Glass & Gold

***

Проснулся Гониль от ощущения, что его гладят. Медленно, сосредоточенно, будто художник лепит из глины — не торопясь, смакуя каждый изгиб. Он открыл глаза. Сынмин сидел рядом, поджав ноги, и водил ладонями по его телу — по пояснице, по бёдрам, по ягодицам — с таким выражением лица, словно перед ним лежало сокровище, которому цены нет. — Ты чего? — Голос Гониля сел спросонья, но в нём не было раздражения. Только лёгкое, томное удивление. — Любуюсь, — просто ответил Сынмин. И рук не убрал. Гониль перевернулся на спину, глядя снизу вверх на блондина с его вечно взлохмаченными волосами и странной, какой-то детской серьёзностью во взгляде. И почувствовал, как внутри шевельнулось что-то — неловкое, незнакомое. Он привык, что им любуются. Он умел с этим работать. Но чтобы вот так… без просьбы, без намёка, без корысти? — У тебя руки холодные, — сказал Гониль вместо всего прочего. — Согрей. Это было нагло. Это было приглашение. Это было то, от чего Гониль обычно морщился — от излишней прямоты, от чужой жажды. Но Сынмин смотрел на него не жадно. Сынмин смотрел на него… благоговейно. И это было ново. Гониль сам потянулся к нему, кладя ладонь на затылок, притягивая ближе. Поцелуй вышел долгим, тягучим, утренним — без спешки, без гонки, просто так, потому что можно. А потом Сынмин отстранился, сполз вниз по постели и уткнулся лицом Гонилю в живот, целуя дорожку волос, уходящую ниже. — Ты ненормальный, — выдохнул Гониль, запрокидывая голову. — Знаю, — донеслось приглушённо. И руки Сынмина снова легли туда, где, видимо, полагалось им лежать по праву небесному — на ягодицы Гониля, сжимая, разминая, поглаживая с той особой тщательностью, от которой мысли путались и дыхание сбивалось. — Почему тебе так нравится? — спросил Гониль, когда смог говорить. Голос его звучал хрипло, срываясь. Сынмин поднял голову. Посмотрел на него снизу вверх серьёзно, почти сурово. — Ты не видел себя со стороны, — сказал он. — Ты не знаешь, как это выглядит. Как ты двигаешься, как стоишь, как садишься… Там столько жизни, столько силы, столько… тебя. Это как смотреть на огонь. Нельзя оторваться. Гониль моргнул. Никто никогда не говорил ему таких слов. Ему говорили, что у него красивое лицо, длинные ноги, выразительные глаза. Ему говорили, что он хорош в постели. Но чтобы вот так — про то, как он садится? Про то, как двигается? — Ты странный, — сказал он, и голос вдруг охрип окончательно. — Я знаю, — улыбнулся Сынмин и снова опустил голову, целуя внутреннюю сторону бедра, поднимаясь выше, заставляя Гониля выгибаться и забывать, как зовут того, кто придумал этот дурацкий спор.

***