Касание

Весна в Вересковой Пустоши была женщиной противоречивой: мягкой на вид, но с цепким дыханием январской стужи. По утрам она всё ещё трогала тропинки тонкими узорами льда, заставляла стёкла домов индеветь под натиском морозных вьюг — последняя дань уходящей зиме. Деревья стояли в задумчивой полудрёме, ведь до первой робкой зелени было далеко, но ветви заметно расправились: снег сошёл, освободив их от тяжёлого плена. Земля, набухшая влагой, уже пустила первую озимую траву — робкую, яркую, как надежда, отчего старейшины и порешили: пора выпускать скот на пастбище. За долгие холода животина исхудала, обленилась, и солнце сейчас было нужно ей не меньше, чем людям. И, в общем-то, всё шло своим чередом. Гермиона проснулась с первыми лучами розового рассвета, едва тронувшими ставни. Умылась ледяной водой из рукомойника — кожа на щеках тут же вспыхнула румянцем, в связи с чем отогнались последние крупицы тяжёлого сна. Этот неприхотливый ритуал возвращал девушку к равновесию: грёзы её были достаточно живыми и нелёгкими, поэтому если сразу не смыть следы прошедших часов, можно было весь день промаяться над осмыслением знаков, которые ей в них чудились. Девушка спешно собрала непокорные локоны в высокий хвост, перехватила их кожаным шнурком, чтобы не лезли в глаза во время работы. Потрепав за ушком пушистого кота — Живоглота, что сидел на подоконнике и с явным недовольством щурился на утренний свет. Животное выразило свою крайнюю неприязнь к пробуждению, слегка куснув хозяйку за палец, отчего Гермиона улыбнулась, чмокнула его в макушку и через минуту уже набросила на плечи шерстяную, холщовую шаль. В Пустоши начинала кипеть жизнь: где-то вдалеке глухо стучал молоток — верно, кузнец Уизли спозаранку взялся за работу. Фыркали лошади, перекликались соседи, вышедшие во дворы. Гермиона заперла дверь своего дома на тяжёлый засов, подхватила с крыльца плетёную корзину и уверенным шагом направилась к околице. Чем выше поднималось солнце, тем прозрачнее становился туман. Морось больше не обжигала щёки — только мягко касалась кожи и таяла на губах солоноватой влагой. Холодный воздух больше не царапал горло, не щипал ноздри, и девушка рискнула стянуть с шеи шарф. Тяжёлая ткань упала на плечи, лёгким плащом укрывая ей спину. Девушка миновала несколько улиц — деревянные мостки, утопавшие в грязи после таяния снегов, знакомые покосившиеся заборы, колодец со сколотым краем, где уже толпились бабы с вёдрами, перемывая косточки соседям, — и остановилась у небольшого особняка на отшибе. Оставила корзину возле ограды и поднялась на крыльцо, пахнущее прелой древесиной. Изнутри доносился густой, терпкий запах травяного варева — смесь мяты, зверобоя и ещё чего-то горьковатого, что Гермиона пока не умела распознавать с закрытыми глазами. Она постучала — сперва робко, потом настойчивее. В доме послышалось копошение, затем звон — стекло, разбитое вдребезги. Гермиона замерла, прислушиваясь. В её голове уже успела пронестись вереница невесёлых картин: от упавшего в обморок аптекаря до ещё более ужасающих сцен. Но не успела она додумать самую жуткую из них, как дверь распахнулась. На пороге появился мистер Олливандер. Седой, сутулый, с большими серыми глазами за толстыми стёклами очков и неизменной доброй улыбкой, которая пряталась в уголках его губ. Он был в заляпанном чем-то бурым переднике, выглядел заспанным и слегка неуверенным: в руке его покоился осколок синего стекла. — А, дитя моё, — прогудел он мягко, будто появление девушки было единственным, что могло исправить это утро. — Ты как раз вовремя! Я тут невзначай разбил настойку валерианы. Пол в прихожей теперь пахнет так, словно сюда заходил успокоиться сам лесной царь. Гермиона невольно улыбнулась, напряжение тут же отпустило её плечи. — Я могу помочь с уборкой, — предложила она, протягивая руку за веником. — Помочь ты мне можешь, сходив в поля, — Олливандер ловко перехватил её ладонь и вложил в неё холщовый мешочек с семенами. — Мать-и-мачеха пошла. У самой околицы, где пригорок. Собери свежих листьев, да корней прихвати, сколько нароешь. Ну и не забудь засадить землю: мы должны быть благодарны ей за то, какие чудеса она нам предоставляет. Девушка загадочно улыбнулась, закидывая мешочек на плечо. — Так и быть, до заката постараюсь управиться. — Голос её звучал насмешливо, но глаза смотрели тепло. — Но я знаю, что вы так и не уберёте пятно от настойки. Уж больно вам нравится этот приторный аромат. Мужчина громко рассмеялся, выходя вслед за подопечной во двор. Морщины у глаз собрались лучиками, делая его лицо ещё более добрым. — Раскусила, дорогая. — Он погрозил ей пальцем, но в жесте этом не было и тени строгости. — Шибко внимательной выросла. Вся в отца. Не успел он договорить, как мимо них вихрем пронеслась всадница на вороном жеребце. Конь взметнул копытами грязь, забрызгав подол юбки Гермионы, но дворянка даже не обернулась. Пэнси Паркинсон. Вид у неё был хмурый, под глазами пролегли глубокие тени — такие не скроешь никакой пудрой. Тёмные волосы, обычно уложенные в замысловатую причёску, сегодня были кое-как стянуты на затылке, выбившиеся пряди хлестали по бледным щекам. Даже не поздоровавшись, даже не взглянув в их сторону, девушка пришпорила коня и поскакала к тропинке, ведущей в сторону крутого утёса. Гермиона проводила её взглядом и поджала губы. — Зачастила она в этой части поселения, — пробормотала она, и в голосе её прозвучала не столько злость, сколько недоумение. — Раньше я её видела только в церкви да на ярмарках. А теперь... Настроение, такое светлое ещё минуту назад, резко сошло на нет. С Пэнси у Гермионы были сложные отношения — та никогда не упускала случая отпустить колкость в сторону «деревенской выскочки, мнящей себя учёной». Но сейчас, глядя на её ссутуленную спину и то, как отчаянно она вонзает каблуки в бока лошади, Гермиона почувствовала не привычное раздражение, а что-то иное. Олливандер проследил за её взглядом и тяжело вздохнул. — Взрослость в столь юном возрасте никого краше не делает, — заметил он тихо, присаживаясь на порожек крыльца. — Персефона ищет помощи. Её мать совсем плоха — с кровати перестала подниматься, бредит теперь не только ночами, но и днём. А отец, будто того и дожидаясь, утонул в хмеле: поместье их идёт в упадок. Одной ей слишком тяжело поднимать