Во все тяжкие

      Я решил, что это пора заканчивать — так или иначе. Тобиас — всего лишь очередная сломленная душа. В нём было совсем немного греха: не тот масштаб, не тот размах.       Ничего хорошего доктора всё равно не ждало — приближающийся апокалипсис просто перемолол бы его самым жестоким образом. Его в любом случае ждала Яма. Мы счастливы, а когда счастье пройдет - он возненавидит меня, за то, что удержать счастье не вышло. Я хотел запомнить его таким — тянущимся ко мне, жадным до меня. Пока он ещё не отдал никому другому даже крохи своей души. Если даже до апокалипсиса он тянулся к... коллегам, что будет потом? Любовь за банку тушёнки?       Я не помог матери отпустить этот мир, а сломало её ещё до моего рождения, но мог помочь любимому. Ему нечего было делать в новом мире.       И я закончил это быстро.

***

POV

      Голова доктора Хендрикса лежала на мостовой. Отдельно от тела. Его рот был открыт в немом крике — застывшая агония.       Я смотрел на неё и чувствовал пустоту. Не хотел расставаться. Я не мог.       Я опустился на колени, поднял её — тяжёлую, ещё тёплую — и прижал к груди. Кровь пачкала мои руки, мою одежду, но я не замечал её, как и беготню людей вокруг. Я смотрел в его остекленевшие глаза, которые ещё вчера смотрели на меня с той особенной смесью холода и тепла, доступной только ему.       — Глупость, — прошептал я. — Ты назвал бы это глупостью. Но так я смогу полноценно погоревать о тебе, уверен, это будет занятно. Испытать пронзительную боль.

***

POV

      Я принёс её к себе и поставил на полку, рядом с книгами по психологии. Оставил его тело рядом со сбившей Тобиаса машиной и забрал только голову. Теперь смотрю на неё, рассказываю всё с полным откровением: о Бездне, ещё о матери, о том, как скучаю по его голосу. О том, как прошёл день. Она молчит, конечно. Но в этом молчании есть что-то родное — такое же, как его прижизненная холодность.       — Ты не уйдёшь теперь, — шепчу я. — Ты всегда будешь здесь. И никто не отнимет тебя у меня.       Благодаря моей силе она не разлагается. Я целую его лицо, в каждую морщинку — оно застывшее, бледное, целую его открытый рот, который так и не закончил крик. Я не борюсь с чувствами — я принимаю их. Все сразу.       — Ты сказал бы, что я должен отпустить, — шепчу я. — Что мёртвых не вернуть.       Я улыбаюсь. Это именно то, что он сказал бы. Он так и не узнал, что для многих душ я — их настоящий Господь.       Я часто беру её в руки. Она тяжёлая — память о том, что он был живым, со всеми его пороками. Я глажу большим пальцем его щёку, провожу по линии челюсти, останавливаюсь на губах. Они холодные, как и всё в моём мире. Но когда-то они целовали меня. Когда-то он разрешил себе эту слабость — прижиматься ко мне.       — Зачем ты ушёл? — спрашиваю я, зная, что сам привёл нас в эту точку. Сам выбираю для него покой.       Глаза давно остекленели, но мне всё равно кажется, что они смотрят на меня с укором. Он молчит. Конечно, молчит. Но я слышу его голос в своей голове — холодный, ровный, с той особенной интонацией, которую он приберегал для провинившихся интернов. «Ты не Бог, Малек. Ты всегда был тем, кто несёт гибель. Даже тем, кого любишь».       — Замолчи, — говорю я вслух. — Ты мёртв. Я сам буду решать, что воображать.       Я ставлю её обратно на полку. Поправляю прядь волос, которая упала на лоб. Странно, но волосы всё ещё пахнут им — больницей, антисептиком, тем особенным запахом, который бывает только у врачей.       Иногда я целую её в лоб. Нежно, как целуют спящих. Иногда я просто сижу рядом и смотрю, как тени ползут по его лицу, меняя выражение. В темноте кажется, что он вот-вот откроет глаза и скажет что-нибудь язвительное. Иногда достаю свой член и засовываю его в открытый рот.       Это ощущается как-то пресно. Челюсть болтается, слюны нет, губы не обхватывают достоинство, создавая приятную тесноту. По чувствительной головке проходятся зубы, но я раздвигаю его рот пошире и всаживаю до яиц насухо, словно пытаясь доказать, что мы всё также можем быть вместе.       — Ну же, я готов кончить для тебя, ты же этого так хотел! - цежу я сквозь зубы.       Понимание, что даже если я залью его спермой, и она закапает из остатков трахеи в шее вниз, я не увижу его реакции на это, остужает мой пыл; всё равно не почувствую, как он закатывает глаза и говорит: «Малек, ты невыносим».       Я застегиваю штаны и разочарованно разглядываю застывшие мышцы, запекшуюся кровь. Мёртвая плоть несовершенна. Она не достойна меня.       — Ты был прав, — говорю я наконец. — Я должен был отпустить тебя там, на мостовой. Но не смог.       Молчание.       — Ты единственный, кто смотрел на меня и не отворачивался. Ты единственный, кто не боялся. Ты единственный, кого я выбрал, кого я... — я замолкаю, потому что слова застревают в горле. — Кого я полюбил.       Слова висят в воздухе, тяжёлые, невозможные. Такие как я не любят? Смешно. Порождения Бездны чувствуют всё. Просто другим не дано этого понять. Я сосредоточился на своих эмоциях. Мне казалось, что все свои чувства я давно признал.       — Ты останешься со мной, — говорю я. — Я любил тебя, когда ты дышал и я люблю тебя сейчас, когда ты молчишь.       Иногда мне кажется, что его губы чуть заметно кривятся в усмешке. Как будто он хочет сказать: «Ну и дурак же ты, Малек».       И я улыбаюсь в ответ.       Потому что даже мёртвый, он остаётся моим. Потому что в этом мире есть голова доктора Хендрикса. Я буду решать, что такое жизнь и любовь. Ты — моя боль. Моя любовь. Моё всё. Я позволил этому чувству прорости в себе.       Я беру его голову в руки и прошу:       — Сыграй маму. Ещё раз. Пожалуйста.       Она молчит. Конечно, молчит. Но в моей голове звучит его голос — тот самый, тёплый, принимающий:       «Иди сюда, мой мальчик. Я здесь. Я не уйду».       И я верю. Даже молчащий в своей смерти он даёт мне то, чего не дала ни одна живая душа за столько лет - любовь. Всю сразу.       — Ты стал мне лучшей матерью, Тобиас, той, которая не стала бы душить меня подушкой. Она - свет, но ты светил мне.

