Архипелаг

      Горизонт исчез за облаками. Спустившиеся тучи, словно комки ваты, закрыли его, и теперь казалось, будто море и небо — это одно целое. Одинаково серые, одинаково неподвижные. Никто и ничто не может нарушить этой величественности. — Милая, иди сюда!       Я не оборачиваюсь, делая вид, что не слышу из-за шума волн. Кутаюсь в плащ, пытаясь сдержать дрожь. Про неподвижное — это я, конечно, преувеличила. Море никогда не бывает неподвижным. Всегда есть волны, пусть даже и маленькие. А в этом богом забытом месте они всегда огромные. — Ну же! Где ты?!       Я натягиваю капюшон на голову, чувствуя, как брызги в очередной раз окатывают меня с ног до головы. Волосы уже промокли насквозь, теперь противно липнут к шее. Совсем тонкие стали. Тут ведь нет витаминов, одна рыба да всякие морские гады. Нечем питать их.       Море раскинулось передо мной — огромное, необъятное. Я смотрю на его холодную серую гладь, на которой иногда формируются барашки волн. Они красивые с берега. С корабля, на палубе которого я стою, они довольно жуткие. Море как будто предупреждает: совсем скоро я разойдусь, и тогда…       Я вздрагиваю, предпочитая не вспоминать о том шторме, в который мы попали с месяц назад. После этого море уже никогда больше не виделось мне приятным и милым, успокаивающим, как я раньше считала. Теперь я боялась моря, как огня.       И всё-таки не могла себе представить жизни без выходов в океан.       Море всегда манило меня. Иногда мне даже казалось, что мне нет места на суше, моё место в море, среди рыб и водорослей, на холодной-холодной глубине. Меня всегда тянуло туда, в эту необъятность, хотя меня это пугало до смерти. Я не знала, почему море меня так манило, знала только, что на земле мне нет места. С самого детства нет. Нянечка даже смеялась, что я неприкаянная душа, что мне постоянно нужно куда-то идти. Она думала, с возрастом это пройдёт. Но ничего не ушло. Океан всё так же манит меня.       И ужасно пугает. Как сейчас, когда волны становятся всё выше и выше.       Вероятно, именно поэтому я наконец оборачиваюсь и тороплюсь в каюту. Уже подходя, я вижу моего мужа. Он держит дверь, сердито хмурясь. — Быстрее, давай внутрь!       Я забегаю внутрь, и тяжёлая железная дверь за мной хлопает так, что трясётся вся каюта. Прислонившись к стене, я стаскиваю капюшон с головы. — Ты же видишь, шторм идёт, — принимается отчитывать меня муж. — Зачем там стоять? — Прости, я задумалась, — говорю я.       Зная, как ему это нравится, тянусь к нему и крепко обнимаю за шею, потом целую в губы. Мой муж смягчается, отвечает на поцелуй и обнимает меня в ответ одной рукой, а второй уже тянется за полотенцем. — Тебе надо вытереть голову, — говорит он. — До суши дойдём за час. — Отлично, — выдыхаю я. — Как думаешь, шторм сильный будет?       Муж смотрит в окно, залитое полившим дождём. Какое-то время молчит, явно прикидывая, что мне сказать. Я гадаю, скажет ли он мне правду или соврёт, чтобы успокоить. Не знаю, что бы я сейчас предпочла. Возможно, ложь. Сердце колотится так сильно, словно пытается выпрыгнуть в море из моей грудной клетки. На горизонте тучи — уже не мягкие комки ваты, большие железные блоки. И они стремительно приближаются.       В этом весь трюк. Тучи, шторм — они словно не движутся, пока на них смотришь. Они неподвижно висят на горизонте — молчаливая угроза. И чудится, что это пустая угроза. Но стоит отвести взгляд, и они разом приближаются. Когда смотришь в следующий раз — они совсем близко, буквально нависают над головой. Ты уже в центре урагана. И с этим ничего нельзя сделать.       Я вздрагиваю, чувствуя, как одна особенно холодная капля спускается по шее. Пытаюсь отогнать от себя мрачные мысли. Мы успеем добраться до суши. Шторм не застанет нас в море. — Всё будет хорошо, — мягко говорит мой муж, глядя на меня и слегка обнимая. — Ты не ответил на вопрос, — говорю я в ответ.       