Гравитация и пустота

      После той ночи прошло три дня.       Чуя проснулся первым. Солнце только начинало пробиваться сквозь плотные шторы, окрашивая комнату в мягкий серо-золотистый свет; пылинки танцевали в лучах, и на стене дрожали тени. Несколько секунд он лежал неподвижно, пытаясь понять, где находится и почему ему так тепло — тепло, которое шло не от одеяла, а откуда-то изнутри, разливаясь по рёбрам и кончикам пальцев.       Потом почувствовал руку на своей талии — тяжелую, теплую, расслабленную. Пальцы Осаму чуть подрагивали во сне, и Чуя накрыл их своей ладонью, ощущая знакомую шершавость бинтов и едва уловимый пульс под кожей. Он медленно повернул голову. Осаму спал рядом, уткнувшись носом в подушку, растрепанный, с размотавшимися за ночь бинтами на запястьях. Лицо у него было беззащитным — без обычной насмешки, без масок, просто усталое и красивое; губы чуть приоткрыты, дыхание ровное и глубокое. Чуя смотрел на него и чувствовал, как внутри разрастается что-то огромное и тёплое, почти невыносимое по своей силе.       Они жили вместе уже почти неделю — с того самого воскресенья, когда Осаму перевёз свои камни и зубную щетку. И каждое утро Чуя просыпался вот так: чувствуя его тепло, слыша его дыхание, вдыхая запах — смесь антисептика, старой бумаги и чего-то родного, что он уже научился узнавать с закрытыми глазами. Каждый раз внутри разливалось тихое, осторожное счастье.       Вчерашняя ночь была особенной. Их первый раз. Как Осаму дрожал под его руками, как стонал, как смотрел — с таким доверием, что у Чуи сердце разрывалось. Как потом они лежали, переплетясь, и говорили до самого утра, и голоса их звучали в темноте интимно и мягко. Чуя чувствовал лёгкую ломоту во всём теле — мышцы ныли, но это была приятная боль, боль жизни, а не та, от которой хочется сбежать.       Я есть, — подумал он. — Я здесь. Я жив. И он тоже.       Чуя улыбнулся сам себе и осторожно, стараясь не разбудить, высвободился из объятий. Встал, потянулся, и голые ступни коснулись прохладного пола; он почти замурлыкал от удовольствия, чувствуя, как бодрящий холодок пробегает от пяток к икрам. В голове уже крутилась мысль: завтрак.       Он любил готовить. Осаму уже знал это — за эти дни Чуя кормил его каждый вечер, и каждый раз тот смотрел с таким восхищением, будто Чуя творил магию. В мире, где еда была врагом, готовка для Осаму становилась странным актом любви. Он мог часами возиться на кухне, выбирать продукты, доводить блюда до совершенства — на глаз, на нюх, на ощупь. Никогда не пробуя. Никогда не рискуя. Но сегодня — сегодня он хотел превзойти самого себя. Для Осаму. Для человека, которому он вчера отдал своё тело. Для человека, который смотрел на его шрамы и целовал их. Для человека, который боялся его потерять.       Чуя натянул футболку Осаму — ту самую, в которой тот был вчера, большую и пахнущую им: солью, теплом, лёгким табаком, — и босиком прошлёпал на кухню. Открыл холодильник. Там было всё необходимое для обычного завтрака — рис, яйца, овощи, рыба. То, что он купил вчера вечером, возвращаясь со съёмок. Но Чуя смотрел на эти продукты и понимал: этого мало. Для обычного утра — да. Для утра после первой ночи — нет. Для человека, который вчера шептал ему на ухо «я боюсь тебя потерять» — нужно что-то особенное. — Этого недостаточно, — прошептал он сам себе и решительно закрыл дверцу. Придется идти в магазин. За лучшим. За идеальным.       Чуя вернулся в спальню. Осаму спал, раскинувшись на кровати, занимая почти всё пространство; одна рука свесилась с края, пальцы чуть касались пола. Чуя постоял, глядя на него, и сердце сжалось от нежности. — Осаму, — тихо позвал он.       Тот не пошевелился. — Осаму, — Чуя легонько толкнул его в плечо, чувствуя под пальцами тепло гладкой кожи. — М-м-м? — Я в магазин. Скоро вернусь.       