Но догадался по тону, по тому, как пальцы Клауса сжались на его талии, как тот вдруг притянул его к себе — резко, почти грубо. Пиджаки полетели куда-то на пол, а вот пуговицы на рубашке никак не поддавались, поэтому Ивушкин дернул так, что по полу застучал град. Обнаженный по пояс Клаус мрачно сверкнул на него глазами, но Ивушкину было плевать. Он жадно разглядывал тело перед ним, руки сами собой потянулись вперед, обводя стрелки ключиц, гладкую безволосую грудь, длинный шрам на правом боку — такой же старый, как и шрамы на лице Клауса, похоже, они были получены одновременно. Ивушкин прижался к нему губами, желая ощутить текстуру рубца, обвел выступающий след на нежной коже кончиком языка, а руки уже кружили дальше, вниз и вниз по бокам, к подтянутому животу, к остро выступающим косым мышцам. Ивушкин опустился на колени, обхватывая Клауса руками там, где доставал, потерся щекой о подрагивающий в напряжении живот, снова провел губами по шраму, который кончался почти у тазовой косточки — трогательно выпирающей, словно у подростка, а не взрослого спортивного мужчины. Он чувствовал, как тело Клауса реагирует на каждое движение, как дыхание становится неровным, как дрожат его пальцы в волосах Ивушкина. Тот уткнулся носом в дорожку волос, вдыхая удивительно сладкий запах его тела. — Hör auf… — выдохнул Клаус почти беспомощно. Но руки его говорили обратное. Клаус рывком поднял его на ноги, притянул Ивушкина обратно к губам, целуя уже почти отчаянно. Глубоко, голодно, горячо. Он кусал до боли, до искры, оставлял следы, будто хотел пометить. Ивушкин отвечал тем же. Он впился в бледную шею над бьющейся птичкой пульса, втянул кожу, медленно отпустил и услышал, как Клаус сорвался окончательно, с измученным рыком на губах подхватывая Ивушкина под бедра так, что на секунду тот приложился затылком о дверь, потеряв равновесие. Пришлось сцепить лодыжки на чужой талии, в отместку провести ногтями по белоснежной спине, оставляя красные росчерки. Но Клаус уже шагнул с Ивушкиным на руках к кровати, легко, словно тот ничего не весил, повалил на постель и навис сверху, вжимая в простыни. В его обычно светлых глазах не осталось ничего человеческого — зрачок затопил радужку, и там, в чернеющей бездне, плескалось только чистое, обнаженное желание. Ивушкин, кажется, уже был влюблен в это — то, как Клаус держится, как до последнего пытается контролировать себя… и как постепенно перестает. Ивушкин провел кончиками пальцев по его груди вниз — медленно, невесомо, дразняще — по дорожке темных волос, сбегающей от пупка, спустился к кромке брюк, потянул за дорогой кожаный ремень. Накрыл ладонью уже нескрываемое одеждой возбуждение. Сжал, с любопытством исследователя всматриваясь в чужое лицо, сделал несколько легких, распаляющих движений. Клаус задрожал. По-настоящему. — Du machst mich wahnsinnig… — прошептал он почти зло, будто обвинял его. Ивушкин улыбнулся ему в влажную кожу шеи и укусил — сильнее, до алеющей отметины и кровоподтека. Клаус выругался тихо на немецком, что-то короткое и грязное, и ладони его сжались на талии Ивушкина так, что тот ахнул. Захотелось тут же повторить и Ивушкин размашисто провел языком от ключицы до подбородка, оставил метку под углом челюсти, поцеловал там, где пульс бился слишком быстро. Потом еще. И еще. Клаус резко втянул воздух. — Nicht so… — прошептал он, но тут же сам подался вперед, подставляя шею еще больше. Ивушкин довольный собой попытался перевернуть их, чтобы оседлать дрожащие бедра и завладеть большим пространством