Муж вздыхает, потом притягивает меня к себе и начинает вытирать мне голову полотенцем. Я жмурюсь от удовольствия, но напряжения это не снимает. — Думаю, да, сильный, — честно говорит мой муж. Что мне в нём нравится — это то, что он никогда мне не врёт. Я вру сама себе, когда говорю, что предпочла бы услышать ложь. Терпеть не могу вранья. Но муж честный и прямой, как доска. Этим он в своё время привлёк моё внимание. — Но ты не переживай. Мы точно успеем добраться.       Я киваю и забираю у него полотенце, начиная вытирать голову сама. Муж отходит к рулю и встаёт за штурвал, ведя лодку к берегу. За окном шумит океан и стучат капли дождя. Погода тут слишком переменчивая, рассеянно думаю я, продолжая вытирать голову. Полотенце уже насквозь промокло и бесполезно, однако я не останавливаюсь. Мои глаза прикованы к залитому водой окну.       К бушующему океану за ним.       Я видела шторма и раньше, с суши, из дома, из безопасности. Но тот шторм, который мы пережили последний раз, тот, который застал нас в море… Он был ужасен. И теперь я боюсь любой непогоды, когда мы в море.       В этот раз волны слабее, и дождь не такой сильный, и ветер дует не так яростно. И всё-таки каждый раз, когда наш кораблик поднимает очередная волна и когда особенный сильный порыв ветра сотрясает крышу нашей кабины, я вздрагиваю от ужаса. Мои руки продолжают тереть мою голову так яростно, словно хотят наэлектризовать её. — Милая!       Я вздрагиваю, полотенце падает у меня из рук прямо на пол каюты. Мой муж подбирает его и кидает на стул, прикрученный к доскам, чтобы его не кидало во время шторма. — Иди сюда, — мягко зовёт он.       Я слушаюсь и подхожу к нему на ватных ногах, по-прежнему глядя в сторону окна. В этот момент волны в очередной раз кидают наш кораблик, и меня несёт в сторону. Вскрикнув, я отчаянно цепляюсь за панель, пытаясь не упасть. — Ты в порядке?       Муж торопится ко мне, ловит меня и притягивает к себе. Как ему удается сохранять равновесие даже в такой качке? Должно быть, это потому что он вырос на лодке, как он сам говорит. На самом деле, нет, конечно, но мой муж всю жизнь прожил на этом архипелаге, на острове. Он привычен к качке, к волнам, к штормам.       Я прижимаюсь к его широкой груди, немного подрагивая от пережитого. Нас продолжает качать, но немного меньше. Муж обнимает меня одной рукой, второй продолжая рулить. — Скоро приедем! — громко, чтобы перекричать шум океана, говорит он.       Я не отвечаю. Мой взгляд прикован к окну. За ним — волны океана и горизонт, залитые дождём. Ничего больше. Совсем ничего. Мое сердце поднимается всё выше и выше и замирает где-то в горле, продолжая биться.       Мы идём в сторону нашего острова. В другом окне мелькает что-то, и я быстро поворачиваю голову, глядя туда. Остров Дьявола — груда чёрных скал — возвышается над волнами мрачным хранителем одного из остров архипелага. Мы обходим его подальше: там всегда жуткие течения, а совсем рядом мель, и лучше нашему кораблику туда не попадать.       Мой муж продолжает путь, держа курс на наш остров. Я провожаю глазами остров Дьявола, пока он не скрывается за окном. Мне вдруг вспоминается, что муж всегда говорил об океане, и я поднимаю голову, глядя на него. — Мы успеем до заката?! — кричу я. — Успеем, не переживай! — отвечает мой муж.       Я киваю, улыбаюсь ему — вымученно, устало — а сама сжимаю кулак, чтобы не всхлипнуть от ужаса. Мне очень, очень не хочется оказаться в море после заката.       Говорят, что раньше такого не было. Но теперь каждую ночь на архипелаг опускается густой туман, скрывающий всё из виду. Никакая непогода, никакой ураган не может разогнать его. Пока я сама не увидела это, я не верила. Как так, ветер не может разогнать туман? Однако когда я прожила свою первую ночь на острове, то убедилась в этом воочию. Ветер не способен развеять этот туман. Ничто не способно.       