Цифровая петля

Already Over - Red; Первый луч солнца, болезненно-желтый и холодный, прорезал мутное, заляпанное рыжими потеками стекло трейлера. Он высветил мириады пылинок, застывших в неподвижном воздухе, словно крошечные осколки разбитого времени. В вагончике стояла такая плотная, ватная тишина, что Помни слышала, как за стеной, в сотнях метров внизу, ветер лениво перекатывает камни по дну Карьера. Она проснулась медленно, выплывая из тяжелого, лихорадочного сна. Первое, что она почувствовала — это не холод пустыни, а невыносимый, почти обжигающий жар. Рука Джекса — тяжелая, с огрубевшей кожей и костяшками, пахнущими застарелым бензином и вчерашним ментолом — всё еще по-хозяйски лежала на её талии. Он прижимал её к себе со спины так крепко, словно боялся, что если ослабит хватку хоть на миллиметр, она растворится в утреннем тумане. Помни боялась пошевелиться. Она чувствовала затылком его мерное, глубокое дыхание, ощущала, как его грудная клетка расширяется, прижимаясь к её лопаткам. Это было пугающе интимно. В этой серой предутренней мгле, без рева моторов и издевательств Кейна, они казались не гонщиками, а единственными выжившими после конца света. Она осторожно опустила взгляд. Помни похолодела от осознания: ночью, когда температура в Карьере упала до нуля, Джекс отдал ей всё. Свое тяжелое одеяло, свою куртку, которую он набросил сверху вторым слоем. Сам он спал в одной тонкой, замазученной майке. Его открытые плечи были бледными, почти синюшными от холода, а кожа покрылась крупной дрожью, которую он подавлял даже во сне. В горле встал колючий ком. Эта его тихая, злая жертвенность ранила её глубже, чем любые оскорбления. Помни медленно, боясь сорвать этот хрупкий момент, накрыла его ладонь своей. Его пальцы были ледяными, но ладонь под ними — раскаленной. В этот момент Джекс вздрогнул. Его дыхание на секунду прервалось, а затем стало рваным. Он открыл глаза. Он не отпрянул в ужасе, как она ожидала. Несколько бесконечных секунд он просто лежал, глядя в серую стену перед собой. Помни чувствовала, как его сердце под её спиной пустилось вскачь, нарушая ровный ритм. Он осознавал всё: её руку на своей руке, тяжесть одеял, которыми он её укрыл, и ту нелепую, запретную нежность, которая заполнила этот ржавый вагончик. Его пальцы под её ладонью едва заметно дернулись, но он не убрал руку. В этой утренней полудреме между ними возникло что-то пугающе честное — молчаливое признание того, что эта ночь, проведенная в объятиях, была их единственным способом не сойти с ума. Джекс медленно, с тяжелым вздохом, отстранился. Движения его были скованными, почти болезненными. Он сел на край кровати, спиной к ней, и долго сидел, уронив голову на руки. Его позвонки отчетливо проступали под кожей, а плечи мелко подрагивали — то ли от холода, то ли от ярости на самого себя. — Кофе нет, — хрипло произнес он, не оборачиваясь. Его голос звучал так, будто он наглотался битого стекла. — Кейн считает, что кофеин расшатывает нервы пилотов. Пей воду из канистры, Пом Пом. Она теплая и воняет пластиком, но это всё, что у нас есть. Он поднялся и начал методично, с какой-то пугающей сосредоточенностью натягивать свою куртку. Каждый щелчок замка, каждый хруст застегиваемой липучки на защите звучал как выстрел, возводящий стену заново. С каждым слоем одежды, который он надевал, его спина становилась всё более прямой и жесткой. К тому моменту, когда он взял со стола свои зеркальные очки, перед Помни снова стоял «Кролик». Он обернулся к ней, и его взгляд уже был спрятан за непроницаемым блеском линз. — Чего разлеглась, куколка? — бросил он, и в его голос вернулась та самая ядовитая, дребезжащая медь, от которой ей хотелось его ударить. — Думаешь, если