Гравитация и пустота

      После разговора с Тачихарой прошло три дня.       Чуя чувствовал себя странно — спокойно, но с каким-то новым, непривычным теплом внутри. Слова друга засели глубоко: «Просто будь. Остальное приложится». Он старался не думать о том, что будет завтра, а просто жил сегодня: съёмки, университет, вечерние переписки с Осаму, который каждый раз находил новые способы его рассмешить.*В груди что-то мягко щёлкало каждый раз, когда на экране телефона всплывало знакомое имя, и Чуя ловил себя на том, что улыбается в экран, как идиот, и больше не стыдится этого.       В пятницу вечером он задержался в университете. Нужно было забрать документы в деканате, потом он зачем-то пошёл в библиотеку, потом встретил знакомых и заговорился. Время пролетело незаметно, и, когда он вышел на улицу, было уже совсем темно.       Ноябрьская Иокогама встречала холодным ветром и редкими фонарями; воздух был сырым и тяжёлым, пробирал до костей даже сквозь плотную куртку, а где-то вдалеке выла сирена. Чуя застегнул куртку до самого горла, сунул руки в карманы и направился к станции коротким путём — через тихий переулок, который знал с первого курса. Обычная дорога, обычная ночь: под ногами хрустел гравий, в лужах отражались тусклые огни, и ритм собственных шагов успокаивал.       Он не сразу понял, что за ним следят. Сначала просто показалось — какое-то движение краем глаза, будто тень скользнула в стороне. Чуя обернулся — никого, только ветер гнал по асфальту сухие листья. Он ускорил шаг, но снова услышал шорох, на этот раз ближе и отчётливее. Сердце пропустило удар. — Красивая ночь, не правда ли? — голос ударил холодом по спине, парализовав на секунду.       Чуя замер. Он узнал бы его из тысячи — из того кошмара на съёмках, из своих ночных кошмаров. Федор.       Медленно обернувшись, он увидел фотографа, стоящего в десяти метрах, в тени, прислонившись к стене. Дорогое пальто, светлые, почти прозрачные глаза, хищная улыбка; он смотрел на Чую так, будто тот был добычей, которая сама пришла в ловушку. От него пахло дорогим парфюмом и чем-то ещё — едва уловимой гнилью, которую не скрыть никакими духами. — Федор, — выдохнул Чуя, и голос прозвучал ровно, хотя внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. — Накахара-кун. — Федор шагнул в свет фонаря, и тот высветил его острые скулы, тонкие губы, холодный блеск в глазах. — Я надеялся тебя встретить. Знал, что ты учишься здесь. Подождал несколько часов. И вот ты здесь. Судьба. — Тебя выслали из Японии. — Выслали? — он усмехнулся. — Милая наивность. Такие, как я, не исчезают по щелчку пальцев. Я вернулся через Корею, по поддельному паспорту. Ради тебя, Накахара-кун.       Федор сделал ещё шаг; Чуя отступил, спиной почти коснувшись стены. Холодная кирпичная кладка сразу принялась вытягивать тепло сквозь куртку, и запах мха и плесени стал резче. — Чего ты хочешь? — Тебя, — просто сказал Федор. — Я хочу тебя, Накахара-кун. Ты не просто модель — ты произведение искусства. А произведения искусства должны принадлежать тем, кто их ценит. — Я не вещь. — О, я знаю. Ты человек со своим характером, своей болью, своей красотой. Это делает тебя ещё ценнее.       Он приближался, а Чуя отступал, пока лопатки не упёрлись в холодную, влажную стену. Сырость пропитывала куртку, леденила спину, но страх вдруг начал кристаллизоваться во что-то твёрдое, острое. — Не трогай меня. — Или что? — Федор остановился в метре. — Ты позовёшь на помощь? Кричать будешь? В этом районе никого нет. Я проверял.       