Гравитация и пустота

      После съёмки с Танидзаки прошло три дня.       Чуя не видел Осаму — тот писал каждый вечер, присылал дурацкие фото своих «экспериментальных площадок» и спрашивал, как прошёл день. Чуя отвечал коротко, но внутри каждый раз что-то теплело, будто крохотный уголёк разгорался в груди, и он уже не пытался его затушить.       Он не рассказывал Осаму про съёмку — не потому что не хотел, а потому что сам до конца не понимал, как объяснить то, что случилось. То чувство, когда Танидзаки назвал его фотографом, то тепло, разлившееся по венам, то желание снова взять в руки камеру — всё это пока не складывалось в слова, а лишь тихо пульсировало где-то под сердцем. И ещё одно чувство появлялось каждый раз, когда на экране телефона высвечивалось имя «Осаму». Чуя не знал, как его назвать, не знал, имеют ли они право так друг к другу относиться, не знал, что будет завтра. Ему нужно было поговорить с тем, кто поймёт.       Поэтому в субботу утром он стоял перед дверью Тачихары, сминая в руках пакет со старой мыльницей. **Сквозь бумагу проступал холодный контур разбитого объектива, и пальцы то и дело поглаживали знакомые царапины на корпусе.**       Тачихара открыл с таким видом, будто ждал его — впрочем, он всегда ждал. Отступил вглубь прихожей, коротко бросив: «Заходи. Чай будешь?» — и, не дожидаясь ответа, направился на кухню. Из комнаты тянуло привычным запахом зелёного чая и старых медицинских учебников, и этот запах, как всегда, успокаивал.       Чуя прошёл в гостиную, опустился на диван, принял из рук Тачихары чашку и сжал её ладонями. Тепло растеклось по пальцам, но внутри всё равно дрожало. Тачихара сел напротив и уставился на него своим фирменным взглядом — спокойным, внимательным, пронзительным. — Рассказывай, — сказал он просто.       Чуя помедлил, грея руки о чашку и глядя в тёмную поверхность чая. — Я… — начал он и осёкся, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Я не знаю, что у нас с Осаму. Тачихара поднял бровь, но перебивать не стал. — Мы не… — Чуя покраснел гуще, подбирая слова. — Мы просто… Он был на мосту. Он спас меня. Потом мы пили чай в кафе, он поцеловал меня в лоб. Теперь мы переписываемся каждый вечер, и я думаю о нём постоянно. Но мы не вместе — не официально. Я даже не знаю, хочет ли он… — Стоп-стоп-стоп. — Тачихара поднял руку, останавливая этот поток. — Давай по порядку. Он спас тебя на мосту?       Чуя кивнул. — Он был там, когда ты…? — Да.       Тачихара помолчал, переваривая. Потом медленно, с расстановкой перечислил: — После этого вы пили чай в кафе. Там ты пытался есть, тебя вырвало. Он видел всё и не ушёл. Потом поцеловал тебя в лоб. И после этого вы переписываетесь каждый вечер. — Да, — тихо подтвердил Чуя, сжимая чашку так, что побелели костяшки.       Тачихара откинулся на спинку дивана и посмотрел на него с непередаваемым выражением. — Чуя, — сказал он медленно, почти по слогам. — Ты идиот? — Что? — Этот парень был на мосту в нужное время и в нужном месте. Он вытащил тебя. Он не сбежал, когда тебя выворачивало в кафе, он пишет тебе каждый вечер, он поцеловал тебя в лоб. — Тачихара развёл руками. — Тебе нужна вывеска с неоном «ОН ТЕБЯ ЛЮБИТ»?       Чуя открыл было рот, чтобы возразить, но так и замер, не находя слов. — Но мы не говорили об этом, — выдавил он наконец. — Мы просто… существуем рядом. — И этого достаточно. — Тачихара внезапно стал серьёзным. — Чуя, ты семь лет никого не подпускал к себе, семь лет был один. А теперь рядом с тобой есть человек, который смотрит на тебя так, будто ты — самое ценное, что есть в этом городе. И ты хочешь, чтобы он сразу оформил всё официально, с печатью и подписью?       Чуя молчал. — Дай этому время, — тихо продолжил Тачихара. — Вы оба сломанные и учитесь заново. Не торопи события. Просто будь рядом. Остальное приложится. — Откуда ты знаешь? — Я не знаю. — Тачихара усмехнулся. — Но я видел, как ты говоришь о нём. Ты светишься, Чуя. Даже когда рассказываешь, как тебя вырвало в кафе. **В твоих глазах появляется что-то, чего не было десять лет — надежда.**       Чуя фыркнул. — Это не повод светиться. — А вот тут ты ошибаешься. — Тачихара наклонился вперёд. — Ты семь лет не подпускал никого к себе, семь лет не пробовал есть при людях, а с ним попробовал. Это огромный прогресс. И если он это видит и ценит, значит, он тот, кто тебе нужен, даже если вы ещё не разобрались, как это называется.       Чуя молча обдумывал его слова. В них была тачихаровская, медицинская, спокойная логика, которая всегда помогала. — И ещё, — добавил Тачихара, и его голос стал жёстче. — Я слышал про Федора.       