Рыбаки перестали выходить в море по ночам. Говорят, те, кто выходят, больше не возвращаются. По острову передвигаться можно свободно, я сама в этом не раз убеждалась, гуляя с мужем по берегу и смотря на подсвеченный городскими огнями океан, однако стоит уплыть туда, куда огни не достают, и начинается туман. Туман поглощает любого, кто войдёт в него.       Пусть я не слишком искусно управляюсь с лодками и рыбацкими судёнышками, мой муж всё равно не раз предупреждал меня о том, чтобы я ни в коем случае не смела выходить в море ночью. Не то чтобы у меня было желание. По ночам, после изнурительных плаваний, мне хочется лишь посидеть на диване вместе с мужем и насладиться минутами покоя.       Когда мы причаливаем к берегу, шторм уже вовсю бушует. Сердце у меня наконец перестаёт стучать так сильно. Мы на суше, мы смогли. Всё хорошо.       Мы выскакиваем на пристань, начинаем вытаскивать сети с рыбой и перекладывать её в ящики. Мы всегда ловим немного, поскольку у нас лишь крохотное суденышко и такой же крохотный экипаж — я и муж. Зато мы стабильно выходим в море каждый день, несмотря на непогоду, и ловим рыбу. Доход от её продажи маленький, но постоянный, и нам этого хватает.       Перетащив рыбу к нашему дому, стоящему на краю посёлка, мы прячемся внутри. Муж стаскивает с себя плащ, я следую его примеру. Вижу его улыбку и думаю, что, в целом, пережить этот шторм того стоило.       Мы переодеваемся, моемся. Я уже бросила всякие попытки смыть с себя рыбий запах. Он теперь всегда преследует меня, и я к нему даже привыкла. Муж идёт в душ после меня, я же отправляюсь на кухню приготовить суп на ужин.       Пока я режу рыбу, уже довольно умело вытаскивая внутренности, не перестаю думать о шторме за окном. В нашем доме тепло и хорошо, и про непогоду за окном почти можно забыть. И всё-таки мои мысли заняты природой и океаном. Я вспоминаю огромные волны, которые поднимали наше судёнышко, точно какую-то игрушку, бросали его туда-сюда, будто играли в свои жестокие игры, и меня начинает трясти. Я замечаю это лишь тогда, когда чувствую, что звук стучащего о доску ножа начинает меня раздражать.       Что-то обхватывает меня сзади, и я чуть не вскрикиваю. Лишь усилием воли заставляю себя не реагировать, потому что мгновением позже понимаю, что это пришёл муж. Повернув голову, я смотрю на него, стремясь успокоить своё бешено стучащее сердце. — Не пугайся, это я, — с усмешкой говорит мне муж. — Что ты, такая чувствительная! — Ты слишком тихо подошёл, — отвечаю я едва слышно. Мне стоит больших усилий сдержать дрожь в голосе. Может быть, я и правда слишком пугливая и чувствительная, но испуг у меня настоящий. — Завтра пойдём продавать! — восторженно говорит муж, целуя меня в голову. Я благодарна ему за перевод темы. — В этот раз получилось чуть больше! Куплю тебе что-нибудь. Тебе ведь приглянулось то ожерелье у торговки? — Я просто посмотрела на него. Оно было красивое, — говорю я равнодушно, целуя его в щёку. — Красивое, но ничего особенного. — Только ты можешь так сказать, — усмехается муж. — «Красивое, но ничего особенного». Что это вообще значит?       Я вздыхаю. На этом острове, где есть только рыбацкие лодки и запах водорослей, люди довольно далеки от эстетики и красоты. Может, мне даже нравится это. Может. — Ничего, забудь. Я буду рада, если ты купишь мне то ожерелье, — говорю я.       Лучше так, чем обидеть мужа. Я знаю, что ему нужно баловать меня. Так он показывает свою любовь — покупает всё, что я захочу. Я никогда не интересовалась побрякушками, но если ему так хочется, то пусть покупает. Я рада любому его вниманию.       Муж сияет так, словно это я делаю ему подарок, и крепко обнимает меня. Я льну к нему в ответ, но мой взгляд устремлён в окно. Шторм за стеклом продолжается — кажется, с ещё большей силой. А над жестокими волнами медленно, но верно сгущается жуткий туман.