кожи, покрыть поцелуями все тело, но Клаус не позволил этого сделать. Он перехватил контроль, кусая губы Ивушкина, сминая руками ребра, бока, бедра, так, словно в постели с Ивушкиным оказался не немец, но дикая, необузданная сила, которую невозможно было подчинить. Колено впечаталось между широко разведенных ног, вызывая отчаянный стон, бедро надавило плотнее, руки огладили член сквозь слои одежды, вызывая стоны. Изнывающий от желания Ивушкин двинул бедрами навстречу чужому телу, но желаемого давления было мучительно недостаточно. Губы Клауса скользнули к его уху, прикусили мочку. — Du… — начал он, но в отместку Ивушкин уже расправился с ремнем на его брюках, запустил руки под белье и услышал, как Клаус сорвался окончательно. — Gott… scheiße… Они не помнили, как стягивали друг с друга оставшуюся одежду. Не помнили, кто первым издал задушенный поцелуем рык, когда их горячая плоть встретилась, истекая смазкой. Чьи пальцы обхватили сразу два члена, лаская головки, а чья ладонь задала ритм для быстрых, резких движений. Знали только, что теперь они двигались вместе — тесно прижатые грудь к груди, бедро к бедру, чувствуя друг друга всей обнаженной уязвимостью. Каждый толчок отзывался внизу живота сладким нарастающим напряжением, рычащими выдохами Клауса и губами Ивушкина везде, куда он мог дотянуться. Клаус оказался неимоверно болтливым в постели, и Ивушкин внутренне ликовал всякий раз, когда у него получалось выбить из того все новые и новые потоки непонятных немецких слов вперемешку со стонами, ласкающими его слух. Казалось, немец вовсе позабыл русскую речь, потому что был не в силах думать на двух языках одновременно, пока подминал под себя Ивушкина с необузданным животным голодом. Он толкался в чужую ладонь, срывался на жадные поцелуи, ласкал языком соски Ивушкина, сжимал его бедра до синяков. Ивушкин в постели оказался кусачим — он не стеснялся сжимать зубы снова и снова, превращая плечи, ключицы и шею Клауса в авангардное произведение хаотичного искусства. Когда Клаус потянулся к его лицу, мягко обхватив пальцами скулу, Ивушкин извернулся и укусил и пальцы тоже, словно не мог оставить нетронутым ни одного сантиметра кожи без отметин в виде зубов. От этого занятия его были способны отвлечь только губы Клауса. Он целовал его так, будто не хотел выпускать ни на секунду. По щекам. По губам. По подбородку. По шее, оставляя цепочку поцелуев, укусов, пылающих меток. Ивушкин чувствовал, как горит там, где касались его губы, как дыхание сбивается, как весь мир за пределами этой комнаты перестает существовать, а он разжимает зубы на коже в немых стонах. Приближаясь к оргазму Клаус стиснул свободной рукой Ивушкина до хруста в костях, все, о чем он думал или мечтал, стерлось из памяти, казалось, он потерял самого себя. И все, что оставалось ему, чтобы не утонуть окончательно — это держать Ивушкина. — Bleib bei mir… — прошептал он едва слышно. — Пожалуйста… Ивушкин освободил обе руки, доверяя Клаусу их общую разрядку, сжал ладони на чужом лице, ласково обвел пальцами шрамы на щеке и виске, прижался губами к рассеченному уголку губ, уткнулся лбом в влажный от пота лоб. — Ты можешь больше не держаться, Клаус, — прошептал Ивушкин, чувствуя, как его собственное сердце отзывается на эту невыносимую нежность, перевода которой он не знал. — Я держу тебя. *** Утром в день свадьбы всем было жарко, душно и похмельно. Ивушкин сонно прижимал банку диетической колы к синяку на лице, хоть и прекрасно осознавал, что это уже ничем не поможет. Но так создавалась