Venomous eyes.

Воспоминания отчётливо мелькали перед глазами, когда Юнги снова увидел его. Каждый поцелуй в агонии будто оживал на его теле. Каждое острое слово, сказанное в порыве эмоций, снова больно кололо сердце. Он помнит каждый блядский поступок и каждую сладкую ложь, которая будто закрывала кровоточащие раны. Он помнит Чонгука каждой измученной клеткой кожи. Он забыл всё, что происходило в его беззаботные шестнадцать лет,если в моментах не было Чонгука. Теперь он смотрит на причину своих сорока одного сеанса с психотерапевтом. На нём красуются татуировки, которые когда-то Юнги советовал набить. Воздушные чёрные кудри отросли чуть ниже ушей. Широкие чёрные джинсы с какими-то ассиметричными белыми узорами у ботинок. И такая же идеально чёрная футболка под кожаной курткой, без единого лишнего узора. С каких пор Чонгук перестал одеваться как задрыпанный гопник с подворотни? Почему только спустя четыре года он стал похож на типаж Юнги? Вряд ли это, конечно, построено под Юнги. Наверное, новую девушку нашёл, что отмыла и привела в порядок этого бездаря. Всё равно. Юнги мгновенно отводит взгляд, осознав, что смотрит на бывшего уже дольше минуты. Лезит в телефон в надежде хоть как-то отвлечься от мыслей о модной паскуде. Но, к сожалению, большой палец уже просто автоматически листает видео одно за другим, а в голове мысли, как стая гиен, раздирают мозги, парня в поисках ответов на бессмысленные вопросы к Чонгуку. — Твою мать, блять. — Парень кидает телефон на стол с характерным грохотом и упирается лбом в ладони. Триггер всей его жизни стоит буквально в одном помещении с ним, притащив за собой воздух старого города, откуда он так рвался сбежать. И сбежал. А теперь, когда его жизнь налажена в самом что ни на есть лучшем городе мира – Нью-Йорке, – он снова должен жадно бороться за воздух свободы. Паническая атака не заставляет себя долго ждать, в отличие от друга, который просто не пришёл в ресторан вовремя. И теперь ему не нужна эта встреча. Ему нужен Чонгук. Ему нужны объяснения и скандал. Ему нужно ударить этого ублюдка со всей силы, чтобы наконец забыть и отпустить. Всё, о чём он говорил с психотерапевтом последние четыре года, больше не имеет веса. — Юнги? Это ты? Ты в норме? — Блондин поднимает свои стеклянные глаза и, богом клянётся, если бы они были не в людном месте, он бы прямо сейчас втащил Чонгуку вместо лишних слов. Но пока он осознаёт происходящее, тот уже кладёт руки на плечи Юнги. Так его ещё никогда не трясло от прикосновений. Он резко дёргается, стряхивая с себя чужие руки, будто пыль. Что, отчасти, правда. Ведь Чонгук ничего больше, чем пыль, для Юнги не представляет. Но он оседает на диван напротив – будто старый знакомый, который так мечтал о встрече. Сверкает своей блядской улыбкой во все зубы, будто он правда рад. Будто шрамы на теле Юнги остались вовсе не от него, а от чего-то другого, о чём он якобы не знает. — Привет, Чонгук. — Парень смотрит на бывшего исподлобья своими покрасневшими от подступающей истерики глазами. Он держит защиту изо всех сил. И он обязательно справится. Сейчас придёт Джин – и всё будет хорошо. Он уведёт его подальше, и всё забудется, как страшный сон. Ну пожалуйста. — Юнни-а, у тебя такие красные глаза. Что-то случилось? — Он меняет маски так же ловко и выгодно, как всегда. Наигранно обеспокоенно склоняет голову набок, складывает брови домиком. Столько лет прошло, а методы всё те же. Какая же мерзость. — Я мужчина, а не девушка. Поэтому меня зовут Юнги. Запомни это. — Он