Жуткие истории Мельницы Судеб.

Pov. Валик. Оша улыбнулась и погладила меня по голове. -- Жаль тебя, малыш, и братьев твоих. Всё, что здесь происходит, вина семей твоих родителей: не сумели они со своей глупой любовью разобраться, вот и выпустили из недр земли зло, ненависть все вокруг поглотила. Я смотрел на Ошу в полнейшем ахуе и, честно, не знал, что сказать. Тяжеловато было смириться с тем, что в происходящем виновата твоя семья. Хотя, конечно, насчёт "твоя" -- это я сильно загнул: Петр и Нина уже давно мне семьёй не были, но, тем не менее, мне было более чем неуютно. Как же так получилось, что ненависть бывает такой, кто мне скажет? И ведь повод-то был в общем-то пустяковый, на мой взгляд, для многолетней вражды совсем неподходящий, по-моему, это какая-то несусветная дичь! Если честно, на историю Ромео и Джульетты похоже, честное слово. Ну, не глупость ли? Ладно, возмущаться попусту смысла нет, лучше выслушать все внимательно и сделать свои выводы. Начав рассказ, Оша словно поменялась. Сейчас она уже не выглядела, как миленькая добрая старушка из деревни, она напоминала какую-то статую, холодную, но прекрасную, даже морщины разгладились, а в глазах прям-таки молнии виднелись... Хотя, возможно, этот эффект давали свечи, заливающие кухоньку нервным желтоватым светом. -- Началась история наша, -- вещала Оша, -- давным-давно. Вы ведь, мальчики, когда сюда ехали, речушку видели? Чтоб сюда добраться, надо мост переехать, по- другому никак. Мы дружно кивнули: да уж, мосточек, ведущий в деревню, трудно было не заметить, я лично думал, что это будет последнее препятствие в нашей жизни: гробанемся мы вместе с машиной с этого прекраснейшего сооружения. -- Так вот, когда-то соединял мостик две деревни, -- продолжала Оша, -- а люди в тех деревнях друг друга ненавидели. Почему? Никто не знает. Я честно в юность свою пыталась узнать, что стало реальной причиной ненависти, но мне это сначала не удалось, хоть я и очень старалась. Я в то время была пионеркой и страстно мечтала стать журналистом, а потому опросила без преувеличения всех, кто мог хоть что-то знать, мне рассказали многое, но вот о том, почему же так ненавидели друг друга, жители деревень молчали. Вернее не так, говорили-то о вражде охотно, но общими словами, по типу: ну, внученька, кто ж теперь знает, так всегда заведено было, и не стоит спорить с укладом, предками сотворённым. Я уставился на бабулю, не веря собственным ушам. Ну, ничего себе, она мечтала стать журналистом? А по виду и не скажешь... Разве во времена их с бабушкой молодости женщинам можно было работать? Бабушка, например, рассказывала лишь про то, что ее очень рано выдали замуж, причем практически без ее согласия, и всё... Сидела она дома и рожала детей. Оша покосилась на меня и вздохнула. -- Ох Дракон, Дракон... Не настолько уж я и древняя, как тебе кажется. Молодость моя пришлась на шестидесятые годы прошлого века; и да, в то время все было несколько иначе, чем сейчас, но женщины могли работать, где угодно, в том числе и в журналистике. Ничего особенно в этом не было, ну почти. Если честно, такие как я, непоседы с шилом в одном месте здесь были огромной редкостью. Да, девочки в школе, конечно, учились, но примерно лет в шестнадцать их выдавали замуж -- и всё. Они рожали первого ребенка, потом второго, третьего... У нашего народа многодетность -- это норма, чем детей больше, тем лучше, поэтому основным предназначением женщины всегда была семья. Ну, а я так не думала и выскочить замуж за практически незнакомца совсем не мечтала, у меня были другие планы на жизнь. В частности, мне страшно интересно было понять, что происходит в нашей деревне, и как это связано с нашими соседями, деревней, отделенной от нас лишь тоненьким ненадежным мостом над бурной речкой. Мы с Матрёной, бабушкой вашей, мальчики, дружили