Glass & Gold

***

Они не торопились. В этом был весь Сынмин — он словно растягивал время, заставляя его течь патокой, медово и тягуче. Каждое прикосновение длилось бесконечно долго, каждый поцелуй становился отдельной историей. Гониль лежал на животе, уткнувшись щекой в сгиб локтя, и чувствовал, как по спине разливается тепло. Сынмин покрывал поцелуями каждый позвонок — медленно, с какой-то пугающей нежностью. Дойдя до поясницы, он задержался, касаясь языком ямочек над ягодицами, и Гониль вздрогнул, сжав простыню в кулаке. — Тише, — прошептал Сынмин, поглаживая его бёдра. — Я только смотрю. — Ты уже час смотришь, — выдохнул Гониль в подушку. — Мало. И это не было игрой. Это не было той привычной любовной болтовнёй, которой Гониль обменивался со своими партнёрами сотни раз. Сынмин говорил это так, словно сообщал непреложную истину: мало. Целой жизни мало. Целой вечности мало. Смотреть на тебя, касаться тебя, чувствовать тебя — всегда мало. Гонилю стало страшно. Он резко перевернулся, садясь, и Сынмин послушно отодвинулся, давая пространство. В глазах его не было обиды — только вопрос и готовность принять любой ответ. — Что мы делаем? — спросил Гониль. Сынмин пожал плечами: — Живём. — Это не ответ. — Другого нет. Гониль смотрел на него и видел то, что старательно не замечал все эти недели: как Сынмин смотрит на него, когда думает, что никто не видит. Как поправляет ему волосы, как подаёт куртку, как помнит, какой кофе он любит и что он терпеть не может в разговорах. Как его руки всегда тянутся прикоснуться — не требовательно, не настойчиво, а словно проверяя: здесь ли ты? настоящий ли? И впервые в жизни Гониль подумал: а что, если это не игра? Что, если тот, на кого он поспорил с Джуёном месяц назад, сейчас смотрит на него так, словно он — центр вселенной? — Иди сюда, — сказал он хрипло и сам потянулся к Сынмину, усаживая его спиной к изголовью кровати, а сам забираясь сверху, на колени, обхватывая бёдрами узкие бёдра блондина. Сынмин ахнул, когда руки Гониля легли ему на плечи, когда тёплое, тяжёлое тело прижалось вплотную. Он поднял руки, чтобы обнять, но Гониль перехватил их, прижимая к постели. — Ты всё смотришь, — сказал Гониль, глядя в глаза. — А я хочу, чтобы ты смотрел иначе. Он приподнялся и медленно, дразняще медленно, опустился обратно, принимая в себя чужую плоть. Сынмин зажмурился, запрокидывая голову, и Гониль видел, как пульсирует жилка у него на шее, как дрожат ресницы, как пальцы впиваются в простыни, сдерживая желание коснуться. — Смотри на меня, — велел Гониль. Сынмин открыл глаза. В них было столько всего — восторг, нежность, благоговение, боль, счастье. Всё вместе. Всё сразу. Столько, сколько Гониль не заслуживал, если быть честным. — Ты красивый, — выдохнул Сынмин, глядя на него снизу вверх. — Ты самый красивый, Гониль. Ты… — Тш-ш-ш, — Гониль приложил палец к его губам, продолжая двигаться в медленном, сводящем с ума ритме. — Не надо слов. Просто смотри. Сынмин смотрел. И Гониль чувствовал этот взгляд каждой клеткой — как тот скользит по его лицу, шее, ключицам, груди, как опускается ниже, туда, где их тела соединялись в одно целое. Как задерживается на бёдрах, на ягодицах, сжимающихся в такт движениям. — Я люблю… — начал Сынмин, но Гониль снова закрыл ему рот ладонью. — Не надо, — повторил он, чувствуя, как внутри всё холодеет от этих слов. — Просто будь здесь. Со мной. Сынмин кивнул, целуя его ладонь, и позволил Гонилю вести, позволил брать то, что тот хотел, сам же отдавая всего себя без остатка — в каждом взгляде, в каждом сдавленном вздохе, в каждой дрожи рук, что так и рвались обнять, прижать, удержать. Когда всё кончилось, они лежали в мокрой от пота постели, тяжело дыша. Гониль — сверху, уткнувшись лбом в плечо Сынмина. Сынмин — обнимая его наконец-то, гладя по спине, по пояснице, по ягодицам, не в силах остановиться. — Я завтра уезжаю, — сказал Гониль в тишине. — На неделю. По делам. Сынмин замер всего на миг, а потом кивнул, продолжая гладить. — Я буду ждать. — Не надо ждать. — Буду. Гониль поднял голову, встречаясь взглядом с блондином. В глазах Сынмина не было обиды или упрёка. Только твёрдая, спокойная уверенность. И от этого стало ещё страшнее. — Ты правда ненормальный, — прошептал Гониль и поцеловал его сам — впервые за всё утро по-настоящему, не для вида, не для игры.

***