Lovesick

Это на самом деле было так ужасно – Иллуги пару месяцев назад и подумать бы не мог о том, что в такое-то вляпается. Это же бред сумасшедшего, такого ведь с нормальными людьми вообще не случается – Иллуги был в этом более, чем просто убежден; да у него весь мир был построен на том, чтобы дай боже он как-то держался на невидимых соплях и не разваливался к чертям с мимолетным дуновением ветерка от каждого мимо проходящего. Но это ведь ужас. Февраль только-только собирает вещички, готовясь к уходу, но минусовые температуры забирать не спешит – обычно уже к середине-концу марта все тает и стекает ручейками в лужи, в которые хорошо бы пускать кораблики – пускать кораблики, Иллуги, а не садиться! Боже-боже-боже, за что ты так с ним жесток? В чем мог провиниться Иллуги, раз заслужил такое наказание? Что может оказаться настолько страшным, что даже вынесенный ему приговор он не сразу и понимает? Это мучения настоящие – то, что Иллуги понимает сразу и без промедлений. У него, например, стало куда чаще болеть и колоть сердце. А он ведь даже не злоупотребляет кофе или любой другой дрянью, державшей бы его в сознании – хотя мог бы, учитывая резко увеличившееся количество патрулей, а также всплесков Дикой Охоты. Эти тревожные звоночки, как и тошнотворный ком в горле, Иллуги предпочел проигнорировать, заткнуть чем-нибудь насильно, забыть, убрать и закинуть далеко-далеко, не давая просочиться в относительное спокойствие ежедневной рутины. В хрониках своей жизни за прошедшие полгода вообще не было места чему-либо похожему на это. Самая неправильная вещь, пришедшая в самое неправильное время – самая нежданная, незваная, нежеланная – и такая, мать ее, приятная. Это растекалось по Иллуги изнутри и будто бы снаружи – на первых порах, наверное. Странный трепет, безумное волнение – он каждый раз наблюдал за тем, как элегантно копье в чужих руках, как бесстрашно каждое движение, как хорош он может быть во всех представляемых аспектах – и в непредставляемых тоже. Иллуги даже подозревает его в проклятии, насланном на себя. Иллуги не дурак – Иллуги знает, что сам себе подписал приговор, вляпавшись вот в это вот. Сжирает ли его это – пожалуй. Может ли – хочет ли – он с этим что-то делать? Ох. За сколько времени он сдал позиции? Удивится, если не дня за три – по ощущениям, именно так оно все и случилось. Так случилось, что Иллуги и сам не понял – а оно-то случилось и теперь, будь оно проклято трижды, не отпускало его. Это химера, сладкая, тягучая, что не отпускала его. Это то, что плавило ему мозг и душу – поначалу так же приятно и долго, медлительно растягивая удовольствие. Иллуги, будучи дураком, подумал бы даже о том, что это настоящая блажь. Его старику нечего знать об этом, как бы часто он ни интересовался о том, отчего такой родной ему воспитанник так странно себя ведет. Это то, о чем просто так взять и сказать нельзя. Это не отчет о патруле и не обстановка, о которой Иллуги доложил бы немедленно и забыл, едва бы сдал рапорт. Это слишком нежное – в особенности учитывая то, какое отношение к этому имеет ратник по имени Флинс. Кирилл Чудомирович. Кирилл Чудомирович Флинс. В каких-нибудь мечтах – просто Кирилл. Это нежное – и травит его изнутри. А Иллуги, судя по всему, идиот, каких мало. Иллуги бы назвали кучу синдромов и прочих терминов, которыми он мог бы страдать – вот только научного объяснения тому, что происходит с ним прямо сейчас, к сожалению, не существует. Иллуги не знает, с чем можно сравнить это, как справиться, как убить это в себе и не дать ни в коем разе возродиться – как бы сильно не хотелось. Иллуги помнил, что началось это когда они отбивали атаку Дикой Охоты где-то вблизи горы Кипумаки. Иллуги помнил, как его плечо почти