хозяйство с колен. И так фамилия обеднела, а если, чего хуже, мать уйдёт — беда будет. Быстро вместе с отцом староста их вышвырнет в комнаты над пабом или, того хуже, каким-нибудь публичным домом. Гермиона перевела на опекуна полный непонимания взгляд. — А почему мы не в силах им помочь? — спросила она, и в голосе её прозвучало искреннее недоумение. — Вы же лучший аптекарь на сто миль вокруг. Если кто и способен... Мужчина покачал головой, и на лице его отразилась такая усталость, что Гермионе вдруг стало не по себе. — Видишь ли, моя милая... — Старик провёл ладонью по лицу, словно смахивая невидимую паутину. — Какие только лекарства я не перепробовал. Что только не пытался выдумать — безрезультатно. Ни гроша с Персефоны не взял — знал же, как ей тяжело, сам видел, как она мечется между больной матерью, пьяным отцом и хозяйством, которое валится из рук... — Он сглотнул, и Гермиона заметила, как дрогнули его пальцы. — Но мне не удалось избавить эту семью от боли. — Олливандер смахнул непрошеную слезу, и у девушки от этого жеста защемило сердце. — Как и твою, когда. Не смог уберечь Джона и Джин... Теперь и Персефоне подставить плечо не в состоянии... Старик замолчал, и в тишине утра эти слова прозвучали особенно горько. Гермиона хотела что-то сказать, утешить, но тот поднял руку, останавливая её. — Это уже похоже на проклятие, — продолжил мужчина тихо. — Как бы я ни пытался помочь близким мне людям — всё заканчивается плохо. — Он покачал головой. — Но благо, варианты ещё есть. По спине Грейнджер пробежали мурашки. Она поняла, о ком он говорит, ещё до того, как вопрос сорвался с губ. — Вы говорите про… сестёр Блэк? — Да-да, — кивнул Олливандер, и в глазах его мелькнуло что-то странное — смесь страха и уважения. — Именно про них. И не делай такое испуганное выражение лица — ты не оленёнок, а львица. Я тебя знаю. Он ласково потрепал её по руке. — Просто прими тот факт, что эти дамы очень и очень сильны. Они ведуют. Они знают больше, чем мы. Им открыты другие уровни, другие формулы, иные законы мироздания. Их боятся — о да, их боятся так, что мужики обходят стороной лес, а бабы шёпотом крестятся при одном упоминании имени Беллатрикс или Нарциссы. Но ими сложно не восхищаться, если увидеть хотя бы раз. Гермиона нахмурилась. Она впервые сталкивалась не с привычными страхами и пересудами о двух сёстрах, а с таким… почтительным отношением. — Но Беллатрикс ведь вряд ли окажет помощь Пэнси, — задумчиво произнесла она, пытаясь осмыслить услышанное. — Она же... — девушка запнулась, подбирая слова. — Живёт в лесу, приносит жертвы на Чёрном Камне и общается с мёртвыми. Какое ей дело до больной женщины из обедневшей семьи? — Нет-нет-нет, моя дорогая. — Олливандер добродушно улыбнулся, поднимаясь на ноги и кладя ладонь на плечо подопечной. — Чудеса подобного рода доступны только Нарциссе. Беллатрикс — сила иного порядка. Она может наслать мор или отвести его, может забрать жизнь или подарить смерть лёгкую, но целительство — удел младшей сестры. Только белая ведунья знает толк в травах и заговорах на здравие. И к тому же... Старик усмехнулся, и в усмешке этой промелькнуло что-то заговорщицкое. — Они с Персефоной действительно резонируют на одном уровне. Пэнси — девочка с характером, колючая, гордая, но внутри неё столько боли, что хоть отбавляй. Нарцисса поймёт её, как никто другой. У них обеих за плечами трагедии, о которых не кричат на каждом углу. А вот Беллатрикс... — Он внимательно посмотрел на Гермиону. — С ней общий язык легко смогла бы найти ты. Гермиона замерла. — Я? — Ой, что-то я разговорился, — спохватился Олливандер, махнув рукой. Взгляд его вдруг стал рассеянным, словно он только сейчас осознал, что сказал лишнее. — В общем, оставим эту тему на более дальний разговор. Тогда ты всё поймёшь, сейчас пока рано. Он развернулся и, не прощаясь, вошёл в дом, притворив за собой дверь. Щёлкнул засов — разговор был окончен. Гермиона осталась стоять посреди двора, сжимая в руках холщовый мешочек и чувствуя, как в голове роятся сотни вопросов. Ветер трепал её волосы, выбившиеся из хвоста, где-то вдалеке заливался петух, а она всё стояла и смотрела на закрытую дверь, за которой скрылся человек, только что перевернувший её представление о мире. С Беллатрикс общий язык легко смогла бы найти... Она? Что за чушь? Она, Гермиона Грейнджер, дочь деревенского лекаря, воспитанница аптекаря, и Беллатрикс Блэк — безумная ведьма, живущая в Чёрном Лесу, которую боятся даже самые отчаянные смельчаки? И всё же… Гермиона вспомнила сны, которые видела последние недели. Лес. Чёрный Камень. Женщина в развевающемся плаще, стоящая спиной. И тихий голос, зовущий её по имени. Девушка тряхнула головой, отгоняя наваждение. Глупости. Просто работа с травами и постоянные разговоры о нечисти влияют на воображение. Но мешочек с семенами вдруг показался тяжелее, чем был. Гермиона поправила шаль на плечах и решительно направилась к околице. Мать-и-мачеха ждать не будет. А все эти разговоры о сёстрах, резонансах и предназначениях — пусть остаются на потом. Она шла по размокшей тропинке, старательно обходя лужи, и думала о Пэнси. О том, как та несётся на своём жеребце к утёсу. К поместью Нарциссы Блэк. Резонируют на одном уровне. Что бы это значило? И почему при мысли о том, что Пэнси сейчас, возможно, стоит на пороге дома Белой Колдуньи, в груди шевельнулось что-то, похожее на… ревность? Гермиона отогнала и это чувство. Глупо. Ей-то какое дело до Пэнси Паркинсон? И всё же, подходя к пригорку, где уже желтели первые головки мать-и-мачехи, она то и дело оборачивалась на утёс. Там, за туманной дымкой, пряталось поместье, о котором в деревне ходили самые невероятные слухи. Говорили, что в саду у Нарциссы цветы благоухают даже зимой. Что она может снять порчу одним лишь взглядом. Что её дом обходят стороной звери и нечисть, потому что чувствуют силу, которая сложнее чего бы там ни было в этих землях. И говорили, что после смерти мужа и сына она никого не подпускает к себе ближе, чем на шаг. Но, кто знает, как плетутся нити судеб... *** Пэнси спешилась возле еловых зарослей, скрывающих подход к скромному поместью, словно приросшему к выступу горы. Вороной жеребец всхрапнул, кося глазом на тёмные стволы, — даже животные чувствовали здесь что-то особенное. Воздух пах