я не дал тебе превратиться в ледышку ночью, то сегодня на трассе буду возить тебя на руках? Кровать — полнейший хлам, у меня из-за твоих брыканий весь бок затек. Вставай, песок сам себя не проглотит. Пять минут на сборы — или я прицеплю твой байк к своему и протащу тебя по камням волоком. Он схватил шлем и вылетел из трейлера, с такой силой хлопнув дверью, что ржавчина посыпалась с потолка дождем. Помни осталась сидеть на кровати, кутаясь в его одеяло, которое всё еще хранило жар его тела. Она видела сквозь окно, как он почти бегом направляется к байкам — его походка была резкой, нервной. Он бежал. Бежал от этой тишины, от тепла их тел и от того факта, что за эти десять часов сна он проиграл этой маленькой девчонке больше, чем за все годы гонок на выживание. Рыжее марево Карьера встретило их гулом и невыносимым, сухим жаром, который мгновенно высушил остатки утренней влаги на коже, превращая её в стянутую соляную корку. Кейн, наделенный пугающей властью над этим индустриальным адом — уже восседал на своей парящей платформе, лениво потягивая ледяной напиток из высокого бокала. Его безупречный белый костюм слепил глаза, отражая беспощадное солнце, а улыбка казалась нарисованной на лице слишком яркой, неестественной краской. — Проснулись, мои заспанные чемпионы! — его голос, усиленный мощными динамиками, громом раскатился по всей воронке, перекрывая надрывный рокот прогревающихся моторов. — Я видел ваши ночные графики... Какая самоотверженность! Какая... теплообменная стратегия в условиях дефицита ресурсов! Надеюсь, вы не слишком сильно помяли матрас в четвертом трейлере, ведь сегодня вам понадобится вся ваша бодрость! Мы спускаемся на средние ярусы «Слепой зоны»! Пыль там такая густая, что вы забудете, как выглядят ваши собственные руки, а каждый вдох будет стоить вам фунта плоти! Джекс, уже сидевший в седле своего фиолетового монстра, даже не обернулся на его слова, хотя Помни видела, как побелели его костяшки на руле. Он лишь резче, с какой-то яростной ожесточенностью крутанул ручку газа, заставляя байк выплюнуть струю сизого, вонючего дыма прямо в сторону судейской вышки. Его маска «Кролика» сидела на нем плотнее, чем защитный шлем. — Чего застыла, Куколка? — протрещал его голос в её рации, сухой, колючий и лишенный всякого намека на ту ночную близость, которая еще час назад казалась реальностью. — Защелкивай карабин. Живо. Сегодня я не буду тебя ловить, если ты решишь поглазеть на пейзажи или снова увидишь призрачные огни. Едем в связке «ноль-пять». Шаг влево, шаг вправо — и шипы на цепи напомнят тебе, кто здесь ведет, а кто — просто балласт. Помни молча защелкнула стальной замок на своей раме. Лязг металла отозвался в её животе странным, тянущим чувством пустоты. Она выехала следом за ним на стартовую плиту, чувствуя, как песок уже начинает забиваться под манжеты её комбинезона. I Hate Everything About You - Three Days Grace. Как только они пересекли границу второго яруса и нырнули за выступ скалы, свет окончательно померк. Рыжая взвесь здесь была настолько плотной, что фара Помни превратилась в бесполезный тусклый фонарик, едва пробивающий метр пустоты перед передним колесом. Мир сузился до размеров этой дистанции. Но в этой абсолютной, ватной изоляции произошло то, чего она не ожидала. После ночи, проведенной в его руках, после того, как она часами слушала ритм его сердца через спину, Помни вдруг поняла, что слышит его байк не ушами, а самой кожей. Она чувствовала каждое натяжение цепи еще до того, как оно физически происходило. Джекс закладывал крутой вираж вправо, уходя от невидимого камня — и Помни уже наклоняла свой байк, синхронно, секунда в секунду. Он прибавлял газ, чтобы проскочить осыпь — и она чувствовала