всегда, родились уже, кажется, подружками. На этом месте когда-то стояла изба большая, на два хозяина, это потом уже Юмпатыр, муж мой, решил отдельно строиться, а я и не возражала. У меня кружилась голова, свечи одуряюще пахли, и сосредоточиться на рассказе я никак не мог. Слишком уж бессвязным он был. Оша вещала уже минут десять, а в моей голове осели лишь сведения о большой избе и ненависти жителей соседних деревень... Блин, как бы покультурнее попросить бабулю рассказывать яснее... Мне лично хочется услышать конкретные факты, а не ужасаться тяжёлой судьбе марийских женщин. -- Да подожди ты, торопыга, -- отмахнулась Оша, -- сейчас все расскажу. Никто не заставляет тебя нашей судьбе ужасаться. Просто сперва я рассказ совсем уж с древних времён хотела начать, а потом поняла -- ни к чему: то, что здесь происходит, началось в нашей юности, нет нужды в исторические дебри убегать. Так вот, мы с вашей, парни, бабушкой родились мало того, что в один год, так ещё и в месяц один, майские мы; здесь таких называют урожайные дети. Семьи у нас были большие, мы из последышей, да ещё и девки, и никому наше рождение особой радости не принесло. Мы росли, считай, сами по себе, никто за нами особо не следил, единственным запретом в нашей жизни было: не общайся с детьми из соседней деревни. Мы, честно, не понимали, почему? Там ведь так интересно: дома стоят богатые, не рушится всё, как на нашей стороне, и люди там живут добрые, всегда машут рукой, если видят возле реки, и пытаются угостить конфетами. Но старшим такие вопросы было лучше не задавать, потому как и схлопотать можно было, причем не слабо так, по заднице, а нам этого, как вы сами, наверное, понимаете, не хотелось. Но любопытство детское -- страшная штука, и как-то раз мы с Мотрей выждали момент, когда бабушка моя, Настасья пришла домой подшофе с дня рождения кумы, и спросили её об этом. Она не разозлилась, только руками замахала. -- Упаси вас господь, девки, даже подумать о таком, если себя сохранить хотите, -- сказала она, нервно оглядываясь. Мы, любопытные подружки - веселушки на тот момент лет четырнадцати только переглянулись. -- Сохранить себя -- это как? -- А нечего тут переглядываться, -- взвилась бабуля. -- Знаете Салику? Ну, да что я глупые вопросы задаю, знаете, конечно. Какая девка была: умница, красавица, мамина радость -- и где она теперь? Мы опять переглянулись, а действительно, где? В апреле Салика, которая стала нашей официальной врагиней, после того как увела у меня парня, внезапно перестала ходить в школу. Мы обрадовались, конечно, и не особо разбирались, что же с ней случилось. Оно нам надо, обо всяких там беспокоится, исчезла -- туда ей и дорога! А вот сейчас, после слов бабули, интересно стало и даже страшновато как-то. Что ж с ней такое произошло? -- Раз уж пошел у нас с вами такой разговор, -- неожиданно серьезно заявила Настасья, -- предупредить вас, девки, хочу. Если, после гулянок своих возвращаясь, услышите вы голос нежный девичий из тумана, валите оттудова как можно шустрее, и если споро шевелиться станете, может, и повезет, избежите смертушки лютой. Я расслабилась, всё понятно: под действием спиртного у бабули опять разыгралось воображение, но бабуля это поняла сразу. -- Ты мне тут, смотри, не улыбайся, правду говорю! Салика теперь себя не помнит, не она это больше, зло её душеньку захватило, да разорвало в клочки, а то, что в теле её теперь живёт, не она это больше. И знает существо это только одно -- голод, а потому охотится теперь в тумане за такими, как вы, глупышками. Мы опять переглянулись: бабуля говорила так убедительно, что поневоле стало страшно, это что ещё за новости? -- Да поймите, -- в нетерпении стукнула кулаком по столу Настасья, -- недаром мы многие века деревни соседней избегаем, не наши там живут, колдовством промышляют и, если кто свяжется с жителем деревне той, пиши пропало. А Салика, глупышка, очень замуж хотела, вот и влюбилась в парня из проклятой деревни, но он дело своё чёрное быстро сделал: угостил её яствами местными, и ушла душенька её по серым туманам бродить. Я не знала, как относиться к этому рассказу, честно: бабуля похоже совсем сошла с ума. Времена тогда стояли коммунистические, середина шестидесятых, естественно, никто ни в какое колдовство уже давным-давно не верил, а тут ещё столь странный поэтический язык...