хвоей и сыростью, но сквозь эти привычные запахи пробивалось нечто иное — тонкий, едва уловимый аромат сушёных трав и ещё чего-то древнего. Тягучего. Девушка привязала повод к суку, на мгновение задержала ладонь на тёплой шее коня, словно ища поддержки, и уверенным шагом направилась к увитому плющом забору. Под ногами хрустел гравий — единственный звук, нарушавший звенящую тишину. Сердце колотилось где-то у горла, но Пэнси запретила себе дрожать. Она — Паркинсон. Пусть её семья обеднела, пусть качается на краю пропасти, но кровь в её жилах всё ещё голубая. Это не отнять. Она не имеет права показывать слабость. Особенно здесь. Особенно сейчас. Остановившись у калитки, девушка вцепилась в холодный металл — чугун был покрыт затейливой вязью, напоминающей переплетённые ветви терновника, — и вгляделась в территорию особняка. Сад утопал в странной, неестественной для ранней весны зелени: кусты уже выпустили почки, а кое-где даже проклюнулись первые цветы. Белые, с серебристым отливом, они росли прямо у крыльца, и Пэнси готова была поклясться, что такие видела лишь однажды — на старинном гобелене в доме бабушки, ещё до того, как тот продали. «Как ей это удаётся?» — мелькнула мысль, но девушка тут же отогнала её прочь. И ей повезло — старая служанка, сухонькая, в сером переднике, спешила к одному из сараев. Женщина двигалась с той особой торопливостью, какая бывает у тех, кто привык успевать всюду, где нужна помощь. Пэнси набрала полную грудь воздуха и крикнула, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо: — Милая мисс! Впустите меня переговорить с хозяйкой сих земель! Женщина вздрогнула, испуганно обернулась — видно, не привыкла к чужим голосам в этой тишине. Лицо у неё было доброе, с сетью морщин у глаз, но в первый миг на нём отразился такой неподдельный ужас, словно Пэнси явилась прямиком с того света. Однако служанка быстро спохватилась, одёрнула передник и засеменила к калитке, на ходу вытирая руки о ткань — на пальцах остались тёмные разводы, похожие на землю или, может быть, на что-то другое. — Добрый день, юная мисс, простите, что я так нерасторопна... — запричитала она, с лязгом отодвигая тяжёлый засов. Голос у неё был высокий, чуть дрожащий, как у старой птицы. — Проходите, не стоит мёрзнуть у подхода! Располагайтесь пока в прихожей и немного подождите. Добби уточнит у госпожи Нарциссы, сможет ли она вас выслушать. Пэнси коротко кивнула, сжала губы и, тихо сказав «Веди», шагнула вслед за служанкой на крыльцо. Ступени скрипнули под ногами — не жалобно, а солидно, с достоинством, как и положено скрипеть в доме с историей. Внутри поместье оказалось ещё величественнее, чем снаружи. Очутившись в холле, Пэнси еле сдержалась, чтобы не присвистнуть: даже в лучшие годы её семья не могла позволить себе и десятой доли той роскоши, что царила здесь. Подсвечники из литого серебра с хрустальными подвесками — каждый из них гранёный, играющий тусклым светом даже при пасмурном дне. Резные панели из тёмного дуба, покрытые таким замысловатым узором, что дух захватывало: листья, звери, птицы и среди них — странные символы, которых Пэнси не узнавала, но от которых веяло древностью. Огромный каменный камин занимал едва ли не половину стены. В нём уютно потрескивали поленья, и пламя плясало так призывно, что Пэнси пришлось сделать усилие, чтобы не подойти и не протянуть к нему озябшие руки. Кожаные кресла и диваны темно-вишнёвой кожи манили утонуть в своей глубине, обещая покой и забвение. Книжные шкафы под самый потолок — Пэнси насчитала шесть, прежде чем сбилась, — ломились от фолиантов в кожаных переплётах с золотым тиснением. Корешки пестрели названиями на языках, которых девушка не знала, и это почему-то кольнуло особенно остро: здесь, в этом доме, знание текло рекой, а у неё, Паркинсон, не осталось даже приличной библиотеки ведь всё распродали за долги. Тяжёлые зелёные шторы, бархатные, с золотой кисточной бахромой, приглушали дневной свет, превращая его в мягкое, ласкающее глаза сияние. Каждая деталь здесь кричала о статусе, вкусе и древности рода. Воздух пах воском, деревом и тем самым неуловимым ароматом трав, который Пэнси уловила ещё снаружи. Но сейчас Персефоне было не до восторгов. Мыслями она была там, в угасающем поместье Паркинсонов, где мать металась в горячечном бреду, не узнавая ни дочь, ни слуг. Где отец уже с утра наливал первую кружку, пряча глаза и бормоча что-то о былых временах. Где стены, казалось, давили со всех сторон, напоминая о падении — с каждым проданным стулом, с каждой угасшей свечой. Девушка гордо вскинула подбородок и замерла посреди холла, ожидая появления той, в ком нуждалась больше всех на свете. Но минуты тянулись бесконечно долго... Пэнси считала про себя, чтобы не сорваться. Раз. Два. Три. Четыре. Свечи в подсвечниках оплывали, роняя воск на серебро — белые капли застывали, как слёзы. Где-то в глубине дома тикали часы — монотонно, неумолимо, каждый удар маятника отдавался в висках. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Пэнси перебирала в памяти всё, что знала о леди Блэк. Ссыльная аристократка. Белая колдунья. Вдова. Поговаривали, что муж её сошёл с ума и убил их новорождённого сына, а потом и себя. После этого Нарцисса затворилась в поместье и почти не показывалась людям. Говорили, что она никого не подпускает ближе, чем на шаг. Так же местные сведухи сплетничали на счёт того, что от взгляда аристократки стынет кровь. В общем, городили разное. Девять. Десять. Одиннадцать. Наконец на лестнице послышались шаги. Пэнси дёрнулась, подалась вперёд — но это была всего лишь Добби. Служанка спустилась, пряча глаза, и остановилась на почтительном расстоянии, теребя край передника. — Приношу свои искренние извинения, мисс, — голос её дрожал, как струна. — Но госпожа сейчас не в силах кого-либо принять. Слова прозвучали как пощёчина. Внутри Пэнси всё оборвалось. На миг ей показалось, что пол уходит из-под ног, что воздух кончился, что она сейчас просто упадёт — прямо здесь, на этот безупречно чистый ковёр, и уже не встанет. Она знала, что может быть и так. Знала, что леди Блэк славится своей неприступностью. Знала, что она никого не принимает. Но где-то в глубине души теплилась надежда — глупая, отчаянная, последняя, как свеча на ветру. И всё же леди семьи Паркинсон не сдаются. Пэнси