Чуя смотрел на него, и в голове пронеслось всё сразу — страх, злость, воспоминания о тех руках на своей коже, о липком голосе. Сердце колотилось где-то в горле. А потом всплыли слова Тачихары: «Ты умеешь драться».       И правда. Умеет. Вспомнились все те годы тренировок, которые он ненавидел, все спарринги, где его учили терпеть боль и бить в ответ. Тело вдруг перестало дрожать — страх не исчез, но отошёл на второй план, сменившись чем-то холодным и расчётливым. — Федор, — сказал Чуя спокойно, — у тебя есть ровно три секунды, чтобы уйти.       Фотограф замер, а потом расхохотался. — Ты угрожаешь мне? Ты, маленький, тощий, который еле на ногах стоит после своих диет? Ты даже поесть нормально не можешь, а хочешь драться? — он шагнул ближе. — Что ты сделаешь? Укусишь?       Чуя не ответил. Он ждал, считая про себя. Три. Два. Один. Федор протянул руку: «Иди ко мне, мой...»       Он не договорил. Чуя ударил первым — резко, жёстко, точно. Колено в солнечное сплетение, и Федор согнулся, выдохнув весь воздух со свистом. Локоть в челюсть — голова мотнулась, из разбитой губы брызнула тёплая липкая кровь. Подсечка — и вот он уже на асфальте, смотрит вверх непонимающими, мутными глазами. Звук падения глухо отразился от стен, смешавшись с шумом крови в ушах.       Чуя стоял над ним, тяжело дыша. Руки дрожали — не от страха, а от адреналина, который бурлил в крови, требуя выхода. Костяшки саднили, с них капала чужая кровь, но боли он не чувствовал, лишь глухое удовлетворение и странную, звенящую пустоту внутри. — Я сказал — не трогай, — выдохнул он.       Федор смотрел на него снизу вверх, и в его мутных глазах смешались боль, удивление и даже какое-то восхищение. — Ты... — прохрипел он. — Ты... — Ещё раз подойдёшь ко мне, — перебил Чуя ровным, лишённым эмоций голосом, — я тебя не просто ударю. Я тебя уничтожу. Понял?       Федор не отвечал, пытался встать, но ноги скользили по мокрому асфальту. В этот момент из-за угла донеслись шаги и чей-то смех, а затем — знакомый до боли, родной голос: — Чуя? Чуя замер. Осаму.       Федор дёрнулся, в его глазах мелькнул настоящий, животный страх. Он попытался подняться, но Чуя наступил ему на лодыжку — не больно, но унизительно, — не давая встать. — Чуя! — Осаму выскочил из-за угла, запыхавшийся, с растрёпанными волосами, и застыл, увидев картину. Его взгляд заметался между Чуей и распростёртым на асфальте Федором. На лице промелькнули удивление, понимание, а затем что-то тёмное и пугающее. — Это тот? — тихо спросил он.       Чуя кивнул.       Осаму шагнул ближе, и лицо его изменилось. Бесенята в глазах исчезли, осталась только ледяная, пугающая пустота, от которой у нормальных людей подгибаются колени. Он смотрел на Федора не с яростью, а со спокойствием человека, перед которым уже не стоит живой, а лежит будущий труп. Спокойно, внимательно, изучающе. — Федор Достоевский, — произнёс он тихо, почти ласково. — Я много о тебе слышал. Интересная у тебя биография. Скандалы в Европе, побеги от правосудия, поддельные документы... — он сделал паузу. — Знаешь, что самое забавное?       Федор молчал, глядя на него снизу вверх. — Такие, как ты, всегда думают, что они неуязвимы, что могут делать что хотят и никто их не остановит. Но ты упускаешь одну деталь. — Осаму наклонился чуть ближе и улыбнулся — тёплой, почти дружеской улыбкой, от которой у Чуи пробежал холодок по спине. — Я — тот человек, которому нечего терять. У меня нет карьеры, которую ты мог бы разрушить, нет репутации, которую ты мог бы опорочить, нет семьи, которой ты мог бы угрожать. У меня есть только он. — Он кивнул на Чую. — И если ты ещё раз подойдёшь к нему, я найду тебя. Не завтра и не через месяц — я буду ждать столько, сколько потребуется, я умею ждать.       