растерзали чуть ли не в клочья – еще чуть-чуть и, возможно, ему бы пришлось целых два месяца заново учиться держать в руках копье. В горячке дикой боли Иллуги вспоминал о том, что Флинс, сопровождавший его в том патруле и сражении, был непозволительно близко, говорил ему встревоженно что-то о заражении крови и необходимости промыть, перевязать, завязать, умыть… Иллуги помнил, что смотрел в желтую радужку чужих глаз сквозь пелену так и не выступивших слез и думал разве что о том, что никогда в жизни ему не встречалось чего-то настолько же ясного. Что ни один из фонарей ни в одном из маяков – ничто уже не засветит так же ярко. Иллуги помнил, как за собственную глупость расплачивался жутчайшей болью – и навсегда усвоил урок о том, что медицина особенно уж в полевых условиях не бывает жалостлива. Иллуги помнил, что хотел бы лучше послать Флинса к черту подальше, если бы только мог. Флинс спас ему жизнь, туго бинтуя еле собранную руку и держа его крепко-крепко; спас жизнь, заставляя не спать и разговаривать о любой бредятине, что могла бы только прийти в расплавленный жаром инфекции мозг. Иллуги бормотал ему о том, как дурно пахнет его же кровища, как жжет вылитое на рану спиртное, от которого плакать хочется, как тошно ему прямо сейчас лежать без сил и изнывать – и знать, что Флинс слушает. Иллуги могло бы показаться, что этот эпизод из его жизни – лишь дурной сон, превративший что-то реальное в искаженную реальность, полную кошмаров. Иллуги следовало бы стать менее наивным. Он отчетливо запомнил еще одну ночь, когда им вновь довелось вместе патрулировать. Наблюдая за тем, как шагает Флинс, как спокойно светит синим пламенем фонаря вглубь леса, как все вокруг него замирает так тихо, Иллуги даже хочет обнадеживать себя тем, что это – всего-то естественная природная реакция на Флинса. В его голове навсегда отпечатываются мгновения о том, как снег хрустит, сминаясь под подошвами сапог, как он налипает на полы плаща, как звездной россыпью покрывает иссиня-фиолетовые завитки и не тает. Иллуги помнит, что началось это даже на тот момент уже давно – с ноября самого, наверное. Иллуги помнит, что был отвратнейший мороз, а он, будучи придурком, не надел перчаток и потом мучался от боли. Иллуги также помнит, как парадоксально было – потому что всю грудную клетку его охватило жаром, и, прижимая обмерзшие ладони к щекам, он чувствовал, как те по-настоящему отогреваются. Флинс что-то ему говорил – и сколько слов понимал Иллуги из всего сказанного? Он мог даже начать сомневаться в том, говорил ли Кирилл по-тейватски – либо стоило засомневаться в собственных знаниях языка, потому что немыслимо. Он как упал в большой котелок с плавленым сахаром и тонул в этой сладкой, липучей жиже. Это была истома, такая приятная, что Иллуги, будучи идиотом, просто не мог ничего предпринять против совсем не человеческой природы. Иллуги был идиотом, потому что это вытравливало из него все сознательное. Потому что затмевало все мысли в голове до абсолюта. Потому что Иллуги такой придурок, что считал это – этим, и жил трепетом в груди, и существовал на величайшей силе остатков света и желания жить лишь ради того, чтобы посреди ночи видеть и слышать Флинса. Иллуги измучивает себя бессонницами, потому что в самых лучших снах ему снятся кошмары про флинсово чертово любовное проклятие. Потому что в них Иллуги смущен и обескуражен – потому что в них как кинопленку раз за разом мотают воспоминания Иллуги, в которых Флинс своим галантным голосом о чем-то спрашивает его – Иллуги из раза в раз не может вспомнить о чем. Иллуги вспоминает свои огромнейшие страхи – и понимает, что боится, что сладость всего этого яда возьмет и ускользнет у него прямо меж пальцев. Иллуги думает о