***

      Малек поймал себя на том, что целый день сидел в темноте своей комнаты, уставившись в одну точку. Голова доктора Хендрикса стояла на столе перед ним, и в тусклом свете единственной свечи её лицо казалось почти живым. Почти.       Он смотрел на неё уже который час, и мысли в его голове кружились, как стервятники над падалью. Хранить голову убитого возлюбленного как трофей. Это же клише. Это же так мелко — сидеть в полумраке и разговаривать с мёртвой головой.       Для него не существует законов, написанных людьми, однако эта мысль впивалась в него снова и снова, острее любого скальпеля, которым Тобиас когда-то резал живую плоть: он мог вмешаться, передумать. Он мог выдернуть его из под той машины за секунду до удара. Мог спасти, но не стал.       Потому что живой Тобиас — это тот, кто может уйти. Тот, кто однажды посмотрит на него и скажет: «Я боюсь». Тот, кто состарится, умрёт из-за каких-то обстоятельств, исчезнет. А мёртвый Тобиас, привязанный к его силе, к его воле, — навсегда.       Малек протянул руку и осторожно коснулся холодной щеки. Кожа была гладкой, почти живой на ощупь, если не считать температуры.       — Я хотел бы, чтобы ты был здесь, — прошептал он. — По-настоящему. Чтобы ты сидел со мной в том кресле и пил свой любимый кофе.       Голова молчала. Конечно, молчала.       — Я хотел бы снова поцеловать тебя и почувствовать, как ты отвечаешь. Чтобы ты позволил себе быть слабым рядом со мной.