этот рывок по едва заметной вибрации, передающейся через зазубренную сталь прямо в её позвоночник. Это был страшный, интимный резонанс. Они двигались в этой оранжевой мгле как единый, двухголовый зверь, связанные не только железом, но и общим теплом, которое они делили в темноте трейлера. — Неплохо, — неожиданно тихо, почти шепотом произнес Джекс в рации, и в его голосе на мгновение прорезалось неприкрытое удивление. — Ты наконец-то перестала бороться с железом и начала... чувствовать. Не расслабляйся. Но Кейн не был бы хозяином этого шоу, если бы позволил им насладиться этим моментом единения. — Скучно! — прокричал он где-то в вышине, и звук его голоса отразился от стен карьера, как раскат грома. — Добавим немного хаоса в этот идеальный балет! Проверим вашу реакцию на «внезапные обстоятельства» Сверху посыпались «камнепады» — тяжелые мешки с песком и строительный мусор, которые Кейн сбрасывал с парящих платформ, имитируя обвалы. Один из таких снарядов рухнул прямо перед передним колесом Помни, подняв такую стену пыли, что она полностью ослепла. Байк Помни подскочил на камнях, его начало уводить в сторону обрыва. Она почувствовала, как цепь натянулась до звона, а шипы начали вгрызаться в бок её машины, выдирая искры и куски пластика. Паника мгновенно сжала горло. — Держись! — рявкнул Джекс. Вместо того чтобы просто тянуть её вперед, он совершил самоубийственный маневр: резко притормозил и ударил своим задним колесом по её переднему, буквально «запихивая» её байк обратно на безопасную траекторию силой удара. Металл лязгнул о металл с такой силой, что у Помни едва не вылетели зубы, но это спасло её от падения. — СМОТРИ НА МЕНЯ, А НЕ НА ПЕСОК! — орал он, хотя она видела лишь его размытый силуэт. — Я твой горизонт, Помни! Другого здесь нет и не будет! Цепляйся за меня! Они выровнялись и продолжили спуск, тяжело и надрывно дыша в унисон. Помни чувствовала, как адреналин сжигает остатки утренней обиды. В этой пыли, на грани смерти, его грубость казалась единственной честной вещью. Она понимала: он «усложняет» ей жизнь, он орет и толкает её, но он — единственная нить, удерживающая её в этом мире. Когда через час они наконец выехали на техническую площадку у цистерн, Помни была выжата до предела. Пыль осела на них толстым слоем, превратив их в два глиняных изваяния. — Десять минут на чистку фильтров, — бросил Джекс, спрыгивая с седла. Его руки заметно дрожали, когда он отстегивал карабин цепи. — И не смей ко мне подходить. У меня нет настроения выслушивать твою благодарность за то, что ты снова чуть не сдохла. Он ушел за цистерны, чтобы умыться, и именно там, в тени огромных ржавых баков, его уже ждала Рагата Джекс жадно, почти с животным остервенением, припал к ржавому крану у основания гигантской, потемневшей от времени топливной цистерны. Ледяная техническая вода с металлическим привкусом смывала рыжую, въевшуюся в поры корку с его лица, стекала за шиворот холодными ручьями, заставляя его вздрагивать всем телом. Он не останавливался, пока не почувствовал, что легкие снова могут расширяться без хрипа, а глаза — видеть что-то, кроме оранжевой мути. Адреналин от заезда всё еще колотил в его висках тяжелым, неритмичным молотом, отдаваясь гулом в затекших плечах. Он выпрямился, откинул мокрые, облепившие лоб волосы назад и внезапно замер, почувствовав чужое присутствие спиной. В паре метров от него, прислонившись к стальной, вибрирующей от ветра опоре, стояла Рагата. В своем рабочем комбинезоне, испачканном смазкой, с кучей карманов, из которых торчали диагностические сканеры, она выглядела здесь пугающе реальной. Она приехала в Карьер на спецтранспорте Кейна всего час назад — «Петля» требовала идеальной калибровки цепей