Ну, какие ещё, блин, серые туманы... Салика, наверное, заболела просто, возможно, даже нехорошей болезнью, если связалась с парнем, нам в школе о таком рассказывали. Может быть, у неё ум помутился -- вот в это я могла поверить, но в какие-то таинственные кушания, которые могут поселить в твоё тело зло, верить упорно не хотелось. -- Не верите...-- констатировала Настасья, подошла к серванту и вытащила бутылку домашней настойки, -- ну, я вас предупредила, хоть родители ваши и против. Они-то тоже считают себя шибко умными, в колдовство не верят. Ну, вот когда заберут деток их злые силы, тогда забегают они, а уж поздно будет. В общем, девки, забудьте всё, что я вам тут рассказала; считайте, что бабка ваша с ума сошла, только помните, если голос услышите -- бегите. А сейчас вон пошли, отдохнуть хочу. Мы вымелись из избы быстрее ветра. Если бы родители узнали, что мы приставали к бабушке с такими расспросами, они явно не пришли бы в восторг, поэтому лучше было свалить, надеясь лишь на то, что она не пожалуется им на наше излишнее любопытство. -- И как это понимать? -- поинтересовалась Мотря, когда мы пришли в наше секретное место на старый сеновал. Здесь был наш мир, мы могли отдыхать спокойно, не боясь, что нас кто-то застанет. Лестница на сеновал вела достаточно хлипкая и могла выдержать только нас, двух худеньких юрких девчонок. Родители это понимали и ни под каким видом сюда бы не полезли. -- А вот, бог его знает, -- пожала я плечами, -- что Настасье в голову взбрело, надо же: деревня колдунов! А у самой ведь партбилет в столе лежит. -- А и действительно, куда делась Салика? -- продолжала интересоваться Мотря. --Она ведь пропала, ты ж в последний день не пришла на занятия, приболела, помнишь? Я кивнула, естественно помню, маразм пока ещё не заключил меня в свои цепкие объятия. -- Ну вот, -- продолжала Мотря, -- а нам на последнем уроке сказали, что Салика с нами учиться больше не будет, мол, заболела сильно и по состоянию здоровья овладевать знаниями не сможет. -- Серьёзно? -- аж подскочила я. -- Вот тогда совсем непонятно, что с ней могло приключиться, она ведь здоровая всегда была, как кобыла! Но одно дело то, что она заболела, и совсем другое, поверить, что её душа теперь по серым туманам блуждает, не находишь? -- Да ладно душа, -- отмахнулась Мотря, -- а вот кто теперь в её теле? --Ты что, серьёзно в это веришь? -- удивилась я. -- Знаешь, похоже да. Видела я тут кое-что, не хотела тебя пугать, вот и молчала, а сейчас, раз уж пошло такое у нас с тобой откровение, должна я тебе признаться кое в чём. Надеюсь, после этого ты моей подругой останешься. Оша замолчала. Ей явно было тяжело вспоминать. Я понял, что сейчас нам поведают о первом девичьем предательстве. Говорят, у девчонок всё по-другому устроено; это вот нам пофиг, кто тебя предал: девушка или друг -- всё одинаково остро воспринимается; а девчонкам больнее, если подруга не той оказалась, хотя, как по мне, так это утверждение достаточно спорное. -- И что же Мотря сказала? Это у Юрика нервы сдали, переживает за меня. -- Оказывается, -- вздохнув, решилась Оша, -- Мотря согласилась погулять с парнем, который мне очень нравился. Точнее, после танцев он ее проводить предложил, и она согласилась. Знали бы вы, какой шок я испытала. -- А что в этом такого-то? -- искренне