Здесь глубоко

      Глаза слепит… Сердце заходится в горле. Илья не может отдышаться, легкие работают на износ. Гипервентиляция. Щеки горят. Он закрывает ладонями лицо. Боже, как стыдно. Он не слышит ничего. В ушах вата, а в голове мысли. Он осознает, насколько сейчас провалился. Слез давно нет, они закончились еще ночью, но брови сходятся на переносице, а губы сжимаются в ровную линию так, что на секунду кажется, что он задохнется. Но поклониться аудитории надо. Он даже не знает, как это все назвать. Он собирался, правда, он пытался. Просто… просто не получилось. Особенно второе падение, тело просто потеряло контроль. Илья не помнил, когда в последний раз так плохо катал. Хотя… Помнил. Та самая «Эйфория» на Чемпионате США 23. Те же бабочки, те же падения. Только разница в том, что тогда он не был фаворитом и богом.       Малинин тяжело выходит со льда. Где-то, по ощущениям, далеко он слышит вопрос отца:       —Are you okay?       Только сил ответить нет, иначе он точно задохнется, поэтому только машет «нет». Ничерта он не в порядке. Арутюнян обнимает его, и так хотелось спрятаться в этом плече от всех, но нельзя.       Ожидание результатов, как приговор. Илья бегает глазами, он не может смотреть в камеры, ему ужасно стыдно за все: за то, что подвел фанатов, не оправдал ожиданий… Ему всего лишь нужно было собраться, откатать чисто, отбросить мысли, а он… А он слабак, не смог себя пересилить, не смог взять под контроль тело тогда, когда ему все карты в руки дали. Он даже не смог заставить себя выспаться, потому что мозг окунул его в воспоминания прошлого. Когда он закрывал глаза, то на коже будто вспыхивали чужие прикосновения. Он не боец, а спорт слабостей не прощает. Пятнадцатый… Он пятнадцатый в произвольной. Восьмой по сумме. Илья не чувствует ничего пока в прострации не поворачивает голову и не видит, как отец хватается за голову. В этот момент внутри что-то оборвалось. Он провалился по всем фронтам: и как сын, и как спортсмен.

«This is not enough»

      А Миша молодец, Илья ему об этом говорит с чистым сердцем. Он заслужил, его прокат был фантастично чистым. Альфа в шоке, но Илья не дает тому начать его успокаивать. Еще этого на камеру для полной картины не хватало. Но от поддержки Миши в душе становится чуточку теплее, и Илья правда рад за него. Когда Малинин уходит с арены, то часть какого-то напряжения спадает с плечей, но его заменяет что-то липкое, от чего просто так не отмыться. Илья видит через коридор Кирилла, его поддерживает тренерка, и ловит обратный жалостливый взгляд. Илья только кивает, сейчас он не готов к диалогу, поэтому надеется, что остатки молчаливой поддержки доходят до Марсака. Они сегодня оба не справились. У Малинина сейчас одна цель—побыстрее спрятаться от тренера и от отца, иначе он не выдержит.

***

      Роман велел ему отдыхать, выспаться и постараться успокоиться. Сказал, что ошибки они разберут на холодную голову, а он уже и так сделал все, что мог. Закрыв дверь в свой номер, Илья привалился к ней и истерично улыбнулся. Конечно, он сделал все, что мог! Ведь он в итоге оказался достоин только восьмого места, потому что сам виноват. Не справился. Не совладал ни с телом, ни с эмоциями.       По щекам ударил морозный воздух, он и забыл, что оставил комнату проветриваться, потому что собственный течный запах начал раздражать. За окном небо затянулось тучами, возможно так оно поддерживает состояние Малинина. Забавно. Не сам ли Зевс? Илья на ходу стягивал с себя вещи, расстегивал костюм и только одну вещь бережно уложил—коньки. Он смывал с себя липкий позор ледяной водой сквозь зубы и дрожь. Так правильней, так и тело успокоится, такое непослушное и горячее. Омега подставил голову под душ и задержал дыхание, пока легкие не начало жечь.       Полотенце он просто накинул—не вытирался, а смысл? В комнату зашел обнаженный, хлюпал босыми ногами и упрямо дрожал при открытом окне. Одежду натягивал лениво, апатично, волосы даже не расчесал—так и плюхнулся на кровать. Глаза закрывались, но сон не шел. За окном было шумно. В голове—тоже. И в интернет не зайдешь. Кажется, ему писали и Эмбер и Алиса, но Ильи не хватало на них.       Он лежал, но спокойно не лежалось, сидел, но не сиделось. Илья даже пробовал ходить по номеру, но не вышло: начала болеть голова. Только закрыть форточку он отказывался. Уж лучше воспаление легких, чем собственные гормоны. В итоге не выдержал и вышел из номера на балкончик, даже носки не надел. Небо серело, ветер срывался и на улицах почти никого не было. Илья закрыл глаза и вспомнил, как тут в самом начале его выловила Вероника Анатольевна. За морозью и ветром омега почувствовал едва ощутимое тепло, оно скатилось по румяной щеке, совсем одиноко, но так живо.       Вдруг на голову грубо кто-то натянул капюшон от худи. Илья замер. Опять он.       —Замерзнешь,—холодно прокомментировал Эндрю.       —Тебе какая разница? Только в радость, если я слягу,— хрипло ответил Малинин, вцепившись в перила и переводя глаза на альфу.       —Вот так с тобой всегда,— огрызается, — только, блять, силу принимаешь, а на заботу скалишься.       —Это тебя тоже за заботу так разукрасили?       Омега намекнул на яркую ссадину на губе Эндрю. Тот же отвернулся и подкурил сигарету. Илья скривился и хотел было выйти.       —Что? Пойдешь искать утешения?       Илья сжал ручку двери. И дышал… Его колотило от эмоций.       —Fuck you off…       —Это я уже слышал, посмотрим кого сегодня fuck.       Малинин хотел ответить, ему то уже терять нечего, но резко подпрыгнул на месте от неожиданности. Небо раздалось громом и хлынул ливень. Торгашев выругался на погасшую сигарету, выкинул и направился к выходу, оттолкнув Илью. Он остался один.