перед завтрашним спуском на дно, и Кейн-человек доверял эту тонкую хирургическую работу только её рукам. — Ты опоздал с чисткой фильтров на три минуты, Джекс, — тихо произнесла она. Её голос, мягкий и глубокий, прозвучал как смертный приговор в этой пыльной тишине. — Или ты просто не хотел, чтобы я видела, как у тебя до сих пор ходят руки после того поворота на втором ярусе? Джекс медленно повернулся. Его лицо, наполовину отмытое до мертвенной бледности, наполовину покрытое грязью, походило на маску безумного клоуна, выброшенного на свалку. — Рагата. Наша главная «мамочка» техсектора, — он выцедил её имя сквозь зубы, сплевывая ржавую воду. — Кейн прислал тебя поменять нам подгузники или ты просто соскучилась по запаху жженой резины и чужого отчаяния? Что, в Мегаполисе закончились сломанные датчики? Рагата сделала шаг вперед, выходя из тени цистерны под беспощадное солнце. Её единственный глаз-пуговица смотрел на него с той самой невыносимой, всепроникающей жалостью, которая жгла Джекса изнутри сильнее, чем искры от болгарки. — Я видела ваш заезд на мониторах в мобильной лаборатории, Джекс. Я видела всё в режиме реального времени, — она проигнорировала его яд, подходя еще ближе. — Я видела, как ты ударил её байк своим, подставляя собственный борт под обвал, чтобы её не стащило в пропасть. Ты едва не вырвал себе крепление цепи вместе с костями. И я видела, как ты тряс её там, в пыли, едва не сорвав с неё шлем. Она остановилась в полуметре от него. От её одежды пахло чистым машинным маслом и антисептиком — запахами порядка, которые в этом хаосе казались святотатством. — Я знаю, что ты делаешь, Джекс. Ты всегда так поступаешь. Ты хочешь всё испортить. Ты хочешь усложнить ей жизнь, сделать её существование невыносимым, просто чтобы она не увидела главного. Чтобы она не заметила, как тебе на самом деле страшно её потерять. Ты превращаешь её жизнь в ад, потому что боишься: если она увидит в тебе человека, ты не сможешь продолжать эту игру. Ты ломаешь её, чтобы она не заметила, как ты смотришь на неё в те секунды, когда она не видит твоего лица. Джекс замер, словно его ударили током. Секунда тишины была такой плотной, что казалось, её можно резать ножом. Он медленно засунул дрожащую руку в потайной карман куртки, нащупывая обгоревшую зажигалку Зубл. Металл был обжигающе горячим от тепла его собственного тела, пульсирующего под кожей. — А что ты мне предлагаешь, Рагата? — его голос сорвался на хриплый, вибрирующий шепот, от которого у него самого зачесалось в горле. — Сказать ей правду? Снять маску и показать, что я каждую ночь вижу, как плавится металл «Шелби» из-за моей трусости? Что я живу в этом дерьме только ради того, чтобы выплатить долг, который невозможно закрыть? Он горько, надрывно усмехнулся, и в этом оскале не было ни грамма его обычного веселья — только голая, кровоточащая рана. — Если я не буду её ломать, если я не сделаю её кожу тверже этой чертовой брони, Кейн сожрет её и не подавится. Я лучше буду для неё монстром, который заставляет её выживать через боль, чем нежным другом, который завтра будет собирать её по частям с камней на дне. В этом мире, Рагата, любовь — это слабость, за которую Королёр пускает пулю в затылок. Джекс резко сократил дистанцию, нависая над Рагатой. От него пахло бензином, старым потом и бесконечным, выматывающим отчаянием. — Ты приехала калибровать нашу цепь? Так иди и делай свою гребаную работу. Подтяни болты, проверь натяжение и убирайся обратно в свой стерильный вагон. А в мою голову не лезь. Там уже давно нет ничего, кроме ржавчины, пепла и песка. Поняла? Рагата не отвела взгляда и не отступила. Она медленно подняла руку и на мгновение, всего на секунду, коснулась его предплечья — прямо над тем местом, где под рукавом куртки белели шрамы от старых ожогов. Джекс дернулся, как от разряда тока, и резко сбросил её руку, словно она была раскаленным углем. — Она всё равно увидит, Джекс, — тихо, почти печально сказала Рагата ему в спину, когда он уже начал уходить прочь. — Ты не сможешь вечно прятаться за этой маской. Рано или поздно она поймет, что ты грел её всю ночь в трейлере не ради «экономии тепла». И когда этот момент настанет, тебе придется выбирать: продолжать ломать её до конца или наконец-то позволить себе её спасти. По-настоящему. Джекс не обернулся. Он почти бегом направился к байкам, стараясь не смотреть в сторону судейской вышки. Его сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Разговор с Рагатой вывернул его наизнанку, и теперь он собирался быть в десять раз злее на трассе, чтобы заткнуть этот голос совести внутри себя. Вечер в Карьере не просто наступил — он обрушился, придавив трейлер тяжелым, чернильно-черным небом, на котором из-за плотной взвеси пыли не было видно ни единой звезды. Температура упала так резко, что металлическая обшивка вагончика начала издавать пугающие, живые звуки — металл сжимался, стонал и щелкал, словно раненый зверь, попавший в ледяной капкан. Джекс вернулся от цистерн в состоянии «тихого бешенства». Он вошел, не глядя на Помни, и швырнул промасленную ветошь в угол. Звук удара ткани о пластик показался в этой звенящей тишине оглушительным, как выстрел. Помни сидела на краю своей койки, всё еще в пыльном, жестком от пота комбинезоне, и молча наблюдала, как он лихорадочно, до белых костяшек, вытряхивает песок из своих перчаток. Его лицо, отмытое до мертвенной бледности, в неверном, мигающем свете единственной лампы казалось высеченным из холодного камня. — Ты закончила с фильтром? — его голос прозвучал низко, почти шепотом, но он резанул по натянутым нервам Помни, как ржавая пила. — Да, — она сжала пальцы в замок, чувствуя, как под кожей пульсирует усталость. — Джекс, почему ты так реагируешь на Рагату? Она ведь единственный человек здесь, который не смотрит на нас как на куски мяса для шоу Кейна. Она приехала помочь, а ты… Джекс медленно, с пугающей, гипнотической неспешностью повернулся к ней. Он сорвал свои зеркальные очки, и Помни вздрогнула: его зрачки были расширены, почти полностью скрывая радужку, что делало его взгляд абсолютно черным, лишенным дна и жалости. — Рагата — часть этой системы, Помни, — выцедил он сквозь зубы. — Она калибрует цепь, которая держит твою шею. Она проверяет датчики, чтобы Кейн знал, в какую секунду твое сердце перестанет биться. И если ты еще раз решишь подслушивать чужие разговоры, стоя за цистернами… — Я не подслушивала! — Помни вскочила, чувствуя, как внутри закипает ответная ярость, смешанная с горькой обидой. — Я просто видела, как ты на неё смотрел. Она сказала правду, да? Ты специально делаешь мою жизнь адом. Специально орешь на меня на трассе, чтобы я не видела, как тебе на самом деле страшно. Чего ты боишься, Джекс? Того, что я пойму, что под этой курткой ты всё еще живой? Что тебе больно так же, как мне? Everybody lies - Jason Walker; Джекс преодолел разделявшее их пространство в один неуловимый, хищный прыжок. Он не коснулся её, но навис так близко, что Помни почувствовала запах его кожи — сложную смесь горького табака, металла, холодного пота и того самого ментола, который стал её личным кошмаром. Его дыхание было тяжелым, прерывистым, оно обжигало её лицо, контрастируя с ледяным воздухом трейлера. — Ты ничего не понимаешь в страхе, — прошипел он ей в самые губы, и его голос вибрировал от сдерживаемого крика. — Страх — это когда ты закрываешь глаза и видишь, как кусок хромированного бампера входит в салон