***

      Городская площадь наполнена людьми. В такие моменты мне кажется, будто наш город стал в два раза больше. Я стою возле нашей лавочки, которую мы с мужем держим, чтобы продавать рыбу, и смотрю на море.       Сегодня оно удивительно спокойное. Волны красивые, лазурные, совсем лёгкие. Ничто не указывает на то, что ещё пару часов назад тут бушевал ураган. Песок искрится в свете солнца, и так и хочется окунуться. Может, я и окунусь потом, на обеде. Мне нравится тут плавать.       Местные меня не понимают. Они боятся моря, хотя зависят от него. Боятся, что туман однажды придёт днём, что шторм будет такой сильный, что сметёт весь этот остров с лица земли. Они суеверно молятся богу, чтобы прожить ещё хотя бы день, неделю, месяц, несколько лет.       Я тоже боюсь моря. Когда оно ревёт, мне жутко. Живот скучивает от страха, когда я вижу эти огромные волны — размером с корабль, с дом, с само Солнце. Эта громада воды сметёт меня и даже не заметит. Природа — то немногое, что не подчинено человеку.       Но в то же время море манит меня. Всю жизнь манило. Когда я была маленькой, всегда мечтала жить на берегу океана, чтобы каждый день просыпаться под шум лёгких волн. И сейчас моя мечта сбылась. Пусть мне страшно, пусть порой невыносимо ужасно, я ни за что не променяю мою мечту на другую жизнь. — Может, пройдёшься? — предлагает внезапно муж.       Я вздрагиваю, поворачиваясь к нему. Он подсчитывает монетки после покупателя, однако отвлекается от своего занятия и улыбается мне. — Иди, прогуляйся. Присмотрись к украшениям, — он подмигивает мне.       Я знаю, что он отсылает меня, потому что я опять застыла. Когда я только приехала сюда, мне снедала страшная тоска по дому, по материку. Я могла остановиться и смотреть-смотреть-смотреть на море, вспоминая свою прошлую жизнь. Часто муж находил меня так, звал, но дозваться не мог. В мыслях я была слишком далеко, чтобы услышать его.       Кажется, современные врачи называют это «депрессией», но на этом острове «депрессии» не существует. Существует тоска, или грусть, или печаль, но не депрессия. Муж теперь ужасно боится, что меня снова накроет это состояние, и старается сделать всё, чтобы я не чувствовала никакой печали. Я благодарна ему за это, правда. Возможно, только поэтому я заставляю себя вставать каждый день с постели. — Тебе не нужна помощь? — спрашиваю я.       Муж мотает головой и слегка подталкивает меня к выходу. Я пожимаю плечами, накидываю платок, чтобы не обгореть на солнце, и выхожу на площадь.       Гулять по ней, в общем, не доставляет мне никакого удовольствия. То тут, то там я натыкаюсь на всякий мусор — рыбная чешуя, остатки фруктов, бумага и просто что-то непонятное, напоминающее слизь из моря. На площади ужасно пахнет рыбой, водорослями, водой и солью. Запах уже привычен мне, однако я не могу не замечать его.       Вдобавок ко всему тут всегда царит ужасная давка. Люди ходят туда-сюда, кто-то выкрикивает цены и лучшие предложения, кто-то пытается сторговаться, кто-то ругается, а кто-то уже начинает драться. Отвратительно. Я не люблю собрания людей, никогда не любила.       Толпа оттесняет меня от центра, и я оказываюсь в самом уголке, достаточно далеко от нашей лавочки. Оглядываясь в надежде найти путь обратно в массе людей, я вдруг слышу голос: — Потерялась, детка?       Повернувшись, я обнаруживаю, что оказалась возле неприметной крохотной лавочки. Она могла показаться пустой, но приглядевшись, я замечаю внутри чёрный сгорбленный силуэт. Из сумрака лавочки ко мне выплывает старуха. — Нет, — качаю я головой, натягивая на лицо вежливую улыбку. — Просто толпа оттеснила меня. Я знаю, куда идти. — Посмотри товар, — говорит старуха, проводя сухой морщинистой рукой над прилавком.       Я бегло оглядываю его. На старых досках лежат кулоны, ожерелья и прочая дребедень — явно ручной работы. Ракушки, камушки, цветочки, ленточки — всё такое безвкусное, такое простецкое, что меня воротит. — Спасибо, мне надо идти, — вежливо говорю я. — Посмотри товар, — настаивает старуха.       «Вот неугомонная», — думаю я, пытаясь придумать, как сбежать. Можно было бы, конечно, просто развернуться и уйти, но не так меня воспитывали. К тому же остров у нас маленький, все друг друга знают, и я должна быть вежливой со всеми, даже когда мне этого не хочется. — Очень… красивые ожерелья, — говорю я рассеянно, оглядывая прилавок.       