поправляет волосы, нервно проводя по ним рукой. Переводит дыхание, зажмуривается, будто пытаясь убежать от триггеров, которые Чонгук так умело задевает. Но он не даст сломать себя снова. — Что ты забыл в Нью-Йорке? — Руки скрещиваются на груди, блондин вжимается – почти срастается с диваном в отчаянных попытках сдержать слёзы. Рваное дыхание от практик наподобие «посчитать от одного до десяти» только ускоряется. Глаза бегают – то к бывшему, то по залу роскошного заведения. Всё это так выдаёт в нём былую уязвимость. — Ну прости, не хотел задеть. Я так, по делам. А ты тут уже обжился, да? Волосы так красиво покрасил. Одеваешься стильно. Ты прямо расцвёл с нашей последней встречи. — Жадный взгляд внутреннего волка Чонгука внимательно изучает каждый скромно вышитый бренд на тёмной одежде Юнги. Будто залезает не только под оверсайз, сканируя тщательно спрятанное худое тело, но и в самую душу. Он облизывает губы так, как делал это всегда, когда был в секунде от того, чтобы наброситься. Почему, блять, Юнги до сих пор узнаёт все эти ржавые привычки? — Если бы ты не избегал тех самых последних встреч, заметил бы раньше. — Истерика уже совсем на подходе. Юнги не подопытный кролик, чтобы проверять свои нервы и стойкость перед главным искушением всех его чувств и желаний. Он просто хватает кофту и подрывается с места. — Хорошо тебе провести время. Мне пора. Выбежав из ресторана, Юнги ещё не подозревает, что сам факт того, что он вообще отреагировал на Чонгука, станет для него главной проблемой в жизни. Но самое горькое — Чонгук об этом уже знает. Десятки камер, подключённых к мониторам в его квартире, об этом знают. Жучок, который Юнги не смог смахнуть с капюшона так же, как и руки Чонгука, – тоже знает. Всё, где есть Юнги и что транслируется Чонгуку, об этом знает. К счастью, не знает только жертва. Но вскоре всё обязательно изменится. Изменится так же, как изменилась жизнь Чонгука, когда он бросил всё ради переезда за Юнги. Скоро блондин будет усыпан поцелуями так же, как его фотографии – на голых стенах квартиры Чонгука. И что уж скрывать – даже капля спермы и пота на распечатанном снимке с последней фотографии, которую ни о чём не подозревающий Юнги выложил в сторис всего день назад, — и та, по мнению Чонгука, однажды станет реальностью. От этой мысли у него кружится голова. Он шёл к осуществлению своего грязного плана мучительных четыре года. Каждый день думал лишь об одном – как приручить Юнги раз и навсегда. Каждый раз, когда его глаза закрывались, он видел слёзы своего мальчика, жалко капающие на его бёдра в мольбах вернуть отношения. Как же прекрасна первая любовь. Как же прекрасно, что он властен над этой болезнью. Как же всё-таки здорово, что он и есть эта болезнь для Юнги. И как же трагично, что он этим обязательно воспользуется на максимум. — Боже, блять, этот уёбок и вправду оказался именно в La Cantina, и именно в Нью-Йорке в тот же момент, что и ты? Уму непостижимо. — Джин вливает в себя очередную рюмку текилы и нервно встряхивает головой. Он крепко обнимает зажатого, измученного истерикой Юнги. Джин боится даже вслух признаться, что никогда не видел его в таком состоянии. За три года дружбы Юн показал себя самым стойким и сильным мужчиной, которому нипочём стресс и кризисы. Джин был уверен, что такую крепость невозможно сломить настолько быстро – каким-то минутным диалогом. И сейчас он бессилен. Всё, что он может, – подливать Юнги текилы и удерживать в объятиях, чтобы тот окончательно не распался. — Блять… Я