Осаму приоткрыл один глаз, мутный со сна. Увидел Чую, улыбнулся — счастливо, расслабленно. — Чего? В холодильнике же вроде было всё… — Было, — Чуя улыбнулся. — Но я хочу удивить тебя по-настоящему. Схожу за лучшим.       Осаму смотрел на него несколько секунд, переваривая информацию. Потом его лицо расплылось в сонной улыбке, и он потянулся, как довольный кот. — Ты меня каждый день удивляешь, — пробормотал он. — Но давай, удиви ещё раз. Купи что-нибудь невероятное. И много. Я голодный. Вчера много калорий потратил. Особенно когда ты…       Чуя покраснел до корней волос. — Заткнись, идиот. — Не-а, — Осаму уже снова закрывал глаза. — Я теперь имею право. Ты мой парень официально. Я буду тебя смущать каждый день. И мне это нравится. — Спи давай. — М-м-м… Чуя? — Что? — Ты в футболке моей спишь. Это так мило, что я сейчас лопну. Она тебе велика, и ты в ней похож на воробушка, который упал в сугроб.       Чуя посмотрел на себя — и правда, огромная футболка висела на нём мешком, доходя почти до колен. Он покраснел ещё сильнее. — Я сейчас тебе эту футболку на голову надену. — Угрожаешь? — Осаму уже почти спал, но улыбка не сходила с его лица. — Я люблю тебя, воробушек. Возьми чего-нибудь сладкого. И рыбы самой лучшей. И вообще всё, что твоя гениальная голова придумает. И возвращайся скорее, без тебя кровать холодная. — Возьму. Спи.       Чуя натянул джинсы, свитер поверх футболки Осаму (не снимать же, раз он уже в ней), сунул ноги в кеды. Взял кошелек, ключи. На пороге задержался, обернулся. Осаму уже снова спал — безмятежно, доверчиво. Грудь мерно поднималась и опускалась. Бинты на запястьях сбились, открывая старые шрамы. Чуя подумал о том, как вчера целовал эти шрамы. Как Осаму плакал и говорил, что никто никогда не видел его таким. Как они засыпали в обнимку.       Я люблю тебя, — подумал Чуя. — Я так тебя люблю, что страшно. Но теперь это страх не за себя, а за тебя.       И вышел.       Магазин был через дорогу — маленький, но дорогой, с отборными продуктами. Чуя заходил сюда редко, но сегодня был особенный день. Он толкнул стеклянную дверь, и его окутало теплом и запахом свежей выпечки, специй, чуть сладковатым ароматом фруктов. Внутри играла тихая джазовая мелодия, и от этого обычный поход за покупками казался почти церемонией.       Он ходил между рядами, внимательно рассматривая витрины, и чувствовал себя охотником за сокровищами. Выбирал рис — премиум, самый лучший, с матовыми зёрнами, которые переливались под светом ламп. Яйца — отборные, крупные, с яркими оранжевыми желтками, он подержал одно в ладони, ощущая его тяжесть и гладкость скорлупы. Овощи: дайкон — белоснежный, хрустящий, морковь — сладкая, огурец — пупырчатый и упругий, зелёный лук с нежными перьями, пахнущий весной. Тофу для мисо-супа — нежный, шёлковый, дрожащий в упаковке. Лосось — жирный, красно-оранжевый, с идеальными прожилками, который буквально светился на ледяной подложке; Чуя наклонился, вдохнул его свежий, морской запах и удовлетворённо кивнул. И сладкое — нашёл рисовые колобки с бобовой пастой, завёрнутые в листья персимона, ручной работы, в красивой коробке с ленточкой. Дорогие. Очень дорогие. Но для Осаму — не жалко.       Чуя складывал всё в корзину и поймал себя на том, что улыбается. Он не думал о еде как о враге. Он думал о еде как о подарке. Для Осаму.       Странно, — подумал он, стоя в очереди на кассу. — Раньше я ненавидел даже смотреть на продукты. А сейчас выбираю лучший лосось в городе, как будто всю жизнь этим занимался. Может, я всегда ждал повода.       Кассирша пробивала покупки, с уважением поглядывая на отборные продукты. Чуя расплатился, забрал пакеты и вышел на улицу. Утро было холодным, но солнечным — редкое для ноября. Он вдохнул свежий воздух, пахнущий морем и бензиновым выхлопом, и почти побежал домой, чтобы успеть приготовить всё, пока Осаму не проснулся окончательно.       