Я вру. Мне совершенно не нравятся все эти побрякушки. Они безвкусные, они дешёвые, они… да просто никакие. Я отстранённо думаю, что никогда в жизни не надела бы их, пусть даже на выходных, когда мы с мужем торгуем рыбой. Но сказать об этом торговке было бы неправильно. Это невежливо. — А! Врёшь ведь, — вдруг усмехается старуха. — Говорят, люди с большой земли очень любят врать.       Я моргаю и сразу же смотрю на старуху с напряжением. Чувствую, как сильно сокращаются мышцы живота от смутной тревоги. Откуда она знает, что я не местная, что я с материка? — Не смотри так, душу выешь, — ворчит старуха. — По тебе видно, что ты не отсюда. С большой земли. Волосы у тебя больно тёмные, и взгляд тяжёлый. — Тут все так смотрят, будто сожрать хотят, — вырывается у меня непроизвольное.       Я не хотела это говорить. Я должна была быть вежливой и тихой. Но протест, мой вечный протест против всего на свете, вырывается, и я не могу контролировать его. — Это от любви большой, — смеётся старуха. Смех у неё лающий и трескучий, будто одновременно заговорили ящерица и собака. — А ты так смотришь от того, что на сердце тебе неспокойно.       Я замираю, глядя на неё во все глаза. Мороз проходит у меня по коже. Как она узнала? Как она обо всём узнала? — Спишь ты плохо, — продолжает старуха. — С детства плохо спишь. А сон — это ведь важно. Нельзя не спать. — Я хорошо сплю, — отрицаю я. Заставляю себя отрицать. Она не должна ни о чём узнать. Никто ни о чём не должен узнать. — Земляцкие хорошо врут, — щурится старуха. — Да я ложь отлично чую. Не к лицу тебе ложь, детка. Признай: спишь плохо, потому что боишься.       Я вздрагиваю от ужаса. Горло будто сковывает, и вся влага вдруг поднимается к глазам, превращаясь в едва сдерживаемые слёзы. Я не хочу плакать, но страх заставляет меня. — Чего ты боишься? — щурится старуха. — Ведь тут тебя никто не найдёт. Ты отлично спряталась, детка.       Я начинаю дрожать. Сначала дрожат мои зубы, а потом постепенно и всё тело. Меня трясёт от ужаса, и мне кажется, что я под водой, глубоко под водой и никак не мог вдохнуть живительного воздуха. — Ну-ну, успокойся, детка. Никто тебя тут не тронет, — улыбается старуха. У меня возникает ощущение, что ей нравится видеть мои страдания. — У тебя муж есть. Покуда море не заберёт его, будешь в безопасности. — Море… заберёт его?       Мне страшно за себя. Я всю жизнь боялась, бежала от всего подряд. Сначала от золотой клетки, в которой прошло моё детство, потом от бывшего мужа, потом от моего страха выступлений на сцене. Я ведь была раньше пианисткой, но всегда боялась выступать. Страх был моим вечным спутником, куда вернее, чем любой возможный партнёр.       Но теперь мне впервые в жизни страшно не за себя. Мой нынешний муж… Мой нынешний муж — лучшее, что со мной случалось. Он добрый, заботливый, внимательный, и я очень, очень хочу сберечь наши отношения. Я знаю: узнай он обо всём, что я скрываю, наверняка бросил бы меня. А я не могу этого допустить.       Но если вдруг с ним что-то случится… всё закончится. Ничего больше не будет. Ни объятий по утрам, ни поцелуев в щёку, ни совместных вечеров возле камина. Ничего не будет. Всё кончится.       Если с мужем что-то случится, моя жизнь тоже кончится. — Море забирает всех. Рано или поздно, — безжалостно говорит старуха. — И мужа твоего она тоже заберёт.       Прежде, чем я успеваю себя остановить, я возражаю с пылкостью, мне совершенно не свойственной: — Нет! Ни за что! Он осторожен, он не выходит в море после заката, он отличный рыбак и пловец! С ним ничего не случится! — Если ты так уверена… — старуха многозначительно усмехается. Она явно мне не поверила.       Я не знаю, почему мне так нужно её убедить. Знаю только, что меня до одури раздражает её ухмылка, её манера говорить и смеяться. Меня раздражает вся она.       И это пугает. Потому что я заставила себя забыть о раздражении, когда переехала сюда. Я должна была всеми силами быть хорошим человеком, приятным и вежливым, чтобы остаться. Я не могу позволить себе ошибок и импульсивного поведения.       