Чуя дёрнулся. Чашка в его руках дрогнула, и чай плеснулся через край, обжигая пальцы. — Откуда? — У меня свои источники. — Тачихара покачал головой. — Чуя, почему ты мне не рассказал? — Я… не знал, как. — Ты всегда можешь мне рассказать. — Тачихара посмотрел на него с особенной теплотой, которая пробивалась сквозь обычную врачебную маску только в самые важные моменты. — Что он сделал?       Чуя сглотнул, собираясь с силами. Рассказывать об этом снова было больно, но под этим взглядом молчать оказалось невозможным. — Он трогал меня, — тихо начал он, и голос сел, пришлось откашляться. — На съёмке. Лицо, шею, потом залез под рубашку, гладил, говорил мерзости — что я буду плакать от счастья, что стану его шедевром.       Тачихара молчал долго, слишком долго. Его лицо оставалось почти спокойным, но Чуя видел, как сжались челюсти и побелели костяшки пальцев, сжимающих чашку. Воздух в комнате словно загустел. — Я сначала замер, как всегда, — продолжил Чуя. — Думал: потерпи, это работа, это скоро кончится. А потом… вспомнил Осаму. Как он смотрел на меня в аудитории, как спросил «ты в порядке?». И не стерпел. Послал Федора, сказал всё, что думаю, и ушёл.       Тачихара медленно, очень медленно поставил чашку на стол. Потом поднял глаза на Чую. — Этот ублюдок, — произнёс он ровным голосом, в котором звенела такая сталь, что Чуя поёжился. — Если бы я знал раньше, я бы сам… — Коё уже всё решила, — перебил Чуя. — Его выслали из Японии, контракт разорвали, имя вычеркнули из всех студий. Он больше никогда не войдёт в индустрию. — Мало, — Тачихара покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то опасное. — Я бы хотел встретиться с ним лично. Медицински, чисто, без следов, чтобы он запомнил на всю оставшуюся жизнь, что бывает, когда трогают моих друзей. Чуя нервно фыркнул. — Ты и правда его отравил бы? — А ты сомневаешься? — Тачихара усмехнулся, но в глазах не было веселья. — Чуя, ты мой друг. Если кто-то делает тебе больно, этот кто-то перестаёт существовать. В переносном смысле. Или в прямом — как повезёт.       Он помолчал и добавил тише: — Я серьёзно. Никто не имеет права прикасаться к тебе без спроса, никто не имеет права делать тебе больно. А если кто-то забывает об этом — я напомню. Доходчиво.       Чуя смотрел на него и чувствовал, как в груди разрастается огромная, тёплая, почти неподъёмная благодарность. Тачихара был рядом десять лет, видел его в самом дерьме, никогда не задавал лишних вопросов — просто был. И сейчас, услышав про Федора, он не стал жалеть или ахать, он просто разозлился. По-настоящему. За него. — Спасибо, — тихо сказал Чуя, и ком в горле мешал говорить. — Не за что. — Тачихара вздохнул, сбрасывая напряжение, и злость в его глазах утихла, сменившись привычным спокойствием. — А теперь давай посмотрим твою камеру, а то я чувствую, что если ещё минуту позлюсь, у меня давление подскочит.       Чуя хмыкнул и протянул пакет.       Они провозились с мыльницей часа два. Тачихара цокал языком, качал головой, что-то записывал в блокнот, разложил камеру на составные части — аккуратно, как хирург на операции. Его пальцы двигались точно и бережно, и Чуя засмотрелся: вот так же Тачихара когда-то ощупывал его запястья после обморока, так же нежно и уверенно. В комнате пахло старой смазкой и металлом, а его пальцы двигались с уверенностью человека, знающего, что даже сломанное можно починить, если хватит терпения. — Объектив треснул — это плохо, но заменить можно, — резюмировал он наконец. — Механика, кажется, жива. Плёночный механизм закис, но это лечится. — Он поднял глаза. — Я сделаю. Не быстро, но сделаю. Месяц, может, два.       Чуя кивнул. — Я подожду. Спасибо. — Не за что, — Тачихара убрал камеру в пакет. — А ты пока думай о том, что я сказал. Про Осаму. Не торопись, но и не убегай. Он хороший. Я проверял. — Ты проверял? — А ты думал? — Тачихара усмехнулся. — Я с ним встретился ещё до того, как ты полез на мост. Поговорил по душам, пригрозил отравлением, если сделает тебе больно. Он, кажется, впечатлился.       Чуя открыл рот, замер, снова открыл — и не смог выдавить ни слова. — Ты… ты серьёзно? — Абсолютно, — Тачихара пожал плечами. — Он мне понравился. Странный, конечно, но искренний. И на тебя смотрит так, будто ты — центр вселенной. Я таких взглядов давно не видел. Поверь моему опыту: это не подделка.       Чуя покраснел до корней волос. — Мы просто… — Знаю, — Тачихара поднял руку. — Просто будь. Остальное приложится.       Чуя вышел на улицу. Вечерний воздух Йокогамы ударил в лицо, принося с собой запах моря и крики чаек где-то вдалеке. Фонари уже зажглись, разбрасывая по асфальту дрожащие оранжевые лужи, и в этом свете всё казалось чуть более хрупким и чуть более живым. В голове крутился разговор с Тачихарой — про Осаму, про Федора, про то, что кто-то готов убивать за него (в переносном смысле или в прямом — как повезёт). И от этой мысли было странно тепло, будто за спиной выросли невидимые крылья.       Он достал телефон и написал Осаму:

«Я сегодня отдал Тачихаре камеру. Старую. Он починит».

      Ответ пришёл почти мгновенно:

«Ты серьёзно? Чуя, это же круто! Ты будешь снимать!»

«Не знаю. Посмотрим».

«Я первый в очереди на фотосессию. Готовься, воробушек. Я буду твоей самой лучшей моделью».

      Чуя фыркнул и быстро набрал:

«Ты самый худший модель, которого я знаю. Только и делаешь, что падаешь».

      «Зато эффектно. Все девочки плачут».       «Ты идиот».       «Твой идиот».       Чуя улыбнулся, глядя на экран, и сердце пропустило удар. «Твой идиот…» Он ещё не знал, имеют ли они право так говорить друг другу, не знал, что будет завтра, не знал, как назвать то, что между ними. Но знал, что сегодня — тепло, сегодня — хорошо, сегодня — он не один. И этого было достаточно.       Чуя поднял глаза к тёмному небу, где сквозь городскую засветку пробивались редкие звёзды, и вспомнил вопрос Танидзаки на съёмке: «Ты был там, наверху, идеальным, а теперь падаешь. Что ты чувствуешь?» И свой ответ: «Облегчение». Падший ангел учится летать заново. Медленно, со скрипом, с падениями и срывами — но учится.       Он зашагал к станции, и впервые за долгое время ему не хотелось сбежать от самого себя. Хотелось просто быть.