иллюзия деятельности. Аня походкой коменданта в трудовом лагере расхаживала по номеру, то и дело бросая раздраженные взгляды на Ивушкина. Тот только вжимал голову в плечи и клевал носом — ночка вышла бессонной. Она уже облачилась в свою броню из белого платья и легкой дымки фаты, прическа тоже была готова, а в макияже оставались последние штрихи; букет, который Ивушкин смиренно держал на коленях, благоухал, распространяя по номеру невесты аромат лилейника. — Нет, — говорила Аня уже без крика, но с тем бритвенно опасным спокойствием, который всегда внушал Ивушкину больший ужас, чем крик. — Я просто хочу уточнить. Ты действительно собираешься вести меня к алтарю в таком виде? — Я все еще харизматичен? — Заискивающе улыбнулся Ивушкин. — Ты идиот. Помятый, оборванный идиот. — Это текстура. — А что за карта боевых действий у тебя на шее? Ты себя вообще в зеркале видел? Что с тобой произошло, черт возьми?! — Это… — Ивушкин замялся, пытаясь придумать достаточно честный и остроумный ответ одновременно — он отчаянно не любил врать Ане, которая все равно видела его насквозь и всегда знала, когда он врет. Поэтому позиция полуправды с ней была выгоднее. — Это символ дружбы народов. Аня устало прикрыла глаза и прижала тонкие наманикюренные пальчики к виску, словно у нее разгоралась мигрень. Иногда даже ей было слишком сложно с Ивушкиным, который, казалось, абсолютно ничего не воспринимал серьезно. Если бы тот признался ей, что вечером решил соблазнить одну из родственниц Тилике, но вместо девушки провел ночь с пылесосом у шеи, то она бы не удивилась ни на йоту. В дверь нервно постучали. Ивушкин подскочил к двери, словно засиделся на месте и был рад выплеснуть кипучую энергию, но на самом деле это было больше похоже на бросок к спасательному кругу. Ивушкин предусмотрительно приоткрыл дверь чуть-чуть и высунул нос наружу. На пороге стоял Тилике — радостный щенок, растерявший веселье перед походом к ветеринару — за его спиной темной тенью секьюрити маячил Клаус. Тилике заметно нервничал: он был бледнее обычного, руки и голос подрагивали, когда он попытался открыть дверь шире и взволнованно произнес: — Я просто хотел убедиться, что Анна… — Нельзя! — Взревел Ивушкин, пытаясь теперь захлопнуть дверь перед вытянувшимся лицом жениха. Тилике на всякий случай навалился плечом, противоборствуя. — Что нельзя? — Нельзя жениху видеть невесту до церемонии, — отдуваясь от натуги в сражении с дверью и Тилике, прошипел Ивушкин. — При-ме-та. Я знаю все о свадебных традициях, не спорь со мной! Тилике ослабил давление на дверь и обернулся к Клаусу в поисках поддержки или подтверждения экспертности Ивушкина в вопросах бракосочетания. — Это правда, — кивнул Клаус сдержанно, старательно не глядя Ивушкину в лицо. — Давай, щенулька, спустись там, пройдись по саду, водички выпей. У нас тут все под контролем, — увещевал его Ивушкин. В противовес его заверениям из номера раздался приглушенный возглас Ани, в котором слышалось что-то вроде «твою мать, Ивушкин!». Похоже она нашла его пиджак, рукав которого расходился по шву на плече. Глаза Тилике округлились и Ивушкин забеспокоился, что в новом раунде боя за дверь ему уже не выстоять. — Эй, красотуля, иди-ка сюда, — позвал он Клауса, мнущегося за спиной жениха и явно не знающего стоит ли ему вмешаться. — Ich… — выдохнул Клаус резко, но собрался и шагнул ближе. — Вот, он будет твоими глазами и ушами, щеночек, — натужно выдавил Ивушкин, затягивая Клауса в номер так, чтобы следом за ним не проскользнул жених. — Если что-то пойдет не