Но каждый раз, когда я чувствую запах рыбы и пива, слышу громкий пьяный смех, вижу женщин, одетых непонятно во что, мужчин, не мывшихся уже несколько дней, детей, которые едят фрукты грязными руками, потому что тут так принято, тут нет никаких микробов; когда я вижу, как женщины восхищаются дешёвыми побрякушками из ракушек, которых тут миллионы на пляжах, слышу, как мужчины только и говорят, что о рыбалке и лодках, меня начинает воротить от всего этого. Я пыталась переделать себя, но не смогла. Внутри меня по-прежнему живёт пианистка, которая пила мартини после выступлений и ходила на маникюр в лучшие салоны города.       Именно эта пианистка импульсивна. Именно она готова сказать или сделать что-то такое, что навсегда испортит её жизнь. Сколько не пытались погасить её огонь, они так и не смогли. Каждый раз пламя вырывалось вновь, бесконтрольное, страшное.       Возможно, поэтому меня так влечёт к морю. Только океан может загасить этот огонь. — С моим мужем всё будет хорошо, — говорю я твёрдо, пытаясь сдержать это пламя. — Не надо так говорить. Сглазите. — Эге! — усмехается старуха.       Она ничего не говорит, и у меня создается впечатление, что мои слова её не убедили. От этого у меня самой тоже в душе поселяется неприятное предчувствие. С моим мужем что-то случится. И я не смогу его спасти.       Кожа покрывается мурашками, и мне становится холодно, несмотря на жару. Словно с моря подул бриз, принесший холод глубин. Я кутаюсь в платок, который накинула, чтобы не сгореть на солнце, и хмуро смотрю на старуху. Нет, ничего не случится. Не надо думать о плохом, и ничего не случится.       Я разворачиваюсь, чтобы уйти подальше от этой неприятной женщины, когда она окликает меня: — Постой, детка! — Что ещё? — вырывается у меня.       Я прикусываю губу. Если эта карга разнесёт по всему острову, что я невежлива и тяжёлая в общении, нам с мужем придётся не сладко. Стоит вести себя лучше. Спокойнее. Идеальнее.       Старуха, однако, не замечает моего выпада. Она наклоняется, кряхтя от усилий, и что-то ищет за прилавком. Я кусаю губы, стараясь не показывать, что я заинтригована. Что она там ищет? Какую-то очередную побрякушку? Такую же безвкусную, как и все остальные на её прилавке?       Старуха выныривает из-за прилавка и протягивает ко мне костлявую руку. Я смотрю на эту сухую ладонь с собравшейся складками старой кожей. Из-за чёрного просторного одеяния старухи её рука кажется ещё тоньше, ещё страннее.       Ещё страшнее.       Я вздрагиваю, пытаясь прогнать это ощущение, и наконец смотрю на то, что она мне протягивает. На её ладони небольшой кулон.       У меня перехватывает дыхание. Кулон совершенно не такой, как остальные украшения на её прилавке. Украшения там банальны, просты, неуклюжи, словно их сделал ребёнок. Кулон же изящный, тонкий, прекрасный, словно его сделал искусный мастер. Золотая рамка в форме ромба нежно охватывает зелёный камень. В солнечном свете он кажется ярко-зелёным, но стоит тени от прилавка упасть на него, как он становится синим, а затем и вовсе чёрным. Я смотрю на него, не в силах оторвать взгляд. — Нравится? — спрашивает старушка с улыбкой, от которой у меня наверняка побежал бы мороз по коже, не будь я так поглощена любованием камнем. — Бери его. — Сколько это стоит? — спрашиваю я как заворожённая. — Нисколько, детка, — хмыкает старушка. — Бери его. Это чтобы ты не боялась больше. Нашла ты свой приют, успокойся, неприкаянная душа.       Она насильно вкладывает кулон мне в руку. Он довольно тяжёлый, увесистый — значит, настоящий. Это золото? А что за камень? Он выглядит драгоценным… Не может быть, чтобы она была готова отдать мне его за просто так… — Он должен что-то стоить… — растерянно моргаю я, сжимая кулон в кулаке.       Я мотаю головой. Нет. Бесплатный сыр только в мышеловке, так меня учили. Нельзя брать ничего просто так. Я быстро осматриваю себя. Деньги? Я протягиваю старухе монеты, но та мотает головой. — Что мне твои медяки? — ворчит она. — На них счастья не купишь. Жизнь не купишь.       Я смотрю на себя. Что я могу отдать? Взгляд падает на платок. Хороший платок, я привезла его с собой на остров. Он шерстяной, и я всегда сильно мучаюсь от жары, когда его ношу, но это лучше, чем сгореть на солнце. Я сдираю с себя платок и протягиваю его старухе. Даже под капюшоном я вижу её улыбку, полную белых зубов. — А! Спасибо, детка, — торговка берёт платок. Её костлявые руки утопают в ткани, словно кости в саване. — Спасла старушку от холода. — Неужели вам холодно? — спрашиваю я растерянно. — Старушкам всегда холодно, — смеётся та. — Мы ведь уже ближе к воде. — Обычно говорят «к земле»… — поправляю я её. — Здесь, на островах, говорят «к воде», — отвечает старуха. — Ну да не забивай себе этим голову, детка. Ступай к мужу.       