Glass & Gold

***

1. Brock Berrigan — Golden Gai

2. Loyle Carner — Florence

Бывают вещи, коим не находишь объяснения в здравом уме. Тяга к огню, например. Или соль на губах после морской воды, когда пить хочется сильнее прежнего. Так и это. Сынмин вошел в комнату затемно — не крадучись, но бережно, словно нёс в руках полную до краёв чашу. Гониль лежал на животе, раскинувшись по постели небрежно и щедро, будто сам себе принадлежал целиком и никому больше. Темные волосы разметались по подушке, плечи расслаблены, а ниже… Ниже начиналось то, ради чего стоило бы писать поэмы, если бы поэмы ещё кто-то писал. Простыня сбилась, открывая взгляду округлость, что иначе как совершенной назвать язык не поворачивался солгать. Сынмин замер на пороге собственной спальни, чувствуя, как горло перехватывает досадной, мальчишеской почти судорогой. Он не имел права. Они не договаривались о ночёвках. Они вообще ни о чём не договаривались — так, сошлись двое у общего знакомого, разошлись, а потом сошлись снова. И снова. И теперь уже Сынмин сбился со счёта, который вести перестал на третьей неделе, поняв вдруг, что считает не встречи, а дни между ними. Тишина в комнате стояла плотная, как воск. Сынмин шагнул к кровати, скидывая обувь у порога, чтоб не скрипеть подошвой. Опустился на край матраса — пружины отозвались едва слышным вздохом. Гониль не шелохнулся. Спал он всегда крепко, с какой-то детской безмятежностью, странной для человека, что в свои двадцать семь видал, должно быть, всякого. — Гониль, — позвал Сынмин тихо. Шепотом, почти беззвучным. Ответом было ровное дыхание. Тогда он позволил себе то, чего не позволял никогда, когда Гониль смотрел на него своими тёмными, насмешливыми глазами. Сынмин протянул руку и коснулся пальцами позвонка — там, где линия спины уходила вниз и проваливалась в мягкую, тёплую плоть. Гониль во сне вздохнул, подаваясь назад, навстречу ладони. Бессознательно, по-звериному доверчиво. У Сынмина сердце пропустило удар, а затем забилось часто-часто, словно пойманная птица. — Ты даже не знаешь, — прошептал он, склоняясь ниже, касаясь губами плеча. Кожа Гониля пахла солью, сном и чем-то ещё, неуловимым, личным, до чего никому, кроме Сынмина, не должно быть дела. — Ты даже не знаешь, что со мной делаешь. Ладонь его скользнула ниже, накрывая округлость ягодицы — плотную, прохладную спросонья, но такую податливую под пальцами. Сынмин зажмурился, чувствуя, как жар разливается под кожей. Он мог бы стоять так всю ночь, вдыхая запах чужого тела, ощущая под пальцами эту совершенную тяжесть и гладкость. Гониль пошевелился, переворачиваясь на бок, и рука Сынмина соскользнула, но он тотчас вернул её обратно — нагло, собственнически, хотя никакого права не имел. — Сынмин? — Голос Гониля был хриплым со сна, низким, чуть удивлённым. — Спи, — ответил тот, пристраиваясь рядом, утыкаясь лицом в затылок, в пахнущие сном волосы. — Я просто… Дай мне просто полежать. Гониль хмыкнул, но не прогнал. Лишь подался назад, теснее прижимаясь спиной к груди Сынмина, и замер, снова проваливаясь в дрёму. А Сынмин лежал и смотрел, как за окном светает. Смотрел, как серый рассвет пробивается сквозь шторы, касаясь лица Гониля, высвечивая каждую чёрточку, каждую ресницу. И чувствовал, как внутри растёт что-то огромное, горячее, совершенно неуместное. Он не думал о том, как они начинали. О том случайном разговоре в компании, о брошенной кем-то фразе — «Гониль ни с кем больше месяца не задерживается». О том, как Гониль тогда посмотрел на него — оценивающе, хмельно, весело. О том, как Джуён подлил всем вина и засмеялся: «А слабо тебе, Сынмин, этого гордеца на сладкое приручить?» Тогда это казалось игрой. Тогда Сынмин пожал плечами и ответил что-то небрежное. Тогда он ещё не знал. Теперь знал. Он провёл пальцами по краю уха Гониля, заправил за ухо прядь тёмных волос. И улыбнулся в тишине сам себе — глупо, счастливо, беззащитно. — Ты даже не знаешь, — повторил он беззвучно. — И хорошо. Не надо знать. Я сам… Сам разберусь.

***