удивился Дамир. -- Ну, проводил парень девчонку и что с того? Или там все гораздо дальше зашло? -- Нет, ты что, -- бабулька казалась искренне шокированной, -- не было у них ничего! И да, по нынешним временам ничего страшного и впрямь не произошло, но если учитывать реалии того времени... О, для меня это было настоящее предательство. По тогдашнему кодексу чести, моя подруга не имела права соглашаться гулять с тем парнем. Но в ещё больший шок я пришла, когда услышала, что во время той прогулки случилось. Мотря и Овдей, так того парня звали, пошли домой не прямо, а через поля. И когда они проходили по узкой кромке, отделяющей поля от деревьев, произошло Это. Идут они значит и слышат из за деревьев: -- Овдей, Мотря, я здесь, идите ко мне, мне холодно... Мотря не испугалась, удивилась только. Чего, думает, такое, зачем Салика ночью в посадке сидит? Смотрит, а Овдей побледнел и головой ей машет, мол, стой на месте и не дергайся. Она ему знаками: случилось то что? А из-за деревьев опять: -- Помогите, мне холодно. Тут Овдей шаг вперёд сделал и говорит громко так: -- Лес тебя принял, лес и согреет, иди с богом, Салика, а живых не трожь. И потом быстро увел Мотрю по направлению к дому. А когда они уже подходили, услышали вдруг скулеж за спиной. Мотря вообще собачница была и сразу повернулась поглядеть, смотрит, а за ними лайка рыжая бежит, старая, без уха. Она хотела кусочек хлеба ей кинуть, всегда с собой в сумке носила пакетик сухарей, а Овдей опять головой машет. -- Не вздумай, -- говорит, -- если жизнь дорога. Сука, Салика, пустила нечисть в деревню. Мотря ему: -- Ты чего, какая нечисть, это ж собака! А он ей: -- Погляди на лапы "собаки" этой, у нее они в другую стороны вывернуты в суставах, наоборот. И улыбается она. Не собака это, а нечисть. Иди себе спокойно, не реагируй на нее и она нам ничего не сделает. Начнёшь руки тянуть, сгинешь. Мотря глядь, а лапы у псинки и впрямь вывернуты, и улыбается она, ну, прям как человек. Овдей Мотрю за руку схватил, затащил на крыльцо, в избу силком запихал и к себе пошел. Рассказав все это, Мотря на короб старый села и заплакала. Я говорю, что случилось-то, неужто тебе так Салику жалко? И тут-то и призналась моя подружка непутёвая, что влюбиться успела по уши в Овдея, только он исчез. -- Как исчез? -- подпрыгнули мы, начисто забыв о том, что все происходило задолго до рождения наших родителей и почему их теперь в побуждении зла обвиняют абсолютно непонятно. -- Да вот так, -- вздохнула Оша и отпила чаю, -- в ту ночь до своей избы он так и не дошел. Родители его и не забеспокоились сначала: он шестнадцатый в семье, разве ж за всеми усмотришь, да и не младенец ведь, знать, загулял, жрать захочет, придет. Только через неделю и поняли, что что-то не так. Стали искать, только где его найдешь. Словно в реку канул, ни тела, ничего. В конце концов, решили, что подался он в город за лучшей жизнью, такое у нас случалось периодически, вот только Мотря в это не поверила, твердила, что без нее бы он не ушел. Скорее всего, говорит, Салика с псинкой его по дороге подкараулили. Мы с парнями были в шоке. Ну, ни хрена себе истории происходили в глухих деревнях, ужастик любой обзавидуется... -- Все это жутко, конечно, но при чем тут Нина и Петр? Похоже, что зло водилось в этих землях задолго до них, -- полный недоумения я так и спросил. -- Да погоди ты, -- отмахнулась Оша, -- это же присказка просто, сказка потом будет. Я сейчас объяснить вам пытаюсь, как Овдей обосновался на этой земле, а уж разбудили его и правда Петр с Ниной своей неправильной, больной насквозь любовью. -- А, даже так? Ну, ок, давайте послушаем, похоже рассказ ещё не окончен. -- В общем, мы с Мотрей понятия не имели, что делать в сложившейся ситуации. Вроде, мы и знаем, куда делся Овдей, только кто ж нам поверит? Ну, представьте, приходим