Я сжимаю в руке кулон и поворачиваюсь, чтобы уйти, однако тут она опять окликает меня. — Подарок тебе будет! — Что? — я поворачиваюсь к ней. — Подарок будет, говорю. Море принесёт, — улыбается старуха. — Не бойся подарка, детка. Прими то, что даст море.       Холод пробегает у меня по коже. Я крепко сжимаю кулон в руке, и мне кажется, что он бьётся в такт с моим пульсом. Ощущение настолько пугает меня, что я вскрикиваю и роняю украшение. Оно падает на доски, покрытые песком, и я в панике кидаюсь его подбирать. Несмотря на то, что я только что испугалась держать его в руках, я отчаянно хочу взять его вновь. Кулон словно был той ниточкой, которая связывала меня и ту гламурную жизнь, которую я вела до острова. Ниточка, которая не давала мне потеряться в толпе этих неотёсанных людей, среди этих простых хижин и высоких волн океана.       Когда я нахожу кулон и, крепко сжав его в ладони, поднимаюсь, то с удивлением обнаруживаю, что прилавок старухи исчез. На его месте нет ничего, просто пустое место, которое люди почему-то обходят. Я не успеваю ничего осознать: кто-то толкает меня и недовольно ворчит. Надо двигаться, я стою прямо посреди дороги.       Я возвращаюсь к прилавку мужа, растерянно сжимая кулон в руке. Сколько бы я не держала его, он остаётся холодным, будто я только что взяла его со дна моря. — Нашла что-нибудь интересное? — спрашивает меня муж, улыбаясь мне.       Я не улыбаюсь ему в ответ. Мне хочется рассказать про старуху и показать кулон, но я с удивлением понимаю, что не хочу. Этот кулон — мой, теперь мой, и я никому не покажу его. — Нет, — отвечаю я. — Но не страшно. Всё хорошо. — А где твой платок? — спрашивает муж, только сейчас заметив это.       Я пожимаю плечами. — Потеряла: ветер унёс. — Ох, вот всегда ты так! — вздыхает муж, притягивая меня к себе в объятия и целуя в макушку. — Я куплю тебе новый, не переживай.       Он даже не замечает, что я совершенно не переживаю о платке. Я прижимаюсь к нему и говорю, глядя в сторону спокойного моря: — Спасибо.       Спустя пару минут, когда муж отпускает меня и занимается очередным покупателем, я отворачиваюсь и надеваю кулон себе под рубашку. Холодный камень касается моей груди, и мне кажется, он опять начинает биться в такт с моим сердцем.       Но на этот раз меня это не пугает.

***

      В день ярмарки вечером всегда устраиваются гуляния. Развлечений на острове особенно нет, поэтому вечером люди собираются и танцуют. Те, кто не умеют танцевать, играют на инструментах. Те, кто не умеют ни танцевать, ни играть, поют.       Я никогда не делала ничего.       С тех пор, как я попала на остров, я поклялась самой себе, что никогда больше не сяду за инструмент. Да и не люблю я сборища людей, они всегда вызывают во мне смутную тревогу, словно сейчас кто-то вновь обратит на меня внимание, и мне опять придётся бежать.       Муж любит эти сборища — он вырос в этой культуре. Поэтому мы всё равно туда ходим, и сегодня не стало исключением. Когда мы приходим, люди уже танцуют — весело, задорно, с огоньком. Я встаю в стороне, когда муж присоединяется к мужчинам, сидящим прямо на песке и потягивающим напитки. Мне стоит пойти к остальным жёнам, но все они танцуют, и я остаюсь одна.       Тогда я наконец отхожу подальше и достаю из-под рубашки кулон. В лунном свете его окаймление кажется не золотым, а серебряным. Было ли оно золотым? Странно. Я ведь сама решила, что оно золотое, но ведь это может неправдой. На самом деле я даже не знаю, какой это металл.       Я смотрю на кулон. На странной цепочке из странного металла, он кажется ещё прекраснее, чем при солнечном свете. Я осторожно провожу пальцем по нему. Камень по-прежнему холодный, будто я только что коснулась дна моря. Я поднимаю глаза и смотрю вперёд, на горизонт, которого не видно: слишком темно. Ночное небо сливается с чёрным океаном, и кажется, что во всём мире остался лишь этот островок.       