всегда только одной мысли и боялся – что этот конченый меня преследует. Джин, что мне теперь делать? Мы в одном городе. Что, если он за мной придёт? — Парень рыдает навзрыд, размазывая сопли по несчастной толстовке друга. Голова трещит от боли и усталости после нервного срыва. Пальцы судорожно вцепляются в чужие плечи в попытке найти хоть какую-то опору. Он так боится и так измучен собственными мыслями, что следующую неделю точно будет похож на труп. Хотя его вряд ли кто-то увидит – под нависшей угрозой сталкинга он просто запрётся дома, взяв отпуск на работе. — Юнги, успокойся, прошу тебя. Он был молодым и глупым. Сейчас он точно поумнел. Он больше не маленький мальчик, который поджидал тебя у дома. Он больше не имеет такого влияния на тебя. Ты в безопасности, слышишь меня? Вы это переросли, всё будет хорошо. — Юнги слабо качает головой и шмыгает носом, сам себе напоминая того самого пятнадцатилетнего мальчика – глупого и ранимого, который впервые увидел своего сталкера и почему-то влюбился. Мальчика, который сам прыгнул в объятия психа и шёл за ним и в огонь, и в воду. Но теперь он другой. Бояться нечего. Не так ли? — Да, Джин… Мне кажется, ты прав… Спасибо тебе… Он медленно отстраняется, вытирает слёзы салфеткой. Затем опрокидывает в себя шот текилы и устало рушится на диван. Он любит своего друга. Но сил после истерики, залитой спиртным, больше нет. Поэтому в долю секунды он проваливается в сон, так и не узнав, что всё-таки был прав.

***

Утро начинается вполне себе обыденно. Джин остался пожить у Юнги на неделю, чтобы тот не сошёл с ума в одиночестве. И каждое утро его радует завтрак — точь-в-точь как в пинтерест, а кофе ничуть не хуже, чем в старбакс. Повезло же иметь такого талантливого и заботливого друга. Юнги, обойдя стол с едой, крепко обнимает Джина, раскачиваясь из стороны в сторону в знак благодарности за всё, что тот для него делает. Уют и любовь всегда пропитывают квартиру, когда Джин остаётся в ней. И, если быть честным, нравились бы Юнги не модники на спортивных машинах и не те, кто рвёт задницу ради лишнего часика в качалке, он бы уже давно сделал предложение своему лучшему другу. — Ну всё, Юн, садись есть. Иначе я начну воспринимать это как очередные попытки меня соблазнить. — Смеётся Джин, а в ответ получает шуточный поцелуй у самых уголках губ. — Ну что ты, мои намерения чисты, и я их не скрываю. Отшучивается блондин и всё-таки садится за стол. За эти несколько дней, что его обхаживал Джин, он успел восстановить сеансы со своим специалистом и сам немного встать на ноги после неожиданного и сильного стресса. Он смог принять тот факт, что люди иногда просто пересекаются – и в этом нет никакой угрозы. И особенно Юнги вбил себе в голову одну мысль: он не настолько интересный персонаж, чтобы кто-то спустя четыре года притащился за ним на другой континент. Так что теперь он со спокойной душой допивает кофе, наблюдая, как друг моет посуду, слегка пританцовывая. Прелесть. Нога автоматически подгибается под другую, когда Юнги лезет в телефон проверить последние сообщения. Новости,рабочие чаты,клиенты… Незнакомый номер. Юнги украдкой смотрит на Джина – будто уже знает, какое сообщение его ждёт. И даже знает свой ответ.

«Привет, Юнги. Прости, что отвлекаю, просто не могу по-другому. После нашей встречи не могу забыть тебя. Ты правда стал ещё красивее. Пожалуйста, давай встретимся. Мне важно знать, как ты. Ты мне не чужой человек. Просто ужин.

Ответь, пожалуйста.

Чонгук».

— От неизвестного номера, 09:41.