Федор сглотнул, кадык дёрнулся. — А когда найду, — продолжил Осаму всё с той же тёплой улыбкой, — я не буду тебя бить. Не буду угрожать. Я просто сяду рядом и расскажу тебе все способы, которыми можно убить человека так, чтобы никто никогда не нашёл тело. Я много думал об этом. У меня была куча свободного времени. У меня есть целая коллекция.       Он выпрямился и посмотрел на Федора сверху вниз, как на муравья. — Ты понял меня? Федор кивнул, и даже в полумраке было видно, как побелело его лицо. — Чудесно. — Осаму повернулся к Чуе, и его лицо мгновенно смягчилось, потеплело, стало прежним, будто ничего не случилось. — Воробушек, ты как?       Чуя смотрел на него, не веря своим глазам. Человек, только что ледяным тоном обещавший убить, теперь смотрел с такой нежностью, будто они просто встретились после учёбы. — Я... нормально, — выдавил он. — Проваливай, — бросил Осаму Федору, не оборачиваясь.       Федор поднялся, пошатываясь и придерживаясь за стену, и, не оглядываясь, побежал в темноту. Его шаги быстро затихли. В переулке снова стало тихо, только ветер шуршал листьями.       Осаму шагнул к Чуе, взял его руки и осмотрел сбитые костяшки, осторожно проведя пальцем по запёкшейся крови. — Больно? — Нет. — Врёшь. — Знаю.       Осаму поднёс его руку к губам и поцеловал разбитые пальцы — губы были тёплыми и мягкими, и от этого жеста у Чуи защипало в носу. — Мой маленький убийца. — Заткнись. — Не-а. Я теперь буду звать тебя моим маленьким терминатором. Ты уложил его одной комбинацией. Я горжусь.       Чуя фыркнул, но его тут же затрясло — не от холода, а от адреналина, который наконец начал отпускать, оставляя после себя звенящую слабость в коленях. Осаму сразу почувствовал это, притянул его к себе и обнял крепко, надёжно, зарываясь носом в рыжие волосы. — Я так испугался, — прошептал он. — Когда увидел тебя там, с ним... я думал, сердце остановится. — Я справился. — Я знаю. — Осаму гладил его по голове, по спине, успокаивая. — Ты всегда справляешься. Ты сильный. Но дай мне хотя бы раз побыть тем, кто держит тебя, когда ты падаешь.       Чуя закрыл глаза, уткнувшись носом в плечо Осаму. В его объятиях было тепло, спокойно и безопасно; от него пахло улицей, холодом и чем-то родным, что хотелось вдыхать бесконечно. — Как ты здесь оказался? — тихо спросил он. — Шёл к тебе, хотел сделать сюрприз. Думал, встречу после универа, пойдём куда-нибудь... А ты меня удивил. Я-то думал, ты просто жертва, а ты — машина для убийства. — Осаму усмехнулся, но в голосе всё ещё дрожали нотки страха. — Заткнись. — Не-а, даже не надейся.       Чуя вздохнул, но улыбнулся; руки всё ещё дрожали, но уже меньше. — Пошли домой, — сказал Осаму, не отпуская его. — Я сварю тебе чай. Самый сладкий. И ты будешь рассказывать, как его уделал. В деталях. — Я не пью сладкий чай. — Сегодня будешь. Сегодня можно всё.       Чуя не спорил. Они вышли из переулка, держась за руки, и Осаму то и дело сжимал его пальцы, будто проверяя, что он рядом. Чуя отвечал тем же. Они шли по ночной Иокогаме, и город, обычно равнодушный, сегодня казался укрытием.       Теперь всё будет по-другому, думал Чуя. Потому что он не один. Потому что рядом есть тот, кто всегда придёт, даже если не звать. Тот, кто готов убить за него, — буквально, без шуток. Тот, кто целует сбитые костяшки и шепчет «мой». И от этого простого слова внутри разливается такое тепло, которого он не чувствовал с самого детства.