шагнула вперёд, и служанка испуганно попятилась, наткнувшись спиной на перила лестницы. Голос дворянки, обычно колкий и насмешливый, вдруг дрогнул — всего на миг, но достаточно, чтобы выдать отчаяние, которое она так тщательно прятала. — Позволь мне пройти к госпоже Блэк. Девушка говорила тихо, но в этой звенящей тишине каждое слово звучало как удар колокола. — Это вопрос жизни и смерти. Она сглотнула, чувствуя, как предательски щиплет глаза, как подступает к горлу противный ком. Нет. Только не плакать. Не здесь. — Я понимаю, что с моей стороны будет крайне некрасиво вот так врываться в покои леди. Понимаю, что мы не представлены должным образом, что моя семья… Голос сорвался. Пэнси зажмурилась на мгновение, собирая остатки достоинства, и заставила себя продолжить: — …сейчас не в том положении, чтобы требовать внимания. Но она единственная, кто может спасти мою мать. Только госпожа Нарцисса. Только ей я могу доверить свои опасения. Прошу тебя... Пожалуйста... Последние слова дались с таким трудом, словно их вырывали из груди клещами. Персефона Паркинсон не привыкла просить. Она привыкла требовать, брать, огрызаться и царапаться, защищая свою гордость, как одичавшая кошка защищает последний кусок. Но сейчас всё это — гордость, спесь, колкости — значило разительно меньше, чем жизнь единственного человека, который её по-настоящему любил. Добби замялась, явно разрываясь между долгом и состраданием. В глазах служанки мелькнуло что-то человеческое, тёплое — видно, и у неё было сердце. И в этот миг сверху раздался голос. Тихий, мелодичный, но с такой ледяной ноткой, что по спине Пэнси пробежали мурашки — не от страха, от предчувствия. — Не стоит, милая. Эта девушка и впрямь пришла не за праздной беседой и не из искреннего любопытства. Пэнси подняла взгляд — и замерла. На лестнице, чуть выше середины пролёта, стояла женщина невообразимой красоты. Холодные голубые глаза, словно впитавшие в себя цвет горных ледников — такую радужку Пэнси видела лишь однажды, у старого портрета в замке дальней родственницы, и то думала, что художник приукрасил. Белые волосы, забранные в элегантную, чуть небрежную причёску — ни одна прядь не смела выбиться из этого совершенства, хотя ветерок из приоткрытого окна шевелил тонкие кружева на запястьях чужого платья. Сапфировое утеплённое одеяние облегало тонкую фигуру, подчёркивая аристократичную бледность кожи. Дорогая ткань мягко струилась при каждом движении, переливаясь в свете свечей глубоким синим огнём. Она стояла, опираясь рукой на перила, и смотрела вниз с таким выражением, будто весь мир был всего лишь театром, а она — уставшей от этого абсурда единственной зрительницей. В каждой линии её тела читалась порода, выправка, которую не купить и не натренировать — которую можно только впитать с молоком матери, с кровью предков, с воздухом родовых поместий. Нарцисса Блэк. Белая Колдунья. Вдова. Изгнанница. Обогнув служанку, она жестом отпустила ту — Добби тут же исчезла, растворилась в тенях, словно её и не было, — и медленно спустилась к нежданной гостье. Каждый шаг её был выверен, каждое движение исполнено грации, которой нельзя научиться. Каблучки мягко стучали по дереву, шуршала юбка, и Пэнси поймала себя на том, что затаила дыхание. Соболиные брови аристократки слегка сдвинулись к переносице — она была не совсем довольна тем, что её потревожили. Но во взгляде мелькнуло и что-то другое: любопытство, пополам с усталостью. Как у человека, который давно уже ничего не ждёт от жизни, но всё ещё способен удивиться. — Персефона Паркинсон, если не ошибаюсь, — коротко обозначила хозяйка поместья, останавливаясь в двух шагах от гостьи. Не вопрос - утверждение. Она не протянула руки для приветствия. Даже не улыбнулась. Просто стояла и смотрела — и от этого взгляда хотелось одновременно провалиться сквозь землю и выпрямить спину ещё сильнее. — Чем могу быть полезна в столь нелёгкий час? Пэнси вдруг остро осознала, как жалко, наверное, выглядит со стороны. Платье, ещё вчера казавшееся приличным — тёмно-зелёное, с кружевным воротником, — сейчас чувствовалось поношенным и дешёвым. На подоле, она знала, есть пятно от грязи, когда она спешивалась. Под глазами, верно, залегли тени — она не спала трое суток, вглядываясь в бледное лицо матери. А гордо вскинутый подбородок, скорее всего, только подчёркивал отчаяние во взгляде, а не скрывал его. Но отступать было некуда. — Леди Блэк, — начала она, и голос предательски дрогнул на первом же слове. Пэнси сглотнула, заставила себя выдохнуть. Вдох-выдох. Как учила мать, когда она, маленькая, боялась выступать перед гостями. — Моя мать при смерти. Местный аптекарь, мистер Олливандер… сделал всё, что мог. Но её болезнь не поддаётся никаким лекарствам. Я… Она запнулась, подбирая слова, которые не звучали бы как унижение. Слова, которые не рассыплются в прах от одного ледяного взгляда. — Я слышала, что вы обладаете знаниями, которых нет у других. Я пришла просить вашей помощи. Нарцисса слушала молча, не перебивая, не меняясь в лице. Только пальцы, лежащие на перилах, чуть заметно дрогнули, когда Пэнси произнесла имя аптекаря. Совсем чуть-чуть — но Пэнси заметила. — Мистер Олливандер — хороший травник, — сказала Белая Колдунья наконец. Голос её звучал ровно, без эмоций, словно она обсуждала погоду, и только лёгкий прищур чужих очей выдавал крайнюю заинтересованность. — Если он не смог помочь, значит, болезнь действительно необычная. Расскажите подробнее, что именно происходит с вашей матерью? Пэнси почувствовала, как внутри шевельнулась надежда — осторожная, робкая, как первый весенний росток. Её не прогнали. Её слушают. — Она… — Пэнси замялась, пытаясь описать то, что сама с трудом понимала. Странно формулировать болезнь словами, когда видишь её каждый день воочию. — Всё началось с простуды, что подкосила маму ещё в начале зимы. Кашель, слабость, дрожь в пальцах. Мы думали, пройдёт. Думали, просто перемёрзла где-то. Она сжала руки в замок, чтобы не дрожали. — Но потом появилась эта… сыпь. Сначала на руках, маленькие красные точки. Мы не придали значения. А потом она пошла дальше, по всему телу. Мистер Олливандер давал мази, примочки, поил отварами — ничего не помогало. Сыпь превратилась в язвы, а неделю назад у мамы начался жар. Такой, что даже лёд таял на лбу за несколько