«They say it's my fault»

      Капюшон уже начал промокать, босые ноги в резиновых тапочках онемели, а губы посинели. Омега только больше натянул капюшон. Да, Илья, кому ты теперь нужен? Раз не нужен, то значит можно?

***

      Он вяло бредет по коридору с пустым взглядом. На балконе стало совсем невыносимо, но вернуться в номер тоже не может. На этом этаже так тихо, что аж громко. В этом тепле Илья снова ощущают всю свою слабость, потому что по телу снизу проходят невыносимо горячие волны.       Перед тем как постучать, омега снова хватается за живот и прислоняется лбом к холодному дереву. Ему уже нечего терять. Так пусть хоть сам выберет, кому отдать остатки гордости. Илья просто больше не выдерживает. И робко стучит.

«but I want him so much»

      Когда дверь открылась, все что он может из себя выдавить:       —Пустишь?       Глаза у Пети перепуганные. Он секунду медлит и потом за локти втягивает омегу внутрь. Альфа лишь только что-то причитает и взволнованно суетится. Он достает полотенце из шкафа, огромное, банное и на вид мягкое.       —Не нужно…—тихо протестует Илья, топчась на пороге.       —Илюш,—альфа вешает полотенце на стул и берет его за ладони.—Ты совсем продрог…       Малинин опускает взгляд, потому что не может выдержать, как Петя на него смотрит. Эти зеленые глаза в полумраке настольной лампы такие глубокие. Будь на Илье очки, он бы в них и себя увидел бы. А руки такие теплые, немного сухие и с порезами на длинных пальцах, но так ласково и осторожно держат ледяные ладони. Илья закусывает губу, потом улыбается, надеясь, что это выглядит игриво:       —Поможешь меня согреть?— и ступает ближе.       —Что ты имеешь в виду?—тем не менее Гуменник не отходит.       —Все, Петь. Все, что твоей душе угодно,—улыбка сходит с лица,—пожалуйста, я больше не выдерживаю. Помоги мне хоть с этим. Возьми меня,—в конце он почти задыхается и слышно истеричные нотки.       —Илья, ты не в себе,—Петр перекладывает руки на чужие плечи.       —Конечно, я не в себе. Петь, я в течке. Мне так плохо,—Малинин срывается на всхлип, а глаза намокли, но он все еще просит уже на грани шепота:—Пожалуйста. Прошу-прошу-прошу.       А потом минутная тишина. Никто из них не двигается. И Илья вспоминает, что Петя должно быть в курсе, что Торгашев к нему приставал, и ему может быть просто неприятно, ведь Ильей уже пользовались и другой альфа заявлял права. Омега слишком резко вытягивает одну руку, отступая на шаг, и закрывает рот ладонью.       —Простипростипрости,—шепчет,—Я… Sorry, please. Это наверное неприятно… я неприятен тебе после того… всего… Excuse me.       Пока Илью захватывала паника, Гуменник сделал осторожный шаг, а затем порывисто и крепко прижал Малинина к себе, что тот уткнулся носом в шею альфы. Одна рука зарылась в волосы, а вторая поглаживала плечи. Тут Илью накрыло, слезы, горячие, жгучие катились по щекам и тихо впитывались в чужую кофту. Ему хотелось остаться так навсегда, потому что от Пети пахло безопасностью и уютом.       —Ш-ш-ш, мой хороший, —голос успокаивающий, совсем не тот,—дыши, дыши.       А Илья слушался и дышал. Сколько времени прошло—не понятно, но казалось, целая вечность. Альфа усадил их на край кровати, все равно, что Малинин был мокрый от дождя, и ослабил узелок на чужом худи. Эта деталь Илью немного заземлила.       Омега дрожащими пальцами обеих рук берет чужую кисть, мельком осматривает и мягко ведет к себе. Он раскрывает ее и кладет себе на шею, вздрагивая. Дыхание участилось, и пришлось даже мелко сглотнуть, с ощущением этой руки на горле. Илья поднимает глаза и на дне чужих зрачков видит боль с щемящей нежностью. Потом чувствует как эта самая ладонь не давит и не сжимает, а большим пальцем поглаживает шею вдоль линии челюсти. По телу разливается тепло, мягкое, спокойное. Илья глубоко вдыхает и, сдаваясь, ластится к этой ладони щекой, прикрывая глаза. Петя же проводит под глазом с синяками, от недосыпа, и подушечками пальцев ныряет под ушко. Это становится последней стеной обороны Ильи, перед тем как она пала.       —Пожалуйста,—тихонечко шепчет омега.       Петя глубоко вздыхает и губами прислоняется к горячему лбу, долго, пока у Малинина окончательно срывают тормоза. Колеблется, пару минут точно. Конечно, он чувствует запах омеги, конечно, тело реагирует, конечно, он все понимает, но он не может и не хочет на него накидываться. Только вот Илья перед ним мучается все эти дни, и плюс этот проигрыш… Гуменник не хочет думать о том, как эти соревнования надломили такого человека как Малинин.       В комнате у Пети тепленько, одеяло и подушки мягонькие. Альфа бережно, будто он фарфоровый, снимает с него мокрое худи, оставляя в какой-то нелепой футболке и укладывает на простыни. Петя не наваливается и не прижимает, он полностью опирается на свои собственные руки и наблюдает, осматривает.       —Ты пожалеешь об этом, потом.       —У меня уже куча поводов жалеть, —Илья цепляется за чужие предплечья,—еще один мне роли не сыграет.       Гуменник на это только поджимает губы и на пару минут прижимается так, что голова лежит на груди омеги, слушает, как чужое сердце отдает в уши. Илье становится жарко от контакта, колени сами сводятся, ощущая волну влаги, и приходится закусить губу, чтоб не казаться уж совсем распутным. Потом Петя целует выпирающую косточку ключицы посередине и омега выгибается, чтоб быть еще ближе. Запах альфы кружит голову, но от него не хочется прятаться, наоборот—закутаться как в пуховое одеяло.       Илья не замечает как начинает тереться о чужое бедро и всхлипывать. Он уже и так много натерпелся за эти дни. Петя поднимает голову и на секунду сводит брови, пытается мерно дышать и заваливается немного набок. Возмутиться омега не успевает, потому что чувствует слева на груди тут самую большую ладонь, и сам в непонятном рефлексе кладет свою поверх. Прохладное на горячем. Ему так это нравится, что сердце сейчас выпрыгнет.       Илья дышит чаще, он поворачивает голову и снова утыкается в чужую шею, влажно дыша. Петя же осторожно, плавно оглаживает живот и бок через футболку и останавливается на резинке штанов на пояснице, шепча над ухом омеги:       —Можно?       —Можно,—судорожный вздох,—если осторожно.       Илья чувствует шероховатость Петиных пальцев на своей коже, и под глазами вспыхивают звезды. Они мягко скользят по ягодице, когда заходят ниже, его и вовсе пробивает дрожь, а тело жмется ближе. Илья всхлипывает, чужие руки медленные и осторожные,ощущаются, еще лучше, чем в тех его фантазиях. Достают внутри глубже, чем сам омега мог. От этого дрожат колени, а с губ срываются полустоны. Петины движения уверенные, но трепетные и глубокие. И когда они немного ускоряются, омега просто расплывается. А вторая Петина рука не дает утонуть, она нежно перебирает влажные пряди.       —А ты?—он еле выдавил из себя эти три буквы, намекая на то, что чувствует своим бедром.       —Тише,—чужое дыхание тоже тяжелое, что аж приятно слышать,—сейчас я не имею на это право.       Малинин хотел возразить, но тело пробила волна удовольствия. Он сжался, вдох превратился в нечто надрывное и протяжное, а затем Илья расслабился и сдался окончательно потеряв себя.       Илья чувствовал, как Петя все еще гладил его волосы, слышал как отчаянно барабанит дождь, а изнутри выползало что-то тяжелое. Это все как-то не правильно. Его не должно быть здесь. Осознание. Оно разлилось по телу на смену усталости и неги, заставило пальцы сжаться и пропустить дыхание. Омега резко подорвался, вырвавшись из чужих рук, и сел, взявшись за волосы. Боже, что же он наделал. Илья не мог посмотреть на Петю, поэтому просто встал и выбежал в коридор, затравленно дыша. А альфа даже не успел ничего сказать. Неужели перегнул?

***

      Нет-нет-нет. Как он мог? Что скажет мама? А отец? Они не простят. Он сейчас просто подписал себе приговор. Они больше не смогут смотреть на него. Это такой позор, Илья. Ты опять все испортил. Ты даже не смог спасти остатки своей чести.

«I’m asking for help»

      В этих мыслях он не понял как уже стоял перед другой дверью, а стук в нее отозвался во всех мышцах. Ему открыли.       —Пап?..