Через час кухня напоминала рай для гурмана. Чуя колдовал над сковородкой, доделывая омлет по-японски — пышный, нежный, многослойный, идеально прожаренный, с золотистой корочкой, которая аппетитно хрустела под лопаткой. Масло шипело, разбрызгивая крошечные капельки, и по кухне плыл сливочный аромат. Рядом на плите томился рис, заправленный рисовым уксусом и щепоткой сахара — рассыпчатый, ароматный, идеальной консистенции; пар от него поднимался к потолку и оседал на оконном стекле. Лосось жарился на отдельной сковороде — чуть подсоленный, с кунжутом, с карамельной корочкой, которая потрескивала и обещала взрыв вкуса. На отдельной тарелке уже лежали аккуратно нарезанные овощи — тонкие, почти прозрачные полоски огурца, дайкона, моркови, политые легким соусом из соевого соуса, кунжутного масла и рисового уксуса, посыпанные белым и черным кунжутом; они блестели, как драгоценности. В маленькой кастрюльке закипал мисо-суп с тофу и водорослями — тёплый, уютный, с дымком, от которого по дому разносился умопомрачительный аромат. Рисовые колобки Чуя выложил на маленькую тарелочку — для десерта, рядом положил палочки и ложечку для чая.       Он отставил сковороду, выключил рис, оглядел дело своих рук. Стол ломился от еды. Выглядело идеально. Пахло идеально. Лучше, чем когда-либо.       Надеюсь, на вкус тоже, — подумал он. Он никогда не знал наверняка. Готовил всегда вслепую — по памяти, по рецептам матери, по запаху. Доверял рукам, а не языку. Но сегодня он чувствовал — получилось. Получилось что-то особенное. — Чуя?       Голос сзади заставил его вздрогнуть. Он обернулся. В дверях кухни стоял Осаму — заспанный, взлохмаченный, в одних боксерах, с сонными глазами и неверящим выражением лица. Он смотрел на кухню, на заставленный едой стол, на Чую с лопаткой в руках — и его челюсть медленно отвисала. — Это... — начал он. — Чуя... ты... это всё... сегодня? — Ага, — Чуя почувствовал, как щеки теплеют. — Доброе утро. — Доброе, — Осаму сделал шаг вперед, рассматривая стол. — Чуя, я знаю, что ты офигенно готовишь. Я ел твою еду каждый вечер. Но это... это просто... тут еды на целую армию. И она пахнет... я никогда не нюхал ничего вкуснее. Ты что, с утра пораньше в магазин сгонял? И приготовил ЭТО? Даже рис блестит, как в ресторане… — Ага, — Чуя пожал плечами, стараясь скрыть довольную улыбку. — В холодильнике было обычное. А я хотел особенное. Для тебя. Осаму смотрел на него так, будто Чуя только что сотворил чудо. В его глазах плескалось что-то огромное — восхищение, нежность, благодарность, граничащая с благоговением. — Я знал, что ты готовишь, — сказал он тихо. — Я видел, как ты колдуешь на кухне каждый вечер. Но это... это другой уровень, Чуя. Это как... как будто ты всю жизнь только и делал, что готовил для кого-то особенного. И вот этот кто-то нашелся. — Может, и делал, — тихо ответил Чуя. — Просто не знал, для кого.       Осаму смотрел на него долго, очень долго. Потом шагнул ближе, взял его лицо в ладони и поцеловал — нежно, благодарно, любяще, и Чуя почувствовал на губах вкус его утреннего дыхания и слабый привкус мятной пасты. — Ты невероятный, — прошептал он в губы. — Самый невероятный человек на свете. — Садись ешь, — смутился Чуя. — А то остынет. Я старался. Он ловко нарезал омлет аккуратными ломтиками, разложил по тарелкам. Осаму сел за маленький кухонный столик, не сводя с Чуи изумленного взгляда. Стул жалобно скрипнул под ним. Чуя поставил перед ним тарелку, и аромат стал ещё сильнее. — Я серьёзно, Чуя, — сказал Осаму, глядя на еду. — Это не просто завтрак. Это произведение искусства. Ты гений. Кулинарный гений. — Ешь давай, — буркнул Чуя, садясь напротив с чашкой зеленого чая. Он обхватил её ладонями, чувствуя, как тепло проникает сквозь фарфор, и вдохнул горьковато-травяной пар. — Смотри, всё горячее.       