Юнги перечитывает сообщение раз за разом. Нога снова трясётся от нервного тика – всё так, сука, странно. Он грызёт палец, не в силах оторваться от чата и аватарки отправителя. Вроде как Чонгук и правда повзрослел. Сам умоляет о встрече — и это не может не льстить. Раньше, если он хотел увидеться, то просто забирался по решёткам к Юну в квартиру или находил его где бы тот ни был. А сейчас – так уважительно… Да и похорошел тоже. Такой взрослый и красивый, а не просто двадцатилетний оболтус, помешанный на компьютерных играх и розовых украшениях на чужой шее. И судя по описанию и фотографиям, смог пробиться работать в чем-то крупном и международном. Только кем – пока непонятно. Но, наверное, стоит узнать. Единственное, что не выходит из блондинистой головы, – эскизы на шее мужчины. Те самые, которые он когда-то рисовал для Чона в попытках задобрить. Тогда он отказывался, а сейчас вдруг набил? Странное совпадение… Или рисунки просто похожи? Юнги хочет узнать правду и об этом. Пусть он будет отходить от этой встречи месяц. Пусть он пожалеет и всё что угодно. Он сам хочет этой встречи. «Привет. Можем встретиться. Сегодня могу после семи вечера, подходит?» — От Min Yoongi, 10:02. Ответ прилетает почти моментально – Юнги даже не успевает понервничать.

«Тогда в 19:30 в том же ресторане, где мы встретились. Очень жду встречи».

— От неизвестного номера, 10:02.

Юнги просто ставит лайк, потому что на большее сейчас не способен. Его накрывает и волной тревоги, и мерзкой ностальгией, расползающейся непривычным теплом по телу. И это не радует – это пугает. Пугает, что мозг так легко вспомнил что-то доброе, что когда-то было между ними. Лучше бы он вовсе забыл эти моменты. Он невольно фыркает вслух, чем тут же привлекает внимание Джина. Тот читает Юнги лучше любого психолога – тяжело вздыхает, пожимает плечами и треплет друга по голове. — Дурак ты, Юнги. Давай тебя покрасим. А то идти к бывшему с чепухой на голове – это уж совсем позор. Сборы начались медленно. Юнги стоял перед зеркалом дольше обычного, будто пытался вытащить из отражения не себя – а версию получше. Фен шумел, горячий воздух скользил по прядям, и каждая уложенная линия становилась штрихом к новому образу. Золотые руки Джина сделали волосы парня благородно-золотыми, будто смыли с корней тёмный след прожитых лет. Тёмная рубашка легла на плечи идеально. Пиджак – как влитой. Часы щёлкнули на запястье, словно поставили печать: готов. Это не просто встреча. Это показательное выступление. Джин подбирал аксессуары так, будто расставлял акценты на престижной манекенщице. Ничего лишнего. Пусть Чонгук увидит не того, кого когда-то пытался приручить, а того, кто теперь сам решает – кого подпустить ближе, а кого проучить. Юнги проводит пальцами по воротнику, задерживается взглядом на отражении. Сегодня его аура будет сиять ярче обычного. Холоднее. И если Чонгук и подавится сегодня, то не слюной. А осознанием. И вот – момент ослепить противника и нанести решающий удар настал. Нишевый парфюм заполнил пространство вокруг Юнги. Редкие блёстки на щеке – след заботливого поцелуя друга — выдавали в нём слабость к нежностям. Но это можно пережить. Тяжелее сейчас даётся только груз времени. Уже 19:45, а Чонгука всё ещё нет. Неужели Юнги зря подготавливал реплики и имитировал диалоги с Джином перед выходом? Неужели Чонгук снова обвёл блондина вокруг пальца? Поднял на чувствах и льстивых словах к пьедесталу – и так же быстро сровнял с грязью? Голова предательски наливается тяжестью, давит на глаза, а слёзы копятся, чтобы в самый неподходящий момент упасть на выглаженный пиджак и испортить всё, над чем он