мы, значит, в милицию и говорим: а Овдей-то в город не уезжал, его нечисть уволокла из соседней деревни. Думаю, школу бы после таких откровений мы не закончили. Мотря, дурочка влюбленная, порывалась сходить хотя бы к Овдея родителям, но я-то поумнее была и ее остановила. --Неча, -- сказала, -- народ потешать, не поверит тебе никто. С трудом, но удалось мысли безумные из ее головы выбить. Ну, а в деревне становилось тем временем все неспокойнее, особенно жутко было в районе Старой Мельницы. Да, мельничный комплекс, куда вы парни приехали, не первый в деревне у нас: мельница здесь была всегда, и так уж получилось, что стала она средоточием зла. Люди стали замечать, что в ночи загораются огни в окнах, ухало и хохотало там что-то, а потом и вовсе стали пропадать дети и подростки. Просто начинали плохо спать, говорили, что снится им мельница, а потом... Просто исчезали. -- И что, их не искали что ли? -- вскинулся я. -- Неужели трудно было на ту мельницу сходить? -- Да ты нас дураками или зверьём не считай, -- Оша даже оскорбилась, -- естественно, пропавших искали. Ночью-то, конечно, никто на мельницу бы не сунулся, жизнь дороже, но днём ее обыскали сверху до низу. К тому времени она уже лет пятнадцать как не работала и, если честно, искать там особо было и негде: пустые темные помещения, из которых давно уже вынесли все, что представляло хоть какую-то ценность. Никаких следов пропавших или чего-то паранормального там при свете солнца не было и в помине, но стоило темноте накрыть деревню... О, тогда-то и начиналось все самое интересное. Все, кто мог, в город сбежали, никому ж не охота без детей остаться. Ну, а нам ехать было некуда, мы и остались. И я стала чувствовать, что Зло, чем бы оно ни было, идёт за мной. Впрочем, у Мотри были те же ощущения. Она стала мне говорить, что видит за окнами Овдея. Он стоит к стеклу прислонившись и постоянно повторяет, что ему холодно. Ей очень хотелось открыть, прям говорит тянуло, но страх был сильнее, и она так и не решилась. Притворялась, что его не видит и включала погромче старенькое радио. А если совсем уж страшно становилось, то повторяла те слова, которые он Салике сказал: -- Лес тебя принял, лес и согреет. Уходи в лес, там тебе место. И он отступал. Не исчезал, нет, именно отступал, пятился в темноту. Так мы и жили до осени, а потом деревню так тряхнуло, что не приведи Господи. В самом конце октября разом исчезло тринадцать подростков из нашего класса. Из дому пропали, из своих кроватей. Спать легли, а утром оказалось, что дома их нет, в окно выскочили и все дела. И самое жуткое, что среди пропавших была Мотря. Добрался, знать, до нее Овдей. Ну, этого уж народ не стерпел, решил сжечь мельницу к чертовой матери. Взяли факелы, да пошли всем скопом. Только хорошо, что решили все же помещения осмотреть перед тем, как красного петуха пустить, потому что на складе лежала Мотря, живая, без сознания только. Ну, ее, естественно, в больницу отправили, а мельницу все же сожгли. И знаете, это помогло. Все прекратилось, будто ничего и не было. Остальных пропавших так и не нашли, правда, но на это никто особо и надеялся. Мотря в себя пришла и рассказала, что выманили ее из дома Овдей и Салика, звали с собой на мельницу, и она противостоять не смогла, пошла за ними. Впрочем, ей особо никто не поверил. Приезжали эксперты из города и версию выдвинули, что молодежь надышалась парами с болот, которые вызывают галлюцинации и утонула, собой не владея. Им поверили, и жизнь вернулась на круги своя. Мы закончили школу, почти одновременно и очень удачно, по деревенским меркам, вышли замуж, родили детей... Жизнь наша текла спокойно до тех пор, пока Ниночка, старшая дочь Мотри, в возраст не вошла и не связалась с Петром, парнем из соседней деревни. Вот после этого всё и началось по новой.