Glass & Gold

***

Неделя без Гониля длилась словно год. Сынмин считал дни, часы, минуты — и ругал себя за это. Влюбился, как мальчишка. В двадцать три года — как мальчишка. Смешно. Он купил цветы — белые тюльпаны, потому что однажды Гониль обронил, что любит их, но никто никогда не дарит. Он прибрал в квартире, хотя Гонилю было всё равно на порядок. Он приготовил ужин — то самое блюдо, которое Гониль хвалил в первый раз, когда Сынмин решился позвать его не просто так, а сварить что-то своими руками. Глупо. Он знал, что глупо. Но остановиться не мог. В субботу вечером Сынмин заехал в бар — забрать забытый Гонилем шарф, а заодно выпить кофе, потому что ждать дома становилось невыносимо. Бар был полупустым, играла тихая музыка — та самая, джаз-рэп, что они слушали вместе, лёжа в постели и глядя в потолок. — О, Сынмин! — Джуён махнул рукой из-за стойки. — А я как раз про тебя думал. Гониль вернулся? — Сегодня вечером, — Сынмин улыбнулся, садясь на высокий стул. — Я за шарфом. — А, этот… — Джуён достал шарф из-под стойки, протянул. И вдруг усмехнулся как-то странно, с хитринкой. — Слушай, я ему должен пятьдесят тысяч. Передашь? — За что? — Сынмин удивился, принимая шарф. — Да старый спор. Помнишь, месяц назад мы поспорили, что он не сможет тебя охмурить? — Джуён засмеялся, наливая себе виски. — А он смог. Я, честно говоря, не верил. Ты ж у нас всегда такой неприступный был. А он — раз, и готово. Молодец. Сынмин замер. В баре играла музыка. Кто-то за соседним столиком разговаривал по телефону. За окном проехала машина, на секунду осветив фарами стойку. — Что ты сказал? — Голос Сынмина прозвучал чуждо, ровно, будто не он говорил. — Да спор у нас был. Месяц назад, на дне рождения у Чонсу. Помнишь, мы ещё пили текилу, а Гониль сказал, что ты… — Джуён осёкся, глядя на лицо Сынмина. — Ты чего? Ты не знал? Сынмин молчал. — Сынмин… — Джуён поставил стакан. — Блин, я думал, вы оба в курсе. Это ж просто игра была. Он поспорил, что затащит тебя в постель за месяц. Я сказал — не затащишь. А он затащил. Всё чисто, без обид. Ты ж не думал, что это всерьёз? Гониль же ни с кем… Дальше Сынмин не слушал. Он встал. Положил деньги за кофе, хотя кофе даже не принесли. Вышел на улицу. Вечерний воздух обжёг лёгкие — или это внутри всё горело? Гониль ни с кем всерьёз. Гониль поспорил. Гониль… Сынмин шёл по улице, сжимая в руках шарф — тёплый, мягкий, тот самый, в который он любил утыкаться лицом, когда Гониль засыпал у него на плече. Шарф пах Гонилем — тем самым запахом, который Сынмин считал своим, личным, только для него. Он думал о том, как Гониль смотрел на него. Как гладил по щеке. Как шептал «тише» и «не надо слов». Как позволил касаться себя — позволил Сынмину поклоняться своему телу, принимать эту нежность, эту любовь, которую Сынмин отдавал, не жалея, не думая, не оглядываясь. И всё это — спор. Глупая, дурацкая ставка между приятелями за выпивкой. Сынмин остановился посреди улицы. Люди обходили его, кто-то толкнул плечом, кто-то обернулся. Он стоял и смотрел на фонарь, который горел ровным жёлтым светом, и думал: как же так? Как можно было не заметить? Как можно было так обмануться? Он не злился. Удивительно — злости не было. Была пустота. Такая огромная, звенящая пустота, что казалось — если он сейчас откроет рот, оттуда вырвется только ветер. Сынмин сунул шарф в ближайшую урну. Отошёл на три шага. Вернулся, достал, отряхнул и пошёл дальше, прижимая его к груди. Дома он сел на пол в прихожей, обхватил колени руками и просидел так до темноты, пока не зазвонил телефон. На экране высветилось: Гониль. Сынмин смотрел на имя. Смотрел, как тает экран, гаснет, загорается снова от нового звонка. Потом отключил звук, положил телефон на тумбу и пошёл в спальню. Там пахло Гонилем. Их постель ещё хранила его запах. Сынмин лёг на его сторону, свернулся калачиком и закрыл глаза. — Ты пахнешь не так, как пахнут споры, — прошептал он в пустоту. Никто не ответил. Телефон на тумбе мигал пропущенными вызовами. Семнадцать штук. А потом пришло сообщение. Сынмин прочитал его утром, когда рассвет снова пробился сквозь шторы.

«Приехал.

Ты где?

Я соскучился.

Купил тебе ту дурацкую книгу,

про которую ты рассказывал.

Приезжай.

Или я приеду.

Жди».

Сынмин прочитал. Улыбнулся одними губами. И набрал ответ: «Прости. Я не могу. Узнал про спор». Отправил. Выключил телефон. Достал из рюкзака тюльпаны — белые, уже увядшие за ночь. Поставил их в воду, хотя какой в этом смысл. А через час в дверь заколотили. Громко, отчаянно, не переставая. Сынмин сидел на кухне, пил остывший чай и слушал, как Гониль кричит за дверью. Кричит, что всё объяснит. Что это было вначале. Что потом всё стало по-другому. Что он сам не понял, когда. Сынмин слушал и молчал. Потом стук стих. Потом за дверью стало тихо. А потом кто-то сполз по двери вниз — Сынмин услышал шорох одежды. — Пожалуйста, — донеслось тихо, сквозь дерево. — Открой. Я всё тебе расскажу. Я не хотел… Я не думал, что так выйдет. Я не знал, что ты… Что я… Голос сорвался. Сынмин закрыл глаза. В груди болело так, словно рёбра сжимали тисками. Он хотел открыть. Хотел поверить. Хотел, чтобы всё, что было между ними — эти недели, эти прикосновения, эти взгляды — оказалось правдой. Но в ушах стоял смех Джуёна: «Спор. Месяц. Затащит в постель». — Уходи, — сказал он тихо. — Сынмин… — Уходи, Гониль. Пожалуйста. За дверью долго было тихо. А потом шаги — медленные, тяжёлые — стали удаляться. Сынмин сидел на кухне, смотрел на увядшие тюльпаны и гладил пальцами шарф, который так и не выбросил. В окно светило утро. Начинался новый день. Без Гониля.

— Знаешь, — выдохнул он куда-то в изгиб чужой шеи. — Ты пахнешь не так, как пахнут споры.

Тогда он ещё верил, что это что-то значит.

***