так старался. Руки, ноги, глаза – законченные предатели, снова поймавшие нервный тик. Какой же конченый день. И поступок. Уж лучше бы Юнги прислушался к своей адекватной стороне и молча проглотил обиду на бывшего, чем сейчас сидеть и притворяться, что он выше старой любви. — Привет-привет, маленький. Прости, что опоздал – пробки в этом вашем муравейнике бешеные. — Чонгук озаряет забившегося в угол мальчика широкой улыбкой. В нём нет и капли сожаления. Ни за опоздание, ни за старые поступки. Видимо, он и правда считает себя новой личностью. Хотя прежняя гниль в характере, очевидно, никуда не делась. —А я ведь вышел за час заранее, чтобы успеть к тебе. – так и остаётся невысказанным, тонет в новых слезах, скапливающихся в уголках глаз. — Привет, Чонгук. — Сквозь ком в горле и сухость он всё же здоровается. —Давай без фамильярности. Много времени прошло. Юнги старается расслабиться, складывает руки на столе в замок. Наблюдает, как мужчина коротко кивает на замечание блондина. Заказывает полусладкое розовое вино и тарелку закусок из разных сыров и фруктов. Последняя тварь — слов других нет. Так старается преуспеть и показать, что помнит предпочтения Юнги. Но эта внимательность нужна была тогда, когда Чонгук мог лишь бросать слова на ветер о том, в какие элитные рестораны он его поведёт. А в итоге максимум – бутылка дедовской выдержанной брашки в угрюмом подъезде. Юнги только сейчас понимает, каким был глупым, соглашаясь на уровень ниже минимума. — Ну что, как жизнь вообще? Что нового? Рассказывай, я весь во внимании. — Всё хорошо. Работаю сейчас заместителем директора в компании по производству детских игрушек. Жених, квартира – всё как у людей. «Какой, блять, жених?» – думают бывшие одновременно. Юнги просто хотел приукрасить, но немного разогнался с таким громким заявлением. И то, как теперь он винит себя в том, что пришёл бороться с лгуном, а сам примкнул к тому же греху, отдаётся болью в висках. Но сдаваться рано. Если уже вступил в эту игру – надо рвать до победного. Вот только Чонгук прекрасно знает, что никакого жениха и в помине нет. Более того — он знает всех парней что есть и были у Юнги лучше, чем он сам. И самое сладкое – Чонгук теперь знает, что Юнги на его крючке. Он видел обеспокоенные карие глаза, бегающие по ресторану в поисках Чонгука. Как он нервно сглатывает и пересчитывает свои утончённые пальцы – как учил психолог. Как неумело врёт, пытаясь произвести впечатление. Маленькая, нежная шестнадцатилетняя прелесть всё ещё сидит внутри его любимого мальчика. То, что нужно. То, ради чего Чонгук и убил четыре года своей жизни. Он готов доминировать над слабостями своей куклы. И, конечно, готов выигрывать. — Жених? Ну, поздравляю тебя. Надеюсь, он делает тебя счастливым. Ты заслужил этого. — Ухмыляется Чонгук, не отводя взгляда. Гляделки – его любимая игра. Он откидывается на спинку бордового дивана, слегка запрокинув голову. И даже со стороны это выглядит так, будто охотник просто балуется со своей жертвой во время схватки. Даёт фору – и всё равно одним взглядом даёт понять, кто всегда на шаг впереди. — Когда свадьба? — брови вскидываются вверх в показном интересе. А у Юнги брови взлетают уже от неожиданности и ступора. Откуда он знает, когда свадьба? Он и на свиданиях давно не был, а тут такое. — Через полгода. Летом. — На выдохе отвечает и всё же проигрывает в гляделки. Переводит взгляд на официанта, внимательно разливающего вино по бокалам. Когда тот оставляет их вновь наедине, Юнги поднимает бокал и натягивает выученную улыбку. Пора бы выпить и успокоиться. — За встречу. — За встречу. — В унисон отвечает Чон, и они синхронно