мгновений. Голос Пэнси дрогнул, но она заставила себя договорить: — Она перестала вставать, перестала узнавать меня… — Девушка сглотнула подступивший к горлу ком. — Она кричит по ночам. Кричит так, будто видит что-то страшное. А днём лежит и смотрит в одну точку. И не говорит ничего. Совсем. Будто я наблюдаю за тем, как гаснут в ней последние отблески жизни. Нарцисса слушала, и с каждым словом Пэнси её лицо становилось всё более отстранённым. Казалось, она уходит куда-то глубоко внутрь себя, сопоставляя, вспоминая, вычисляя. Но в глазах, в самой их глубине, мелькнуло что-то — может быть, узнавание. Или сочувствие, тщательно спрятанное под маской холодности. — Опишите язвы, — попросила она. Голос стал тише, деловитее. — Цвет, запах. Есть ли гной? Пэнси поёжилась, вспоминая. От одного только мысленного образа к горлу подкатывала тошнота, но она заставила себя говорить чётко, по существу. — Края синеватые, будто синяк, который не проходит. Середина тёмная, почти чёрная. Запах… — Она сглотнула, чувствуя, как во рту появляется горький привкус. — Сладковатый. Гнилостный. Пахнет так, словно рядом с ней положили кусок мяса, что начал портиться. Гноя почти нет, только сукровица — прозрачная, с лёгкой желтизной. Повисла тишина. Такая густая, что Пэнси слышала, как потрескивают дрова в камине и как где-то далеко капает вода — может быть, в кухне, может быть, в саду. Нарцисса отвернулась, прошлась по холлу — всего несколько шагов туда-обратно, но в этой походке читалась напряжённая работа мысли. Пальцы её касались то подлокотника кресла, то корешка книги на ближайшей полке — рассеянно, почти бессознательно. Пэнси затаила дыхание. — Это не простуда, — наконец сказала Белая Колдунья. Голос её стал тише, серьёзнее, в нём появились металлические нотки. — И не обычная хворь. То, что вы описываете… похоже на касание. — На касание? — не поняла Пэнси, нахмурившись. — Кого или чего? Нарцисса остановилась и посмотрела на неё в упор. Взгляд её был тяжёлым, испытывающим — таким, как когда смотрят на человека, которому собираются сказать правду, какой бы страшной она ни была. — Того, что живёт в болотах за вашим поместьем, — ответила она. — Старая тварь, древняя. Её называли по-разному в разные времена. Болотник. Трясовица. Мара. — Она помолчала. — Обычно она спит. Но иногда… мстит. Особенно когда её насильно будят. У Пэнси похолодело внутри. Буквально — кровь отхлынула от лица, пальцы стали ледяными. — Мстит? — переспросила она хрипло. — Но кто мог это сделать? Зачем? Моя мать никогда… Она осеклась. В голове заметались мысли, одна страшнее другой. Кто-то разбудил древнюю тварь? Кто-то навёл порчу? Но кому могла помешать её мать, тихая, кроткая женщина, которая и из дома-то выходила только в церковь? Нарцисса покачала головой, и в этом жесте было что-то почти усталое. — Это неважно сейчас. Важно, что ваша мать коснулась чего-то, к чему не следовало прикасаться. Или кто-то коснулся её. Болезнь, которая гложет тело вашей матери, — лишь отражение того, что происходит с её духом. Лечить тело бесполезно, если не залечить душу. А душу травами не насытить. Она говорила это спокойно, буднично, словно объясняла прописные истины. И от этого спокойствия Пэнси становилось ещё страшнее. — Вы можете помочь? — выдохнула девушка, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони до боли. Боль помогала держаться. Не давала упасть в обморок или разрыдаться. Нарцисса долго смотрела на гостью. Взгляд её был холоден, но в нём не было жестокости. Скорее — оценка. Прикидка. Словно она взвешивала что-то на невидимых весах. — Могу, — сказала она наконец. Одно слово, но Пэнси показалось, что в мире зазвучала самая прекрасная музыка. — Но это потребует времени и сил. И не всё можно сделать здесь и сейчас. — Я согласна, — выпалила Пэнси, шагнув вперёд. Между ними осталось меньше шага, и она видела, как расширились глаза Нарциссы от этой внезапной близости, но не отступила. — Что угодно. Я заплачу любую цену. Я не нищая! Последние слова вырвались почти криком — слишком долго она сдерживалась, слишком долго играла роль гордой дворянки, когда внутри всё сжималось от страха за состояние матери. Уголки губ Нарциссы дрогнули — не улыбка, но намёк на неё. Тень, призрак. — Цена, — повторила она задумчиво, и в голосе её послышалось что-то странное. — Решим после. Но ваша бойкость меня впечатлила. И впрямь хотите рискнуть? — Я готова, — твёрдо ответила Пэнси, встречая её взгляд. Девушка не отвела глаз, как бы показывая, что не бросает слов на ветер. Не даёт пустых обещаний. Стояла и смотрела прямо в ледяные озёра, за которыми, чувствовала, скрывается что-то тёплое, спрятанное глубоко-глубоко. Нарцисса кивнула, принимая ответ. В этом движении было что-то окончательное, необратимое — словно они заключили договор, скреплённый не кровью, но чем-то более важным. Жестом она указала на кресла у камина. — Располагайтесь. Приготовления могут занять некоторое время. Мне нужно найти все необходимые ингредиенты. Пэнси шагнула к креслу, но на полпути остановилась и обернулась. — Леди Блэк… — начала она, но Нарцисса уже скрылась в боковой двери, только сапфировая юбка мелькнула в проёме. В холле снова стало тихо. Паркинсон опустилась в кожаное кресло — оно приняло её, обняло, и только сейчас девушка поняла, как сильно дрожат колени, как гудит голова от напряжения последних дней. В камине уютно потрескивали дрова, тепло разливалось по телу, но она никак не могла согреться — нервная дрожь пробирала до костей. Она сидела, вцепившись в подлокотники, и смотрела на огонь. Считала про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Где-то в глубине дома звякнуло стекло. Потом ещё раз. Зашуршала бумага. Послышались шаги — быстрые, деловитые. Пэнси закрыла глаза и впервые за много дней позволила себе согреть последнюю надежду на чудо. *** Спустя время, когда девушка уже успела задремать — точнее, провалиться в то пограничное состояние между сном и явью, когда мысли путаются, а веки тяжелеют так, что их не поднять, — хозяйка поместья вернулась. Пэнси очнулась от тихого звона — что-то стеклянное мягко стукнулось о дерево. Она моргнула, прогоняя остатки дремоты, и увидела Нарциссу, которая ставила на столик между креслами небольшой поднос из тёмного дерева, инкрустированный перламутром. На