Осаму посмотрел на него долгим взглядом — понимающим, теплым, но с тенью той самой боли, которая появлялась, когда он думал о Чуиной болезни. Не стал спорить о том, что Чуя не ест. Просто взял палочки и отправил в рот кусочек лосося. Замер. — Охренеть, — выдохнул он с набитым ртом. — Чуя, это просто охренеть. Я думал, я уже пробовал твой лучший лосось. Но это... это небо и земля. Это лосось мечты. Я теперь всю жизнь буду вспоминать этот завтрак. Он тает на языке, а корочка хрустит… — Рис попробуй.       Осаму попробовал рис. Потом омлет. Потом овощи. Потом суп. С каждым новым блюдом его глаза становились всё больше, а лицо — всё счастливее. — Ты гений, — выдавил он, прикончив почти всё. — Серьезно. Гений. Я теперь никогда не смогу есть в столовой. Ты меня избаловал навсегда. А сегодня просто добил. Убил наповал. Я умер и попал в рай, где еда вот такая. — Ешь давай, — смутился Чуя, но внутри всё пело от гордости. Он видел, как Осаму наслаждается, слышал довольное урчание, и это наполняло его странным, почти родительским удовлетворением.       Осаму доел всё до последней рисинки. Отодвинул пустую тарелку, довольно откинулся на спинку стула. Потом перевел взгляд на Чую — и его лицо стало серьезным. — Чуя, иди сюда. — Куда? — Ко мне, — Осаму похлопал по диванчику рядом с собой. — Посиди со мной. Просто так.       Чуя посмотрел на него подозрительно, но встал и пересёк кухню. Сел рядом, и Осаму тут же придвинулся, прижался плечом, обнял одной рукой. От него пахло сном, тёплой кожей и теперь ещё едой — уютный, домашний запах. — Вот так хорошо, — сказал он довольно. — Ты приготовил, я поел. Ты рядом. Идеальное утро.       Чуя расслабился, прислонившись головой к его плечу, чувствуя, как пальцы Осаму лениво перебирают пряди его волос. На кухне ещё витал запах еды, но он больше не вызывал тревогу — только уют.       Минуту они сидели молча. Потом Осаму заговорил — тихо, глядя куда-то в стену: — Знаешь, я иногда просыпаюсь и боюсь.       Чуя поднял голову. — Чего? — Что однажды утром тебя не будет, — Осаму говорил ровно, но Чуя чувствовал, как напряглось его плечо. — Что ты просто… исчезнешь. Потому что твое тело не выдержит. Потому что ты не ешь. Потому что я не смогу тебя удержать. Я держу тебя во сне, а ты такой лёгкий…       Чуя замер. — Осаму… — Дай договорить, — Осаму всё ещё не смотрел на него, голос звучал глухо. — Я люблю тебя таким, какой ты есть. Люблю твоё тело — даже когда ты говоришь, что оно страшное. Люблю твои руки, твои глаза, твою улыбку. Для меня ты идеален. Правда.       Он наконец повернулся к Чуе. В глазах его плескалась такая боль, что у Чуя перехватило дыхание. — Но я хочу, чтобы ты был здоров, — Осаму сглотнул. — Не для того, чтобы быть красивее. Не для того, чтобы соответствовать каким-то стандартам. А потому что я боюсь тебя потерять. Потому что когда ты не ешь — ты умираешь по чуть-чуть. И я это вижу. Каждый день. Твои пальцы становятся холоднее, а тени под глазами темнее.       Чуя молчал. В горле стоял ком. — Я видел тот мост, Чуя, — Голос Осаму дрогнул. — Я видел, как ты стоишь на краю. И я не хочу, чтобы когда-нибудь пришлось тебя оттуда вытаскивать снова. Я хочу, чтобы ты стоял на земле. Рядом со мной. Долго. Очень долго. Чтобы мы вместе встретили старость, и ты всё ещё ворчал, что я опять сжёг тосты.       Он взял со стола кусочек омлета, который оставался на тарелке. Просто держал в пальцах, не предлагая. Кусочек был тёплым и мягким, и от него всё ещё поднимался лёгкий пар. — Можно я тебе кое-что предложу? — спросил он. — Ничего страшного. Можно я просто подержу это рядом с тобой? Не прося есть. Просто… чтобы ты посмотрел. Понюхал, если захочешь. Без давления.       