отпивают из бокалов. И вдруг повисает неожиданная тишина. Почти абсолютная, если не считать редких перешёптываний за соседними столиками. Начинает играть живая медленная музыка. По мягкому ходу инструментов и глубокому пению афроамериканки становится понятно – это джаз. Бывшие даже забывают друг о друге, поочерёдно захватывая с тарелки сыр и виноград,просто наслаждаясь музыкой. Голос певицы настолько проникает в самую глубину, будто вытягивает из их душ всю грязь и обиды, которые они уже пять лет хранят друг против друга. Слова, которые они произносят нынешним в ссорах, тянутся сквозь года — и рушатся не на тех. И взгляд, полный разочарования и яда, на самом деле всего лишь прячет под этим ядом боль. — Я всё ещё тебя люблю. Стальным, почти ледяным голосом произносит Чонгук, когда музыка достигает своего пика. Ему просто нужно было это сказать. Не фотографиям и не монитору, на котором отображался его любимый блондин, светящийся от счастья и не знающий горя. Горя по имени Чонгук. Но ему не стыдно. От слова совсем. Он просто нуждается в том, чтобы снова сломать Юнги под себя. Чтобы тот никуда не ушёл. Чтобы принадлежал. Чтобы дышал для Чонгука. Он пойдёт на всё, чтобы ядовитые глаза снова смотрели на него как на Бога. Он больше не пропадёт из жизни своей маленькой змеи ни на секунду. Будет тенью. Будет ночным кошмаром, преследующим изо дня в день. Будет рядом – уже не за камерами слежки, а физически. И пусть Юнги будет избегать. На каждом повороте пути Чонгук будет ждать в конце, чтобы заключить в объятия, похожие на оковы. — Что? Не расслышав сквозь шум,пересарашивает Юнги. Он так легко поддаётся градусу. Так быстро отпускает мысли, если их глушит хорошая мелодия. Он облизывает губы перед тем, как снова сомкнуть их на бокале. А когда ставит его обратно, Чонгук по-джентльменски подливает ещё. — Ладно, Гук, рассказывай. Как сам? — Наверное, хочешь спросить, поумнел ли я? — кокетничает старший, подпирая голову рукой и наклоняясь над столом. Он вовсе не пьян. Он уже насыщается своей победой. И ему просто нравится видеть пьяную улыбку на лице блондина. — Знаешь, Юнги… поумнел и повзрослел. Не поверишь, но тоже заместитель директора. Представляешь? Только в компании по производству окон. Расширяемся аж до Америки. А так – кроме работы ничего и нет. Ни девушки, ни парня… и даже собственной квартиры. Чонгук настолько хорошо продумал сценарий, что ему не составит труда рассказать эту вымышленную жизнь хоть при смерти. Юнги точно не нужно знать, что квартира у него есть – неподалёку от самого Таймс-сквер. И что заработал он на неё тем, что любит больше всего. Шпионажем. Взломом аккаунтов чьих-то бывших. — Ясно… Юнги делает ещё глоток, набираясь смелости. Если у Чона нет ничего интересного, почему бы не задать действительно важный вопрос? — Прости за откровенность, но… я заметил, что твои татуировки… они очень похожи на те, что я рисовал. — Да. Это твои эскизы. Уж больно понравились, когда случайно нашёл их в тумбочке. А твой портак за ухом всё ещё на месте? Чонгук медленно помешивает вино, наблюдая за образующейся воронкой. Воронка — следствие чётких и спланированных действий. Диалог развивается так же. — Портак? Чон, я свёл его при первой же возможности после нашего расставания. Это было не больше, чем клеймо. Портаком они сейчас обзывают татуировку, набитую на чей-то квартире под влиянием градуса. Татуировку в часть Чонгука. Всего лишь маленькие буковки "Jk. ♤". Пика,криво нарисованная самим Гуком. По факту,действительно просто знак принадлежности. — Значит, наши отношения для тебя клеймо? Чон поднимает взгляд – строгий и холодный. По сердцу