подносе стояли: глиняная плошка с тёмной мазью, пахнущей так терпко и горько, что у Пэнси защипало в носу; пузырёк из мутно-зелёного стекла, заткнутый пробкой, внутри которого колыхалась жидкость, отдающая синевой; и нечто, завёрнутое в чёрный бархат — бережно, словно драгоценность. Нарцисса опустилась в кресло напротив. Вблизи она казалась ещё более хрупкой — девушка сумела разглядеть тонкие голубоватые жилки на висках, почти прозрачную кожу под глазами, изящные запястья, которые, казалось, можно обхватить двумя пальцами. И одновременно — несокрушимой. Как горный хрусталь: прозрачный, прекрасный, но если уронить — порежешься насмерть. — Слушайте внимательно, — начала Белая Колдунья без предисловий. Голос её звучал ровно, но в нём чувствовалась усталость — такая глубокая и всепоглощающая, которая случается после долгой, кропотливой работы, требующей полной отдачи. Она взяла в руки плошку с мазью. — Первый ингредиент — мазь. Состав сложный: окопник, кровохлёбка, корень девясила, медвежье сало и ещё кое-что, что у меня язык не повернётся озвучить. Ею нужно смазывать язвы каждый вечер, ровно на закате. — Ведунья подняла глаза на Пэнси, и взгляд её стал острым, как лезвие. — Ни утром, ни днём, ни ночью — только на закате. Когда солнце касается горизонта, когда день встречается с ночью. В это время границы истончаются, и лекарство проникнет глубже, чем в любой другой час. Если ошибётесь — станете мазать, когда сила не та, — болезнь может отступить вглубь, притаиться, чтобы потом ударить с новой силой. Станет хуже. Намного хуже. Вы поняли? Пэнси кивнула, впитывая каждое слово, каждую интонацию. Она чувствовала, как важна каждая деталь — как в танце, но только здесь каждый неверный шаг не исчислялся количеством оваций, а мог стоить жизни. — Второй — настойка, — Нарцисса взяла пузырёк, и мутное стекло блеснуло в свете камина. — Три капли в воду, которую пьёт ваша мать. Ни больше, ни меньше. Считайте внимательно, когда будете добавлять это средство. Если выйдет четыре — не давайте пойло, начинайте заново с новой водой. Этот отвар успокоит её дух, усмирит то, что рвётся наружу по ночам. Позволит ей спать без кошмаров и видеть сны, а не тени. Она отодвинула мазь и настойку на край столика, ближе к Пэнси, и развернула чёрный бархат. Внутри оказался амулет. Небольшой, на кожаном шнурке, тёрочка. Серебряный кругляш размером с монету, но намного тяжелее, чем можно было ожидать. На нём была выгравирована руна — сложный, переплетённый символ, похожий одновременно на дерево, тянущееся корнями вглубь, и на женщину с поднятыми руками. Пэнси никогда не видела такого прежде, но от одного взгляда на него по спине пробежал холодок. — А это самое главное, — Нарцисса взяла амулет в руки, и в свете камина серебро блеснуло тусклым, глубоким светом — не ярким, а каким-то собственным, словно металл сам по себе светился изнутри. — То, что я сейчас сделаю, потребует моей полной самоотдачи. И вашего внимания. Смотрите. И запоминайте. Возможно, когда-нибудь это знание вам пригодится. Она закрыла глаза. И Пэнси увидела, как изменилось её лицо. Оно стало ещё более отстранённым — но не отсутствующим, а собранным, сосредоточенным до предела. Казалось, хозяйка поместья ушла куда-то глубоко внутрь себя, в такие дали, куда обычному человеку нет хода. Черты её заострились, кожа словно бы стала тоньше, прозрачнее — и одновременно окутанной ореолом света, тем самым серебристым, что уже начал собираться и вокруг амулета. Губы её зашевелились. Сначала Пэнси не слышала ничего — только тишина, густая, как мёд. Но потом, постепенно, до слуха начал пробиваться звук. Шёпот. Тихий, почти неразличимый, на языке, которого Пэнси не знала, но который, казалось, понимала где-то в самой глубине души. Слова струились, переплетались, создавали узор, подобный тому, что был вырезан на амулете. Воздух вокруг них вдруг стал плотнее, тяжелее. Пэнси почувствовала это физически — будто кто-то невидимый надавил на плечи, на грудь, заставляя дышать глубже, медленнее. Волоски на руках встали дыбом. Защипало в кончиках пальцев. Где-то в глубине дома жалобно скрипнула половица, хотя ветра не было и никто не ходил. Над амулетом, пульсируя, начал собираться свет. Тусклый, серебристый, он струился прямо из пальцев Нарциссы — тонкими нитями, похожими на паутину в утреннем лесу. Они обволакивали металл, впитывались в него, заставляли руну вспыхивать мягким, глубоким сиянием. И с каждым словом шёпота, с каждым движением этих светящихся нитей амулет словно бы оживал — становился тёплым, вибрирующим, как живое сердце. Это чудо длилось всего несколько мгновений. Но Пэнси показалось — вечность. Время словно растянулось, как резиновое, тягучее месство, в котором она видела каждую деталь, каждый отблеск света на бледных пальцах Нарциссы, каждую дрожь длинных ресниц на её щеках. А потом шёпот стих. Свет погас. И воздух снова стал обычным — прохладным, чуть пахнущим воском и травами. Нарцисса открыла глаза. И Пэнси ахнула про себя — они казались усталыми и болезными, словно женщина перед ней только что несла на плечах неподъёмную ношу много миль подряд. Глубже стали тени под ними, резче обозначилась складка у губ. Но в самих радужках, в этой ледяной голубизне, плескалось что-то тёплое — удовлетворение от хорошо выполненной работы. — Готово, — сказала Ведунья, протягивая амулет девушке. Голос её звучал тише обычного, с лёгкой хрипотцой. — Наденьте это на мать, когда сделаете всё остальное. Сначала мазь, потом настойку, потом амулет — на шею, под одежду, чтобы касался кожи. Он замкнёт лечение, соединит телесное и духовное, и не даст болезни вернуться. Но помните: он должен быть на ней постоянно. Днём и ночью. В бане и в постели. Если снимет — хотя бы на час — всё пойдёт прахом. Болезнь вернётся, и тогда уже ничто не поможет. Даже я. Пэнси приняла амулет дрожащими руками. Серебро было тёплым — обжигающе тёплым, словно только что снятое с груди человека. Оно будто пульсировало в ладони, жило своей жизнью. И на миг девушке показалось, что она слышит отголосок той силы, что только что коснулась металла, — низкий, вибрирующий гул, похожий на дальний колокольный звон или на песню, спетую так глубоко, что слова не нужны. Она подняла глаза на Белую Колдунью — и вдруг, против своей воли, против всей своей гордой