том, что вот оно – и вот, он все ближе и ближе. А страх примешивается к сладости, а страх не дает Иллуги мучаться дальше нормально – и помогает его сердцу разрываться дальше, как ему и положено. А Иллуги тонет. Иллуги не думает о ноябре или снеге – у Иллуги в голове мгновения того, как золотистые лучи солнца выхватывают теплым светом участки кожи Флинса, делая ее не такой уж мертвенно-бледной. У Иллуге в голове размышления о том, не может ли сердце невзначай просто выпрыгнуть из грудной клетки, забыться, умереть в конце концов, и прекратить свои же мучения от этого проклятия. Иллуги мог считать себя в числе проигравших – он был взят штурмом за жалкие три дня, а теперь… Иллуги все еще считал, что не место это. Иллуги в такое отчаяние не впадал никогда. Иллуги, будем уж честны – руки грел бусинами горяченных слез, выступавших на глазах от такой безысходности. — Молодой господин, я премного благодарен тебе за хорошую компанию и верное товарищество, — Флинс это сплошная беспардонность вперемешку с элегантностью, сводящей сердце – и это точно можно было включить в список поводов, отчего бы хотелось заплакать. Иллуги слушал бы и слушал его – и в лагерь не возвращался бы, и замерз бы насмерть – а трепет не унимался бы, поднимаемый в воздух, как дерева листочек вверх, треплющий его волосы и не дающий никакого покоя. А это – эта дрянь все-таки отравляет его. Иллуги думает, что умрет от горя, потому что судьба разбрасывает их в разные части Нод-Края без возможности рвануть друг к другу. В тишине, нарушаемой лишь треском костра, Иллуги хочется думать хоть о чем-нибудь, чтобы не давать себе провалиться в губительные сны – он и думает о всяком. В голове его все так перепуталось. Что Иллуги еще помнит отчетливо – это то, как прижимались сладко его губы к чужим; как вызывало это небывалый трепет, и на этот раз Иллуги был более, чем уверен, что яд, попавший ему в кровь и отравлявший его с ноября, называясь страшным этим словом, появлялся откуда-то с флинсовых губ. — Обещай мне, что вернешься целым. — Как я могу подвести тебя? Иллуги не знает, выглядит ли он идиотом со стороны – во всяком случае, точно является им на самом деле. Потому что стоит как придурок и любуется Кириллом – стоит с минуту, две, пять… Потому что Флинсу надо уже идти, потому что сумерки сгущаются и темнота грозится вот-вот захватить их в свои объятия – а Иллуги все не отпускает, потому что. Потому что Флинс и его чертово не пойми что – потому что вызвало в сердце Иллуги страшное и неизлечимое это. Иллуги должен сказать, что уже горевал о своей скорой смерти – потому что с такой инфекцией долго не живут, потому что Иллуги просто не выдержит ничего. Потому что ни Никите, ни Анлейву, ни кому бы то ни было – он не скажет о том, как сильно скучает по грезам, по медовой сладости, по тянущей боли в грудной клетке и стеклянных слезах, стоявших в глазах. Иллуги в какой-то момент все-таки заставляет себя узнать, какая болезнь изгрызает его, и сколько дней ему осталось. Иллуги не знал, как мог бы он жить дальше без постоянных вопрошаний у Куутар о том, за что она была так жестока с бравым юношей; без вопрошаний хотя бы о том, что она с ним делала, что было тем жаром, тем трепетом – тем, что в конечном итоге погубило бы его. Потому что Иллуги так страдает, что приходится самого себя добиваться – когда они наконец видятся после долгой разлуки вновь, Иллуги добровольно позволяет яду с чужих губ отравить себя – лишь бы ощутить человеческое тепло, лишь бы вцепиться пальцами в воротник плаща и притянуть к себе, лишь бы продлить свои муки. Иллуги потому что от любви к Флинсу так страдает – и проклятьем, все же, назвать это нельзя, хотя бы потому что ни Флинс, ни сам Иллуги никуда не исчезают.