так — Клаус даст тебе знать. Ты ж ему доверяешь, верно? Клаус, он тебе доверяет вообще? Тилике нервно закивал. — Вот и славненько! А ты пока спускаешься вни-и-из, делаешь там большой-большой глоток шампа-а-анского и находишь священника — возьмешь на себя ответственную задачу и проконтролируешь его хорошенько. Жених растерянно переводил взгляд со своего свидетеля, на свидетеля невесты — в словах Ивушкина чувствовалось легкое наебалово. Но Клаус серьезно кивнул ему и прижал козырьком ладонь ко лбу, словно отдал честь. Тилике ослабил хватку, чем тут же воспользовался Ивушкин и наконец захлопнул дверь, щелкнув замком для надежности. Отдуваясь, Ивушкин прижался спиной к двери. И только теперь осознавая, что, похоже, совершил ошибку — в номере невесты их с Клаусом ожидал дракон. Аня замерла, вглядываясь в свидетеля жениха, и ее лицо медленно вытянулось от удивления. Если Ивушкин, завалившийся к ней в номер с самого утра, был катастрофой, то Клаус был катастрофой в дорогом костюме. Нет, костюм действительно выглядел отлично, выгодно подчеркивал фигуру и выделялся отсутствием порванных швов, в отличие от костюма Ивушкина, но вот остальное… Губа разбита. Солнечные очки явно призваны скрыть что-то серьезное — из под оправы мягко растекался фиолетовый синяк. На выглаженной рубашке ни складочки, но воротник абсолютно не прикрывал темные, вызывающие следы на шее. Словно кто-то неумело составлял карту звездного неба прямо на бледной коже. Аня медленно перевела взгляд с одного на другого. Потом обратно. — Не-е-ет, — одними губами произнесла она. — Нет-нет-нет. Пауза. Клаус с Ивушкиным нервно переглянулись. — Вы подрались? — Да, — тут же капитулировал Ивушкин. — Нет, — одновременно с ним без намека на раскаяние соврал Клаус. — Конечно нет, — тут же исправился Ивушкин, старательно разглаживая ленточки на букете, чтобы не смотреть в прищуренные от плохо сдерживаемой ярости глаза Ани. — Мы взрослые цивилизованные люди, решаем конфликты словом. — Sehr diplomatisch, — сухо подтвердил Клаус. Аня с силой вцепилась в Клауса, тот покачнулся от неожиданности, но на ногах устоял. — Это тоже результат дипломатии? — Прошипела она, оттягивая воротник белоснежной рубашки Клауса, под которым скрывались наиболее ужасающие следы прошедшей ночи. Аня обвинительно тыкала пальцем в следы зубов на нежной коже от чего Клаус шипел разъяренным котом. Он оказался абсолютно не готов к такому рукоприкладству со стороны невесты Тилике, которую успел посчитать достойной своего обычно спокойного и невозмутимого друга. Но она тоже была русской, в конце концов, к тому же еще и лучшей подругой сумасшедшего Ивушкина. Это многое объясняло. Ивушкин кашлянул, то ли привлекая к себе внимание, то ли пытаясь скрыть нервное хихиканье: — Это уже постдискуссионный анализ. Клаус стянул очки с лица, чтобы они не пострадали в неравной схватке с невестой, которая так и не отпустила его. Это было ошибкой. То, что было видно на скуле из под очков было мелочью по сравнению с тем, что было под глазом. Аня задохнулась от возмущения. — Мы обсуждали одну традицию… — попытался пролить свет на произошедшее Клаус. — Какую еще традицию, — Аня уже рычала не хуже Клауса прошлой ночью. — Существует примета, — осторожно пришел на помощь Ивушкин, — что если свидетели… — Тесно взаимодействуют, — перебил Клаус, предупреждающе стрельнув глазами в сторону Ивушкина. — Очень тесно, — внес коррективу Ивушкин. — То у молодых все будет… — Клаус пощелкал пальцами, пытаясь подобрать слово, — sehr gut? — Гармонично! Аня