машины твоей подруги. Страх — это когда ты понимаешь, что твоя правда убьет всех, кто тебе еще дорог. Я усложняю всё? Да! Потому что в этом дерьме выживают только те, кто привык к боли. Если я дам тебе хоть на миг поверить, что мы в безопасности, если я дам тебе расслабиться — Кейн нас раздавит и выкинет на свалку истории. Поняла, Помни?! Он резко отвернулся, со всей силы ударив кулаком по тонкой пластиковой перегородке. Звук удара отозвался гулом во всем трейлере, заставив посуду на столе мелко задребезжать. Джекс замер, упершись лбом в ледяную поверхность, и Помни видела, как судорожно, почти конвульсивно дрожат его лопатки под тонкой, промокшей майкой. В трейлере стало невыносимо, до рези в легких холодно. Обогреватель под столом издал последний предсмертный хрип, плюнул искрами и окончательно затих, оставив их один на один с ледяной пульсацией пустыни Карьера. Помни чувствовала, как озноб снова начинает бить её тело — крупная, неконтролируемая дрожь после раскаленного дня и ледяного душа. Она села обратно на койку, кутаясь в тонкое одеяло, которое казалось бумажным и ни черта не грело. Она смотрела на его напряженную, изломанную спину и понимала: Рагата попала в самую точку. Его ярость — это его единственная броня. Его единственная возможность не сойти с ума от любви и вины, которые он за три года сплавил в один неразрывный, душащий комок. В вагончике воцарилась тишина, нарушаемая только свистом ветра, пробивающегося сквозь щели уплотнителя двери. Джекс медленно повернулся. Его маска «Кролика» была разбита вдребезги. В его взгляде, который он больше не прятал, была такая нечеловеческая, выжженная усталость, что Помни на мгновение забыла о своей обиде. В этом взгляде была просьба о спасении. — Иди сюда, — выдохнул он. Это не был приказ. Это была мольба, замаскированная под хриплый шепот человека, стоящего на краю бездны. — Просто... иди сюда. Пока я не превратился в кусок льда окончательно. И ты вместе со мной. Помни молча поднялась. Она не стала спорить, не стала вспоминать его утреннюю грубость. Она подошла к его койке, чувствуя, как пол обжигает ступни холодом даже сквозь плотную ткань носков. Она легла у самой стенки, и Джекс тут же рухнул рядом, накрывая их обоими одеялами и своей тяжелой, пахнущей бензином курткой. Он не стал ждать. Он сразу, почти судорожно, притянул её к себе, вжимая её спину в свою грудь, переплетая свои ледяные ноги с её ногами, пытаясь создать единый контур тепла. Его руки сомкнулись на её животе в такой замок, что ей стало трудно дышать. Он уткнулся лицом в её волосы, и Помни почувствовала, как он весь содрогнулся от первого прилива её тепла. Его сердце билось прямо у неё в лопатках — рвано, тяжело, как раненый зверь, который наконец нашел убежище после долгой охоты. — Ненавижу... — пробормотал он в темноту, и его голос был едва слышен за воем ветра снаружи. — Ненавижу, что мне это нужно. Ненавижу, что ты здесь, в этой яме, со мной. И что я не могу тебя отпустить. — Знаю, — прошептала она, накрывая его ледяную ладонь своей и сплетая их пальцы. — Я тоже это ненавижу, Джекс. Но мы здесь. Мы живы. Джекс не ответил. Он просто сжал её еще сильнее, укрывая собой от всего мира, от Кейна и от той рыжей пыли, которая завтра снова попытается их уничтожить. В этой тесноте, в запахе старой кожи и масла, они наконец-то нашли единственную «тихую зону» во всей «Слепой зоне». И хотя завтра при свете дня он снова наденет свои зеркальные очки и будет орать на неё, называя бездарностью, сегодня ночью он был её единственным домом. Они заснули в этой тяжелой, вибрирующей тишине, а за окном Карьер медленно заметал их трейлер рыжим песком, стирая следы их существования с лица этой проклятой, выжженной земли.