ведь я тебе обещал

Зима оказалась какой-то странной — всю предыдущую зиму он провел в четырех стенах центра, выезжая разве что на студию, и почти не застал ни снега, ни холодов, выйдя уже в теплые дни весны, которая всегда вызывала какое-то парадоксальное желание жить.  До этого всегда зима ассоциировалась лишь с потерей, запахом спирта, а позже и с вонью порошка. С чувством, что в очередной отвратительный темный день он не выдержит и снова шагнет с подоконника, на этот раз не перепутав этажи. Что еще немного, пару дней без солнца, как бы это иронично не звучало, он не выдержит и все-таки решится.  Но эта зима была подозрительно другой — трезвой, какой-то по-взрослому семейной, пусть все такой же снежной и холодной. Но на него будто впервые надели обычные очки, забрав розовые и солнечные, позволив увидеть мир нормальный, без романтизации или излишней трагичности.  И, кажется, Глеб даже знал виновника этого нового взгляда. Пусть раньше с ним зимы казались все такими же мрачными, приправленные огромной дозой спирта и веществ, но теперь что-то поменялось. Скорее всего, они оба. Общение поддерживали они слишком осторожно, боясь сорваться снова в эти безумные качели, в конце концов обязательно прилетящие кому-то по ебалу и раскрошащие сердца обоим.  Поэтому редко, раз в неделю, скинуть мем, обсудить концерт или просто пожаловаться, что опять по колено провалился в сугроб и когда-это-уже-кончится, все-нормальные-звери-давно-в-спячке. Ну и выступить вместе на рождество, пересмеиваясь на сцене и не особо стесняясь в выражениях — Глеб потом неделю выслушивал подколы от команды за это нечаянное «люблю» на сцене. Но еще больше слушал шуток по поводу не попадания во время «воды». Ну а что он сделает, если такой родной и знакомый Серафим ходит по сцене на расстоянии руки, крутит привычно микрофон в руках и улыбается только ему краем губ, сверкая своими ебучими красивыми глазами под софитами.  Глеб был абсолютно бессилен перед таким, поэтому и проебывался в каждой строчке, после каждого теплого, насмешливого взгляда лажая все чаще. Потому что сердце заходилось совсем по-дурацки, не давая ни дышать, ни думать. А ведь почти тридцать, взрослый человек, уже ребенок есть, почти два. — Ты счет сравниваешь, я понять не могу? — посмеялся Серафим потом, в гримерке, когда узнал, — У меня два кота, у тебя два сына? Относился он к этому спокойнее, чем Глеб боялся — Даша всегда была постоянной переменной в его жизни, и спорить по этому поводу, бессмысленно ревновать или требовать было бесполезно. И если та же Анжела была препятствием, затмевая ему всех и привязывая к себе ржавыми, змеиными цепями, то здесь… не мешало.  Она не знала наверняка — но всегда догадывалась, что Серафим чем-то выделялся из всех его корешей. Но молчала, и поэтому не представляла никаких помех. А он в это время бессовестно и беспросветно залипал, пересматривал тайком видосы, наконец не многолетней давности, и вновь и вновь вспоминал каждый взгляд, усмешку и слово. А самые смешные моменты вновь и вновь скидывал ему. Также, как и смешные видео и посты — оба находили невероятно смешным каждое слово про них двоих, даже если что-то и было правдой. Как угарали в прошлом, так и продолжают сейчас, будто отдавая дань традиции, которая подстерлась за столько лет.  Но еще одной традицией было быть рядом в один злополучный день, и исполняли нерушимо со дня знакомства. Сначала бухали в общих компаниях, однажды сидели вместе на квартире Серафима  и пили отвратительное безалкогольное вино — хотя тогда убедили себя, что оно было нормальным. Даже один раз выступили вместе на фестивале — и после этого не виделись столько времени.  Двадцать четвертый год Глеб не вспоминал принципиально — по коже всегда шел мороз от воспоминаний о том разочаровании, которое сверкало в глазах напротив. В горле все еще стоял тот горький ком, что ощутил тогда, попросив не приезжать на концерт. На губах все еще был привкус соленых слез, которые скатывались по щекам, услышав тихий щелчок двери — хотя лучше бы это был громкий хлопок. Нос все еще болел от того критического количества веществ, которые оказались в нем в ту ночь.  