Юнги будто идут трещины. Это похоже на выученный рефлекторный страх. Но он не должен бояться. Он может ответить. — Да, Чонгук. Это просто клеймо. А для тебя мои рисунки — руны. И в этом наше главное отличие. Юнги опустошает последний бокал вина и, не выжидая лирических пауз, хватает сумку и уходит. Нет смысла продолжать диалог – всё уже сказано. А то, что не сказали, видимо, должно уйти с ними в могилу. — Юнги! Стой! Чонгук вскакивает, торопливо бросает на стол стодолларовую купюру и бежит за бывшим. И если честно, единственная его мысль – как было бы сейчас хорошо хотя бы лёгкой пощёчиной приструнить Мина. Но, к сожалению, это пока остаётся лишь во влажных мечтах. Сейчас он должен показать свои лучшие стороны. Под проливным дождём, прикрывая ладонью сигарету, уже удаляется из вида блондинистая макушка. Чонгук легко догоняет его и замедляет шаг под темп парня. Так хочется хотя бы как-то прикоснуться к этой истеричке. А лучше – взять за шею и поцеловать так, как он хотел делать это все четыре года разлуки. Ведь те дешёвые женщины, что оказывались под Чонгуком, никак не сравнятся с заядлым мелким мазохистом. «Потерпи ещё немного», — успокаивает себя мужчина и тяжело выдыхает. Откидывает мокрые волосы назад и подходит вплотную к желаемому объекту. — Юнги, пойми, мне просто обидно, что ты называешь наши отношения клеймом. Было же и хорошее. И я стал лучше. Блондин резко останавливается, едва не сбивая людей, идущих позади. Он был готов ко всему, но не к такой откровенной наглости. И пусть к чёрту идут антидепрессанты – он поддаётся импульсу. Хватает старшего за шею и тянет к себе, впиваясь в глубокий, почти яростный поцелуй. Грубо, отчаянно, без воздуха. Дождь смешивается со слюной, дыхание сбивается. Со стороны нежная рука сейчас сжимает гортань так, будто действительно собирается убить. Чонгук инстинктивно вжимает Юнги в себя, обвивая талию, как искусный змей. Посреди Нью-Йорка, прижатый к столбу под проливным дождём, Юнги плачет в поцелуй и цепляется за волосы Чонгука, будто пытается понять – сон это или реальность. Воздуха не хватает уже обоим, но кажется, что если они сейчас отстранятся, то в этот раз всё закончится навсегда. Они упиваются этим поцелуем, глухо стонут, кусаются. И Юнги уже мысленно проклинает себя за происходящее, но нуждается в этом больше, чем в мести. Хотя и месть – не за горами. Младший отстраняется первым. Тяжело дышит и смотрит в дьявольские глаза напротив. Колени подкашиваются, сердце колотится под двести ударов в минуту. И это – не любовь. Это смесь страха и привязанности. Поэтому он ставит точку. Почти потухшая сигарета тлеющим краем обжигает шею Чонгука где-то под кадыком. Тот шипит от боли, но был готов. Отстраняется, прижимает ладонь к ране. — Вот что ты сделал со мной. Вдохновил, обжёг и бросил. Так что не смей называть себя и всё, что было, хоть чем-то хорошим. Надеюсь, мы больше никогда не встретимся. Напоследок Юнги оставляет на его щеке жгучую пощёчину – как комплимент. И бежит к дороге, удачно ловя первое попавшееся такси. Для Юнги эта история заканчивается очередным приступом истерики в жёлтом салоне и облизыванием собственных губ в поисках чужого вкуса. Как бы он ни отрицал – Чонгук навсегда останется в нём. В его истории, поступках и мыслях. Останется той самой страшной первой любовью, перед которой он навсегда слаб и молод. А для Чонгука это первая победа на пути к цели. И какой-то ожог его не испугает, если Юнги уже так легко поддался искушению. Оказывается, синдром первой любви куда сильнее, чем он думал. А он сам – куда более одержим и безумен, чем страдающий Юнги. Скоро всё встанет на свои места.