Чуя смотрел на него и на кусочек омлета в его пальцах. Сердце уже колотилось быстрее, но Осаму держал еду так далеко, так неопасно… Он чувствовал запах — сливочный, яичный, уютный, и что-то внутри него дрогнуло. — Зачем? — выдохнул Чуя. — Затем, что ты приготовил это своими руками, — Осаму улыбнулся — тепло, с мокрыми глазами. — Затем, что я хочу, чтобы еда перестала быть твоим врагом. Затем, что я хочу, чтобы ты остался. Со мной. Надолго. Чтобы ты был здоров. Чтобы я не боялся просыпаться по утрам. Чтобы ты сам попробовал то чудо, которое создал для меня.       Чуя сглотнул. Смотрел на омлет. На идеально прожаренное яйцо, на золотистую корочку, которая должна была хрустеть, на пузырьки воздуха в нежной текстуре. Он сам это приготовил. Своими руками. Для Осаму. И сейчас этот кусочек мог стать подарком им обоим. — Я не могу, — прошептал он. — Я знаю, — Осаму кивнул. — Я ничего и не прошу. Просто… знай, что ты можешь. Когда захочешь. Или не захочешь. Мне главное — чтобы ты был жив. Чтобы ты был рядом. Но если когда-нибудь ты захочешь попробовать — я буду здесь. И я буду рад. Потому что каждый твой глоток, каждый кусочек — это шаг к тому, чтобы ты остался со мной подольше. Это шаг от того моста.       Он убрал руку с омлетом, положил его обратно на тарелку. Отодвинул тарелку подальше. Жест был мягким, но решительным. — Видишь? — сказал он легко, хотя голос дрожал. — Убрал. Ничего страшного. Ты здесь. Я здесь. Мы есть. Этого достаточно. Я всё равно буду любить тебя, даже если ты никогда не съешь ничего, кроме этих ужасных сигарет. Даже если ты будешь пить только чай, я буду любить тебя.       Чуя смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то ломается. Не от страха — от того, как осторожно, как бережно Осаму с ним обращался. От того, что Осаму боялся его потерять. Так же сильно, как Чуя боялся себя. И при этом — хотел для него здоровья. Не красоты, не идеальности, а просто жизни. Долгой жизни. Рядом.       Впервые за столько лет я действительно хочу жить, — подумал он. — Не существовать, не терпеть, не прятаться. А жить. С ним. Долго. Очень долго. — Осаму, — выдохнул он. — М? — Можно… можно я попробую?       Осаму замер. Смотрел на него не дыша. В комнате вдруг стало очень тихо, только часы на стене отмеряли секунды. — Что? — Попробую, — Чуя сглотнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Тот омлет. Который ты держал.       Осаму смотрел на него долго, очень долго. В его глазах плескалось столько всего — надежда, страх, любовь, благоговение. — Ты уверен? — спросил он тихо. — Чуя, ты не должен. Правда. Я не давлю. Ты можешь передумать в любую секунду. — Я знаю, — Чуя кивнул. — Ты не давишь. Ты просто… ты говоришь, что хочешь, чтобы я жил. И я… я тоже хочу. Жить. С тобой. Сегодня, когда я готовил, я думал о том, как ты будешь это есть. А потом понял: я хочу знать, каково это на вкус. Хочу разделить это с тобой.       Осаму сглотнул. По его щеке скатилась слеза. Он не стал её вытирать. — Тогда… — Он протянул руку к тарелке, взял тот самый кусочек омлета. Поднёс к Чуе. Остановился в сантиметре от его губ. Пальцы его дрожали, но держали крепко. — Только если хочешь. Только если правда хочешь. В любой момент можешь передумать. Я не обижусь. Я пойму.       Чуя смотрел на омлет. На идеально прожаренное яйцо, на золотистую корочку, на то, как аппетитно это выглядит. На свои руки, которые это приготовили. Желудок сжался — от страха, от ожидания, от всего сразу. Но он сделал глубокий вдох.       Я хочу жить. Я хочу жить с ним. Долго. Очень долго.       Он открыл рот.       Осаму осторожно положил кусочек ему на язык. Движение было нежным, почти священным.       