уставилась на обоих так, словно ни разу не видела до этого. Нет, ну это Ивушкин, что с него взять. Ее дикий, чудаковатый названный брат, был, конечно, в своем репертуаре, и она должна была понимать все риски, на которые шла, назначая его своим свидетелем и прося отвести ее к алтарю. Но вот этот второй безумец, стоявший с отстраненным, но чуть виноватым выражением на покрытом шрамами и синяками лице, и взглядом, который слишком часто скользил к Ивушкину… Она очень много слышала о нем от Тилике: всегда уверенный, спокойный как удав, прагматик, распланировавший свою жизнь на годы, если не десятилетия вперед. Гениальный бизнесмен с тонким чутьем, вырастивший свой бизнес в Берлине и развивший его на несколько стран, в том числе и на Россию. Верный боевой товарищ Тилике, прикрывший его во время службы, и получивший за эту верность следы на всю жизнь. Тилике обожал его всем сердцем, как дети любят отцов и старших братьев, и мечтал, что этот сухой на эмоции Клаус Ягер понравится и ей тоже. И волновался, что с Ивушкиным ему никогда в жизни не найти общий язык. Похоже нашел… — Вы ебанулись? — Неожиданно для всех выдала Аня. Клаус вскинул глаза на Ивушкина так, словно тот был оплотом адекватности и его ментального здоровья. Никто не мог смотреть на Ивушкина, как на оплот адекватности! — Сошли с ума, — шепотом растолковал тот незнакомое немцу слово. — Ah. Пауза. — Тогда да, — сухо заключил он. — Wahrscheinlich. — Вероятно?! — Аня медленно опустила руку с его воротника, но выражение лица стало еще опаснее. — Я смотрю на вас двоих и понимаю, что слово «самоконтроль» вы воспринимаете как художественный прием. — Клаус не виноват, — попытался защитить немца от горячей русской руки Ивушкин. — Мы не планировали… — О, я уверена, что вы ничего не планировали. Это и пугает. Аня подцепила солнечные очки Клауса из его нагрудного кармана и излишне жестко водрузила ему на кончик носа. Клаус поморщился от дискомфорта, у Ивушкина дрогнули пальцы, которыми он сжимал букет. Аня не должна была так обращаться с Клаусом, который действительно ни в чем не был виноват, это все начал Ивушкин. Клаус не заслужил подобного обращения. И тем более она не должна была делать ему больно. — Очки не снимаешь. — Я и не собирался. Аня повернулась к своему свидетелю, чтобы выдать порцию указаний и ему тоже, но наткнулась на хмурый взгляд Ивушкина. Он поджал губы, чтобы не ляпнуть чего-то, о чем потом пожалел бы, но его обычно улыбчивое, а сейчас осуждающее лицо говорило само за себя. Он прекрасно понимал, что заслужил всех обвинений, злых слов и тычков от Ани, он не должен был расстраивать невесту в день ее свадьбы, портить такой радостный миг своими проблемами. Но он никому не даст обидеть Клауса. Даже ей. Аня, кажется, поняла его без слов, потому что посмотрела на Клауса и легонько погладила по щеке там, где фингал выливался из под очков на скулу: — Прости, Клаус, — сказала она уже куда мягче. — Я не должна была срываться на тебе. Просто я нервничаю, свадьба — это такое событие… — Которое бывает раз или два в жизни, — хмыкнул Ивушкин, за что тут же получил удар под ребра от самого Клауса. — Alles ist gut, Ann, — мягко сказал Клаус. — Очки — принято. Что-то еще? — Шарф? — Задумчиво сказала Аня, разглядывая его цветистую шею. — Сейчас июнь, — возмутился Ивушкин. — Jawohl, — отозвался Клаус одновременно с ним. Аня развернулась к нему на каблуках, юбка платья красиво взметнулась вокруг бедер. Секундная мягкость тут же сменилось прежней жесткостью: — Ты. Он мгновенно по-военному