Совсем скоро нахлынет туман, и тогда станет немного не по себе. Мне всегда страшно, когда приходит туман, но теперь я почему-то не испытываю ужаса, когда думаю о нём. Мне слишком спокойно. Кулон пульсирует в такт с моим сердцем, и я чувствую себя умиротворённо. Впервые с того момента, как вырвалась из своей золотой клетки.       Мне вдруг становится легко на душе. Лёгкий ветер с моря ласкает мои оголённые руки, и я сжимаю в руках пульсирующий кулон. Музыка — далёкая, странная, островная, которую тут играют на местных инструментах, — доносится до меня, и я закрываю глаза, слушая её. Почему-то кулон начинает биться в такт с этой музыкой, и я замечаю, что она следует моему сердцебиению.       Мир входит в странное, но правильное равновесие. Всё идёт так, как надо.       Я начинаю двигаться. Мои ноги скидывают туфли, и я ступаю на песок, не замечая ни мелких камней, ни острых ракушек, впивающихся в мои стопы. Я иду по песку, и музыка влечёт меня дальше и дальше, словно уводя вдоль неведомой реки. Подняв руки, я кружусь, и ветер кружится вокруг меня, заигрывая, подмигивая, говоря следовать за ним. Я следую — отчего нет? Музыка вплетается в ветер, кружит вокруг меня, берёт меня за руки и увлекает в этот загадочный танец.       И я танцую. Ноги сами собой переступают по песку, руки поднимаются, и я кружусь вместе с ветром и музыкой. Кулон бьётся о мою грудь, пульсирует в такт с моим сердцем, и я закрываю глаза, внимая этому пульсу. Всё вокруг начинает двигаться вместе со мной. Деревья качаются в такт музыке, волны накрывают берег с нежностью партнёра, и даже облака плывут по небу не спеша, следуя за ритмом танца.       Весь мир танцует вместе со мной.       Сначала медленно, спокойно. Успокаиваясь, прислушиваясь к самой себе, начиная дышать полной грудью, начиная слышать себя. Но с каждым биением сердца мне хочется танцевать всё быстрее и быстрее. Хочется кружиться, подпрыгивать, вскидывать руки, выплескивая ту энергию, тот пожар, который живёт в моей душе с самого моего рождения и не даёт мне успокоиться.       И я двигаюсь. Быстрее и быстрее, пока не начинает кружиться голова, пока дух не захватывает от движений, пока ноги не начинают дрожать, а руки трястись. Я танцую и танцую, а кулон пульсирует всё сильнее и сильнее, практически врезаясь в мою грудную клетку, почти выдавливая сердце из меня в попытке занять его место. Я не обращаю внимания. Быстрее, быстрее, легче, скорее. Танцевать, танцевать, танцевать, забывать обо всём, двигаться в такт с морем, с ветром, с небом, с миром! — Милая!       Я застываю, повернувшись лицом к океану. Что-то холодное накрывает мои ноги, и когда я смотрю вниз, то вижу, что зашла в море по пояс. Подняв голову, я вижу, как плотный туман выступает из мрака, ползёт в сторону светлого острова, точно какая-то лавина, какое-то жуткое чудовище из легенд. И я стою на краю острова, практически в море, и он сейчас заберёт меня, заберёт меня, но мне не страшно, поэтому я не двигаюсь, стою на месте и смотрю на туман, и мне не страшно, не страшно…       Я в ужасе.       Кто-то хватает меня за руку и выдёргивает из моря. Я ступаю на песок и вздрагиваю, ощутив, какой он холодный. Муж крепко обнимает меня, прижав к себе, и гладит по волосам. Его крепкие руки не касаются меня так же нежно, как касались ветер и океан. — Милая, куда ты ушла? — бормочет муж. Я слышу по его голосу, что он напуган, но старается не показывать этого. — Ещё чуть-чуть, и ты могла бы оказаться в море.       Я ничего не отвечаю, и это, похоже, пугает его ещё сильнее. Неужели он думает, что я пыталась умереть? Нет, я не пыталась умереть, я только хотела танцевать… — Не уходи так больше, — просит он, нежно целуя меня в волосы. — Всё время тебе надо куда-то идти! Вот правду твоя нянечка говорила, неприкаянная ты душа!       Он снимает свою куртку и накидывает её мне на плечи, потом обнимает меня и ведёт в сторону людей и нашего дома. Я ничего не говорю и никак не могу посмотреть на него. Я смотрю лишь на море, на туман, который клубится на небольшом расстоянии от берега. Мне страшно смотреть на него, но я не могу оторвать от него глаз. Я ещё никогда не чувствовала такого влечения.       Возвращаться в люди мне гораздо страшнее. Мне нигде нет места, ни на большой земле, ни на этом крохотном островке на краю мира. Туман тянет меня за собой, океан манит меня, и я чувствую, что должна уйти туда, должна быть там.       Но я не могу. И до тех пор я так и буду неприкаянной душой.