Чуя закрыл глаза. Вкус взорвался во рту — нежный, сливочный, чуть солёный, с тонкой ноткой зелени. Омлет таял на языке, и он чувствовал каждый оттенок: сладость яиц, маслянистость, воздушность. Он жевал медленно, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Омлет был просто омлетом. Вкусным. Тёплым. Живым. Он проглотил. И ничего не случилось. Никакой рвоты. Никакой паники. Только тепло в груди и Осаму, который смотрел на него с таким выражением, будто Чуя только что совершил невозможное. — Чуя… — выдохнул Осаму. Голос его дрожал, срывался, ломался. — Ты… ты съел. Ты правда съел. — Съел, — прошептал Чуя. И вдруг улыбнулся — сквозь слезы, сквозь дрожь, сквозь всё. — Я съел. И это было вкусно. Очень вкусно.       Осаму притянул его к себе и разрыдался. Прямо в плечо, громко, не стесняясь. Чуя обнимал его, гладил по спине, чувствуя, как трясутся его плечи, как мокрые ресницы щекочут шею. — Ты… ты не представляешь, — всхлипывал Осаму. — Ты не представляешь, как я боялся. Каждую секунду боялся. С того самого моста. С той самой минуты, как увидел тебя на перилах. Я думал, я сойду с ума от этого страха. А ты… ты сделал это… для меня… Для нас… — Для нас, — поправил Чуя, гладя его по голове. — Для нас, дурак. Я хочу жить с тобой. И хочу есть с тобой. Сегодня я это понял. — Для нас, — эхом повторил Осаму сквозь слезы. — Для нас. У нас теперь всё общее: камни, базилик и даже омлет.       Они сидели обнявшись, мокрые, счастливые, и плакали вместе. На столе остывал завтрак. За окном светило солнце. Впереди был целый день. И это было только начало.       Когда они наконец успокоились, Осаму отстранился, вытер лицо рукавом и посмотрел на Чую покрасневшими, но счастливыми глазами. — Знаешь, что мы сейчас сделаем? — спросил он. — Что? — Мы пойдем в спальню. Ляжем. И просто будем лежать. Обниматься. Разговаривать. И ты будешь знать, что я рядом. И я буду знать, что ты рядом. И всё будет хорошо. А потом, когда ты захочешь, мы вернёмся и попробуем ещё кусочек. Или не попробуем. Как захочешь.       Чуя улыбнулся. — А посуда? — Посуда подождет, — Осаму взял его за руку. — Ты важнее. Ты съел. Это важнее всей посуды мира. Даже важнее моего лосося, а это серьёзно. — Даже твоего любимого лосося? — Даже его, — Осаму чмокнул его в нос. — Хотя он был божественен. Но ты — божественнее. И ты теперь пахнешь омлетом. Это самый лучший запах.       Чуя засмеялся. — Идем.       Они пошли в спальню. Легли, переплетясь руками и ногами. Осаму гладил его по голове, шептал что-то нежное. Чуя слушал его сердцебиение и чувствовал, как внутри разливается покой. Простыни ещё хранили тепло их тел, и подушка пахла Осаму. — Осаму? — М? — Я люблю тебя. И сегодня я впервые за семь лет не боюсь. — Я знаю, воробушек, — Осаму поцеловал его в макушку. — И я тебя. Очень. Навсегда. И я тоже не боюсь. По крайней мере, не так сильно. — Навсегда — это долго. — Я никуда не спешу. У нас впереди куча завтраков. — Я тоже. Я хочу научиться готовить десерты. Для тебя.       Они уснули под утро, так и не разомкнув объятий. За окном уже совсем рассвело. Солнце пробивалось сквозь шторы, рисуя на стене золотистые полосы. На подоконнике лежали камни — молчаливые свидетели прошлого, которое больше не имело власти. Рядом с ними, ближе к свету, стоял горшок с базиликом — он и правда оживал, выпуская новые листья. Чуя смотрел на этот базилик и думал о том, что они с Осаму — такие же. Медленно, но верно тянутся к свету. К жизни. Друг к другу.       Интересно, — подумал он, засыпая, — что скажет Тачихара, когда узнает, что я сегодня съел целый кусочек омлета? Наверное, не поверит. Скажет, что я идиот, который делает успехи. А потом прочитает лекцию о рефидинг-синдроме и напомнит об осторожности. Чуя улыбнулся этой мысли и провалился в сон — самый спокойный за последние годы.