выпрямился. — Консилер. — Я не… — Консилер, Ивушкин. Ты сейчас выглядишь так, будто проиграл боксерский матч и остался этим доволен. — Я не доволен, — обиделся он. — И это было равное обсуждение, проигравших нет. Клаус слегка кашлянул. — Обсуждение было неравным. — Молчать, — отрезала Аня. — Оба. И они замолчали. Вот так просто. Она осмотрела их еще раз — как генерал перед парадом. — Значит так. Очки — не снимаем. Шарф — надеваем. Консилер — наносим. И если я замечу еще хоть один след вашей… дипломатии — я вас лично рассажу за разные столы и плевать, что вы оба свидетели. — Это жестоко, — заметил Ивушкин. — Это необходимо. Клаус неожиданно чуть наклонил голову в жесте, который теперь Ивушкин находил ужасно милым. Словно перед ним была здоровая немецкая овчарка, старательно вслушивающаяся в человеческую речь. — Мы приносим извинения, Анна. Мне жаль, что мы доставили столько волнений. Но я верю, что все пройдет прекрасно. Тилике ждет вас там, внизу, и очень волнуется, но он счастлив. И я тоже счастлив за него. Это было очень многословно для обычно молчаливого в ее присутствии Клауса. Аня растерянно перевела взгляд на Ивушкина, тот тоже уже не улыбался. В глазах — ясность, внимательность. — Через полчаса ты станешь женой человека, который любит тебя больше всего на свете, — сказал он тихо, — а я горд тем, что смогу разделить это событие с тобой. Не дай двум дуракам испортить этот день и свое настроение. Аня глубоко вздохнула, снова потерла виски в усталом жесте: — Ты прав, не дам, — кивнула она. — Шарф через десять минут. Консилер в ванной. Ивушкин, не переборщи, ты не артист балета. Если честно, я не понимаю, что между вами происходит, — сказала она уже не так сурово. — И, возможно, не хочу понимать. Но сегодня — мой день. Пожалуйста, ведите себя так, чтобы я могла спокойно выйти замуж. Я доверяю вам. И она ушла в ванную, где собиралась завершить макияж, нанося последние штрихи помады на губы, и немного успокоиться. Дверь хлопнула и номер невесты погрузился в тишину. Ивушкин первым нарушил ее: — Артист балета… обидно вообще-то. Клаус не ответил, медленно поднял очки на лоб. Секунда. Потом все же надел обратно — как было приказано. Но сдвинул их на кончик носа, чтобы долгим-долгим взглядом сверлить Ивушкина поверх очков. Его прозрачные глаза светились нежностью и какой-то тихой грустью. — Ты чего? — Смутился Ивушки. — Мне жаль, что я сделал тебе больно, — Клаус шагнул ближе и поймал Ивушкино лицо в ловушку ладоней. Мягко провел пальцами по синяку на челюсти и скуле, осторожно, словно сомневаясь, что ему это дозволено. Ивушкин тут же прикрыл глаза и прижался щекой к ладони, наслаждаясь чужим теплом. — Мне не было. — Было, — Клаус раздраженно выдохнул. Раздраженно не на него, а на себя. — Немного, — признал Ивушкин. — Но я не стеклянный. А ты прости за шею. — В следующий раз, — тихо сказал он, — скажу, если тебе нужно будет остановиться. — В следующий раз? — шепотом переспросил Ивушкин. И понял, что улыбается, как полный псих, буквально излучает неприличное, до чертиков неприкрытое счастье. Клаус посмотрел ему в глаза. — Ja, — просто сказал Клаус. Ивушкин рассмеялся — тихо, довольно. А потом, уже без слов, быстро наклонился и коснулся лбом плеча Клауса. На секунду, почти невесомо. Клаус замер. Потом осторожно — будто это что-то слишком хрупкое — положил ладонь ему на затылок, зарылся пальцами в волосы. — Шарф через десять минут, — пробормотал Ивушкин ему в ткань рубашки. — Значит у нас есть еще пять, — отозвался Клаус. И не убрал руку первым.