натуры, почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Горячая, предательская, она упала на руку, и Пэнси вздрогнула, словно очнувшись. — Я… — голос сорвался, превратился в хрип. Пэнси сглотнула, заставила себя говорить, выдавливать слова сквозь спазм в горле. — Я не знаю, как благодарить вас, леди Блэк. Если это поможет… если мама поправится… — она всхлипнула, но не отвела взгляда, — я буду вашей вечной должницей. До конца своих дней. Что бы вы ни попросили. Нарцисса смотрела на неё без обычной своей отстранённости. Взгляд её был странным — усталым и одновременно тёплым. Почти материнским. В нём не было жалости — доврянка бы этого не вынесла, — но было что-то другое. Понимание. Узнавание. — Не нужно вечных долгов, Персефона, — тихо сказала она. Голос её звучал мягче, чем прежде, теплее. — Просто… будьте с матерью. Сидите рядом, держите за руку, говорите с ней. Даже если она не отвечает — она слышит. Это уже много. Это главное. Пэнси покачала головой, медленно поднимаясь с кресла. Ноги дрожали, но она заставила себя стоять прямо. — Нет. — Голос её окреп, в нём зазвенела та сталь, что всегда помогала ей выживать в этом жестоком мире. — Я не из тех, кто забывает добро. Я не из тех, кто принимает помощь и уходит, не оглянувшись. Вы спасаете мою семью. Мою мать. Для меня нет долга большего, чем этот. Никогда не было и не будет. Она говорила и сама не до конца понимала, откуда берутся эти слова. Но внутри, в самой глубине груди, росло что-то — твёрдое, нерушимое, как тот самый горный хрусталь, на который была так похожа Нарцисса. Клятва. Не вынужденная, не ради выгоды, а идущая от самого сердца, от той отчаянной благодарности, что переполняла сейчас каждую клеточку её тела. — Если я могу быть чем-то полезна вам — просто скажите. Я сделаю. Всё, что в моих силах. Отдам всё, что у меня есть. Нарцисса долго смотрела на неё. В глазах Белой Колдуньи мелькнуло что-то — может быть, удивление. А может, узнавание той самой боли, что когда-то привела её саму в эти края, той самой пустоты, которую может заполнить только верность и преданность. — Хорошо, — сказала она наконец, и в этом коротком слове Пэнси почувствовала не просто согласие, а принятие. Со всей её колючестью, гордостью и отчаянной готовностью на любые подвиги. — Тогда слушайте. Мне и впрямь может понадобиться помощь. Не сейчас, может быть, не завтра. Может быть, через месяц или год. Но когда придёт время… я обязательно позову. Ведунья протянула руку — медленно, словно давая Пэнси возможность отстраниться, если та захочет, — и коснулась её щеки. Прикосновение было лёгким, почти невесомым. Тёплые пальцы скользнули по скуле, задержались на мгновение, и дворянка почувствовала, как по коже побежали мурашки — не от страха, от чего-то другого. От близости настоящей силы. От тепла, которого она так давно не ощущала. — А теперь поезжайте. — Нарцисса убрала ладонь, и лицо её снова стало спокойным, отстранённым — но в глазах всё ещё плескалось то тепло. — Ваша мать ждёт. И помните: завтра на закате — первый раз. Не опоздайте. И не ошибитесь. Пэнси кивнула, бережно, словно величайшую драгоценность, пряча амулет за пазуху — к самому сердцу. Мазь и настойку она уложила в сумку, на мягкую тряпицу, чтобы не разбились в дороге. У самой двери она обернулась. Нарцисса стояла у камина, опираясь рукой на каминную полку, и смотрела на огонь. В свете пламени её белые волосы казались золотыми, а тени под глазами — не такими глубокими. Она выглядела почти обычной женщиной — уставшей, одинокой, но не сломленной. — Леди Блэк… — Голос Персефоны дрогнул. — Спасибо. За всё. Белая Колдунья повернула голову, и в полумраке блеснули её ледяные глаза. — Нарцисса, — тихо поправила она. — Просто Нарцисса. Пэнси улыбнулась — впервые за многие дни — и вышла в ночь, прижимая к груди спасение для матери и странное, тёплое чувство, что в этом холодном мире она больше не одна. *** Когда за Пэнси закрылась дверь, Нарцисса ещё долго стояла посреди холла, глядя на огонь в камине. Пламя лизало поленья, выплёскивая искры на каменный пол, и в этом танце было что-то завораживающее — может быть, потому что он ни о чём не спрашивал и ничего не требовал, а может ей просто нравились незамысловатые узоры, которые он рисовал в воздухе. — Ты правда думаешь, что она справится? — раздался голос из тени. Ленивый, тягучий, с той особенной хрипотцой, которая появлялась у старшей Блэк только тогда, когда она была чем-то по-настоящему заинтересована. Нарцисса не обернулась. Она знала поведение сестры слишком хорошо. Знала её интонации, капризные нотки в поведении, особо опасные паузы в редкие моменты страха. — Справится, — ответила Ведунья устало, проводя пальцем по мраморной полке. — В ней есть стержень. Беллатрикс выступила из темноты, бесшумная, как кошка. Чёрный плащ струился по полу, волочась за ней, словно шлейф ночи. Глаза блестели в свете огня — дикие, насмешливые, в них плясали те же искры, что и в камине. Она подошла к сестре, встала рядом, почти касаясь плечом, и тоже уставилась на огонь. Со стороны — обычные сёстры, греющиеся после долгого дня. Если не знать, что одна из них только что вложила часть себя в серебряный оберег, а другая способна призвать тени из самого царства мёртвых - не особо примечательные девушки. — Кажется ты забыла упомянуть "преданность", — поговорила Беллатрикс, растягивая гласные, словно пробуя слово на вкус. На губах её заиграла усмешка — та самая, от которой деревенские мужики крестились и плевали через левое плечо. — Забавно. Ты всегда умела находить таких. Смотришь на них своим ледяным взглядом, а они, забыв обо всём, готовы идти за тобой и в огонь, и в воду, как послушные пёсики. Когда как меня.. Она повела плечом, и плащ колыхнулся, открывая на миг бледную шею с тонким золотым ожерельем. — Боятся до пробивающихся на висках седин. И правильно делают. Нарцисса молчала, глядя на отблески пламени на полированном дереве. — Ты знаешь, кто это сделал? — спросила она вдруг, не оборачиваясь. Голос звучал ровно, но в нём прорезалась та стальная нотка, которая появлялась у младшей Блэк только в самые важные моменты. — С матерью Паркинсон. Кто разбудил тварь в болотах? Повисла пауза. Беллатрикс лениво потянулась, хрустнув плечом, и откинула с лица чёрную прядь, упавшую на глаза. — М-м-м, — протянула