А четырнадцатое февраля двадцать пятого года он встретил в тех же четырех стенах центра, размышляя и никак не в силах прогнать из головы образ кудрявой головы напротив, так близко, что до сих пор помнил каждую ресницу и трещинку на губах. И, если напрячься, даже чувствовал вкус дряного вина на этих губах.  А в этом феврале он почему-то не мог найти себе места — не знал, что конкретно, но чувствовал, что вот-вот упустит что-то важное. Пока, проходя мимо местного торгового центра, не увидел уродливые красные сердечки на витринах.  Его будто прошибло током и он замер на месте, как и стоял — по щиколотку в мокром, мерзком сером снегу, похожий на заметенного воробья, на которого натыкались раздраженные люди, пихая в спину в призыве идти дальше — тропинка вытоптана так узко, что не обойдешь.  — Молодой человек, ну не стойте вы на дороге блять, — воззвала к нему какая-то женщина, и, опомнившись, наконец отошел к краю тротуара и закурил.  Он вообще не понимал, стоит ли рисковать и ворошить настолько яркое и болезненное прошлое. Глеб искренне ценил тот шаткий мир, что воцарился между ними, и панически боялся вновь что-то испортить, поторопиться и вновь проебаться, вновь потерять возможность перекидываться тупыми мемами, ничего не значащими кружками и стоять плечом к плечу на сцене.  Но не рискнуть было страшнее. Всю жизнь он был тем, кто из-за своих страхов упускал столько возможностей, что становилось плохо от их количества. Один лишь раз рискнул — когда решил делать рок.  Закуривая методично уже вторую сигарету и чувствуя, как из-за едкого дыма слезятся глаза, Глеб нерешительно ковырял снег носком ботинок — дорогих, красивых, но измазанных по самый край грязью. Внутри сердце колотилось так, будто он собирался не написать недобывшему, а шагнуть в пропасть или ударить блестящим металлом по руке. 

есть планы на 14?

Бля я думал ты и не вспомнишь)) Никаких братик Улыбка сама поползла по пересохшим губам, треская нижнюю в кровь. Но чего стоит этот металлический привкус по сравнению с этим родным обращением и тем, что он тоже помнил, тоже думал, но в этот раз ждал, а не действовал. И как же хорошо, что уже второй раз в жизни Глеб не думал, а действовал. Ведь если прогорело в первый раз, прогорит и во второй? Через пару дней этими словами он себя успокаивал, переминаясь у закрытой двери в парадной и сжимая бутылку вина в руке. Безалкогольную, чтобы память пизданула их обоих, отшвырнув на четыре года назад.  Звонок в дверь всегда был таким громким, или лишь сейчас, в момент, когда руки тряслись нещадно, он решил выдать свой максимум? — Какие люди почтили мою скромную обитель, — нарочито важно протянул Серафим, с трудом сдерживая искреннюю, немного насмешливую улыбку.  Все-таки не показалось, поменялся. Впервые не ждал приглашения, а действовал сам, напролом. А бледность лица и немного нервная улыбка лишь доказывали, что непросто было взять и написать.  Усмехнувшись на хмурый взгляд из-под кудрей, Серафим уже потянулся обнять в приветствие и перехватить в свою руку чужую, наверняка ледяную и трясущуюся от нервов, как взгляд напоролся на темное стекло бутылки.  Глеб видел, как счастливая усмешка дрогнула на губах, сменяясь затаенной горечью от такого явного плевка прошлого.  — Решил переписать воспоминания, — выдавил он наконец охрипшим голосом, улыбаясь неуверенно и пытаясь понять по реакции, насколько дерьмовой была идея заявиться на его порог с этой чертовой бутылкой.  Не выдержав даже десяти секунд, он наконец шагнул навстречу первый, почти что падая в едва успевшие раскрыться руки — как тогда, той весной, после долгих лет молчания, прижимаясь щекой к плечу и закрывая глаза устало.  Устал накручивать себя и бояться каждого лишнего слова, устал бояться посмотреть слишком долго и выдать слишком много эмоций. Держал себя в тисках, позволяя хотя бы что-то лишь в момент коротких объятий.  А теперь просто дышал знакомыми духами, которые на нем все еще звучали слаще и теплее, чем на нем. Когда вокруг него самого люди морщились от яркого запаха табака, Серафим всегда пах теплой малиной лишь с легкой терпкостью. И так всегда — как бы Глеб не пытался отрицать. Всегда здесь было теплее, чем где угодно, с кем угодно.  — Штопора нет, — теплое дыхание обожгло замерзшие уши, пустив предательские мурашки по рукам и заставив съежиться под тихую усмешку.  — Похуй, зажигалкой, — голос отказывался подниматься выше хрипа, но оно и не надо. Молчать вновь и вновь казалось правильнее, чем искать пустые и нахуй никому не нужные слова.  И так все чувствовали, пока сжимали друг друга крепче, дыша в унисон и даже не задумываясь о любопытных соседях. Вряд ли их удивит эта картина, и не такого насмотрелись в их лучшие запойные дни. На подоконник все еще сложно было смотреть без стыда, очаровательной бабульке из квартиры напротив — тоже.  — Пошли внутрь, тут холодно до пизды, — за плечо потянул его наконец в квартиру Серафим, явно найдя лишь предлог, чтобы скрыться от возможных людей, камер и свидетелей.  В квартире царила пустота, хотя Глеб готовился к двум парам кошачьих глаз из-за углов — даже таблетки специально взял, чтобы не возникать лишний раз. Но то, что помнил сам, все равно согрело изнутри, вновь и вновь потянуло уголки сухих губ выше.  — Бля, не, хуйня идея с зажигалкой, — внимательно рассмотрев бутылку, вынес вердикт Серафим, пока он сам скидывал куртку и тяжелые ботинки у двери, — мы и тогда нихуя не смогли её открыть так.  В голове действительно мелькнули смутные картинки сгоревшего пластика у горла и грязнющий мат из уст обоих, но все было слишком далеким, чтобы помнить, как все-таки открыли эту ссанину.  — Вилкой? — неуверенно предложил Глеб, хмурясь. Вино всегда было единственным, с чем у него были проблемы. Зажигалка или кольцо для пива, руки для чего-то крепче. А вино без штопора он открывал удачно раз в столетие. — Хуилкой, — передразнил Серафим, ушедший в кухню рыться по ящикам в надежде на штопор.  — Сам хуилка, че обзываешься, — не выдержал и заржал в ответ, наконец кидая рюкзак в коридоре и присоединяясь к поискам штопора.  Под совместный смех нашли даже бокалы, те самые, которые звенели четыре года назад с тем же самым вином, а даже намека на штопор не было.  — Ну можем разъебать горлышко, — неуверенно спустя полчаса пробормотал Серафим, с почти ненавистью глядя на темное стекло, но все же посмеиваясь с ситуации. Прошлое слишком не хотело, чтобы его ворошили.  — Себе разъеби, — огрызнулся Глеб, вооружаясь вилкой и начиная ковырять пробку в попытке подцепить пробку и вытащить её из бутылки.  С глухим чпоком, после мучительных попыток не вытолкнуть её вниз и кучи мата вино наконец было побеждено и разлито по бокалам, а мысли, теперь не занятые проблемой разлития, вновь столкнулись с тем, что они будто перенеслись туда, назад, в еще счастливые времена.  Даже сели случайно также, как сидели тогда. Не хватало только дорогой, но невкусной заказанной еды, курьеры, прервавшего за несколько минут до очередного траха, и чувства, что все слишком легко и навсегда.  Сейчас такого чувства и в помине не было — оба уже горько понимали, как легко все может пойти по пизде. Не обязательно даже поссориться — просто дороги могут разойтись так далеко, что когда-то родные глаза станут холодными и уже незнакомыми.  Хотя сейчас Глеб смотрел не отрываясь в чужие голубые и понимал, что все еще знает каждую деталь, все еще узнает и чувствует, что не заледенели к нему эти блядские глаза, снившиеся слишком часто.  И надеялся лишь, что его черные теперь не похожи на пропасть, в которой тонули оба неизбежно. — С четырнадцатым тебя, хули, — прервал наконец это не тяжелое, но слишком весомое молчание Серафим, поднимая бокал. — С ебаным Валентином? — вспоминая что-то на подкорке, ухмыльнулся Глеб, видя узнавание и какую-то теплую горечь в улыбке. — Но все же святым, — кивком дал понять, что тоже помнит, что точно также оставил в памяти тот вечер и их тем вечером. Пусть сейчас на эти воспоминания потихоньку бусинами ложились новые, как новые поцелуи застывали на коже молчаливой клятвой.  Если не навсегда, то хотя бы сейчас. А вино было таким же дерьмовым, как оба запомнили. Но на эту горечь наконец легла приятная сладость настоящего, позволяя с каждым днем все больше боли переписать на что-то, у чего есть надежда.  — Останешься? — в полутьме кухни, с припухшими от поцелуев губами этот вопрос звучал слишком значимо, будто Серафим спрашивал не только про то, снимал ли он отель.  — Останусь, — кровь продолжала выступать на треснувшей от улыбки губе, потому что Глеб отвечал не про одну ночь, — ведь я тебе обещал.