***

      Он так и не понял, когда молчание сделалось невыносимым.       Он терпел целых три дня. Он мог слышать его голос в своей голове, воображаемые ответы, но это были лишь эхо его собственных мыслей.       Малек закрыл глаза и шагнул в Бездну, в агонизирующие тела, в боль и непередаваемый ужас.       Бездна огромна. Но Малек знал, что ищет. Он шёл сквозь тьму, сквозь боль, сквозь ревущие в отчаянии голоса, которые молили о пощаде.       Он знал где искать: увидел его вдалеке — фигуру, сидящую прямо на полу, и покачивающуюся, закрыв голову руками. Тобиас Хендрикс. Живой. Целый. В той самой одежде, в которой он вышел из дома на работу в последний раз. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел в пустоту.       — Ты пришёл, — сказал Тобиас, не оборачиваясь. Голос его звучал пусто.       — Я искал тебя, — ответил Малек. — Жаль, что наше общение так прервалось...       — Долго.       — Всего пару дней. И если ты любишь меня, придётся полюбить и бездну, из которой я создан. Ты вошёл в неё, но старательно не впускал её в своё сердце.       Тобиас повернулся. Лицо его было таким же, как при жизни — холодным, красивым, с той особенной усмешкой в уголках губ. Только глаза стали другими. Более печальными.       — Сначала я слышал одни постоянные отчаянные крики. Они орали и орали о своей боли! Чистый хаос. А вокруг бесконечный хоровод разложения. Я тыкался в покрытые слизью стены, но они были телами, сваленными друг на друга. Пытался тут ходить, куда-то прийти, а они пытались схватить меня, утянуть в кучу тел... Здесь нет времени, — добавил он. — Я не знаю, сколько я сижу. Может, час. Может, целую вечность! После той аварии мне оставалось только ждать тебя. Я просто сел и ждал, ждал... Пока вместо криков, я не услышал как кто-то словно шепчет прямо в мозг, и стало так пусто. Мне показалось, я всё забыл...       — Ты знал, что я приду?       — Знал. Ты же не умеешь отпускать.       Малек шагнул ближе. Протянул руку.       — Пойдём со мной. Прогуляемся вместе.       Тобиас наконец перестал покачиваться, отнял от головы руки, поднял глаза, посмотрел на его руку.       — А если я не хочу быть вместе?       — Ты хочешь. Иначе ты не ждал бы.       Тобиас встал сам, не принимая руки. Подошёл вплотную.       — Знаешь, что самое страшное в смерти? — спросил он. — Ты наконец понимаешь, кто ты есть на самом деле. Без притворства. Без работы, коллег и пациентов. Просто — ты.       — И кто же ты?       — Тот, кто тоже не умеет отпускать.       Они стояли друг напротив друга.       — Забери меня, — сказал Тобиас.       Малек взял его лицо в ладони — так же, как когда доктор Хендрикс был жив. Только теперь его руки были не просто холодными — они были самой ледяной тьмой.       — Ты будешь моим, — сказал он. — Навсегда.       — Я всегда был твоим. Ты просто не знал, где искать.

***

      Голова доктора стояла на полке, как и прежде. Но теперь в её мёртвых глазах загорелась слабая искра.       Тишина. Секунда. Две.       — Ну, — раздался его растерянный голос в голове Малека. Не воображаемый, а настоящий. Голова двигала губами, а он слышал каждое слово. — У меня... кажется шея затекла. Почему я не чувствую тела?       Он замолчал. Слишком надолго. Малек смотрел, как на лице Тобиаса появляется осознание.       — Я, конечно, понимаю, что ты коллекционируешь антиквариат, — голос Тобиаса дрогнул, но он попытался вернуть в него привычную твёрдость, — но мог бы и целиком сохранить. Без членовредительства.       Пауза. Потом тише, совсем растерянно:       — Малек... это всё, на что я могу рассчитывать? Голова на полке? Я думал... ну, не знаю. Что ты меня воскресишь. По-настоящему. А не...       Он замолкает. В этом молчании слышно всё: разочарование, страх, попытку справиться с реальностью, которая оказалась хуже, чем он предполагал.       Малек улыбнулся. Той самой улыбкой, что разрезает лицо, когда он чувствует свою власть. Знать, что своим положением он был обязан Малеку, что его положение целиком зависит от воли Малека, что та авария была не случайной - ему было совершенно необязательно. Как и то, что именно полностью воскрешать его никогда и не собирались.       — Ты же ждал «целую вечность». Подождёшь ещё немного.       — Я всегда знал, что ты садист, — хмыкнул Тобиас. — Но чтобы настолько...       — Ты теперь мой, — ласково сказал Малек. — навсегда.       — Я понял. Я помню, как мы были в Бездне. Ты уже говорил.       — Повторю ещё раз.       — Но, Малек... — в интонации всё ярче проступили эмоции, которые Тобиас пытался скрыть. — Мне страшно. Я не хотел так. Я хотел быть с тобой, но не... не этим.       Аваддон взял голову в руки, поднёс к лицу, аккуратно поцеловал в холодные губы.       — Я знаю. Я забрал тебя, потому что не могу без тебя. Потому что ты — единственное, что я захотел оставить себе. Самое ценное, что у меня есть. Добро пожаловать домой, Тобиас Хендрикс.       И голова грустно улыбнулась в ответ.