она задумчиво, словно речь шла о том, что подать к ужину. — А тебе не всё ли равно? Девчонка получила помощь, мамочка обязательно поправится, все счастливы. Какая разница, кто там ковырялся в болоте? — Белла. Имя. Без повышения тона, без угрозы. Но в нём было столько ледяного холода, что старшая Блэк театрально вздохнула и закатила глаза. — Ох уж эта твоя принципиальность, — она сделала шаг в сторону, опустилась в кресло, которое совсем недавно согревала Пэнси, и забросила ноги на подлокотник. Сапоги её были в грязи, и на обивке тут же остались тёмные разводы, но это, кажется, совершенно её не волновало. — Ладно. Слушай. Она закрыла глаза, притворяясь, что вспоминает, хотя Нарцисса точно знала — старшая сестра помнит всё, до мельчайших деталей. — Тварь старую разбудить не так-то просто. Нужно не просто прийти на болото и крикнуть «ау, выходи чудище лесное!». Хотя и такие случаи я наблюдала буквально пару месяцев назад. - хихикнула Тёмная Ведьма, вспоминая о чём-то. - Да... Балванов в этой местности хоть отбавляй... Так... Вообще, для пробуждения этой нечисти имя знать нужно. Или иметь при себе что-то, что ей принадлежало когда-то давно. — Беллатрикс лениво постучала пальцем по подлокотнику. — Волосы, например. Или кровь. Или старую вещь, которую носил кто-то из рода, что когда-то имел дела с порчей и прочими прелестями шарлатанства. Нарцисса медленно повернулась к сестре. В глазах её застыл вопрос. — У Паркинсонов нет старых вещей, — сказала она тихо. — Они всё распродали. — Вот именно, — Беллатрикс приоткрыла один глаз, насмешливо взглянув на родственницу и снова закрыла. — Всё распродали. А вещички-то разошлись по округе. И кто-то очень умный — или наоборот — приобрёл нечто интересное. И решил поэкспериментировать. — Ты знаешь, кто? Беллатрикс лениво повела плечом. — Может, знаю. Может, догадываюсь. А может, мне просто нравится смотреть, как ты морщишь свой хорошенький лобик, пытаясь меня расколоть. — Белла. — Ой, да не смотри ты так, — старшая сестра наконец открыла глаза и села прямо, сбросив ноги с подлокотника. Взгляд её стал чуть серьёзнее. — Скажу прямо: тот, кто это сделал, не хотел навредить именно матери Паркинсон. Ему было нужно что-то другое. А она просто... оказалась рядом. Или напомнила кого-то. Или просто оказалась не в то время и не в том месте. Старшая Блэк поднялась с кресла, бесшумно подошла к сестре и встала за её спиной, положив подбородок ей на плечо. Со стороны — почти нежность, если не знать, что от пальцев Беллатрикс иногда идёт холод, способный заморозить воду. — Не лезь в это, маленькая, — шепнула она на ухо. — У твоей новой игрушки теперь есть полная защита. Твой амулет сделает своё дело. А если кто-то рискнёт сунуться ещё раз... — она хищно улыбнулась в темноте, и отсвет камина сделал эту улыбку поистине жуткой. — Ну, тогда, возможно, мне станет скучно. И я выйду на охоту. Нарцисса вздохнула — устало, по-взрослому, словно она была старшей, а не младшей. — Ты не можешь просто сказать, кто это? — Могу, — легко согласилась Беллатрикс, отступая и кружа по комнате, как большая чёрная птица. — Но не скажу. Потому что, во-первых, это испортит всё веселье. А во-вторых... — она остановилась и посмотрела на сестру в упор, — твоя девочка должна научиться защищать своё сама. Или с твоей помощью. Я тут ни при чём. Я только наблюдаю. Не люблю лезть в чужие истории. Всегда придерживалась правила "не становиться крайней". — Ты невыносима. — Знаю, — Беллатрикс улыбнулась широко, довольно. — Но ты меня любишь. Она подошла к окну, отдёрнула тяжёлую штору и уставилась в темноту, где только что скрылась всадница на вороном коне. — Забавная она, — сказала Беллатрикс задумчиво. — Колючая, как ёж. Но глаза у неё отчаянные. Такие бывают только у тех, кто готов умереть за тех, кому преданны. Или убить во их имя. Она обернулась к сестре, и в её диких глазах мелькнуло что-то странное — может быть, одобрение. — Хороший выбор, сестрёнка. Нарцисса не ответила. Она снова смотрела на огонь, и мысли её были далеко — там, где по ночной дороге скачет девушка с амулетом у сердца и надеждой, которая сильнее любого колдовства. — А ты? — спросила она тихо, не оборачиваясь. — Ты не пыталась найти свою подопечную? Беллатрикс замерла у окна. Тень скользнула по её лицу, скрывая выражение. — Моя... — повторила она медленно, словно пробуя слово на вкус. — Моя придёт, когда я перестану её искать. Так всегда бывает с такими, как мы. Чем сильнее хочешь — тем дальше оно от нас. Она помолчала, глядя в темноту. — Но я чую. Что-то грядёт. Воздух стал другим. Хотя... — она не договорила, только усмехнулась чему-то своему. Нарцисса наконец обернулась, вглядываясь в лицо сестры. — Хотя? — Ничего, — Беллатрикс лениво потянулась и направилась к лестнице. — Так, мелочи. Тёмная ведьма остановилась на первой ступеньке и бросила через плечо: — Кстати, та девчонка, что вечно таскается за Поттером... как её? С лохматой головой и наглым взглядом? — Гермиона Грейнджер? — уточнила Нарцисса, нахмурившись. — Ага, она. — Беллатрикс улыбнулась той самой улыбкой, от которой у деревенских стыла кровь. — Присмотрись к ней. Может, и пригодится. И, не добавив больше ни слова, она растворилась в темноте лестничного пролёта. Нарцисса осталась одна. Камин догорал, угли розовели, и в комнате становилось прохладно. Она думала о девушке с соболиными бровями, которая только что поклялась ей в вечной верности. И о словах сестры — о том, что кто-то разбудил древнюю тварь намеренно. И о том, что это может значить для всех них. И о том, что сказал ей Олливандер много лет назад: «Ты найдёшь своё счастье, когда перестанешь искать его для себя. Оно придёт в облике того, кто будет нуждаться в тебе больше, чем ты сама». Она коснулась пальцами того места на шее, где когда-то носила свой амулет — пока не отдала его той, кому он был нужнее. Кажется, время искупить грехи настало. *** Гермиона знала место, про которое ей сказал опекун. Невысокий холм у самого выхода из деревни, где старая дорога сворачивала к лесу, а дальше начинались земли, на которые уже не распространялась власть старейшин. Там, за покосившимся камнем с выцветшими рунами — когда-то их высекали, чтобы отметить границу обитаемых земель, но теперь валун почти сравнялся с землёй, а гравировку можно было разобрать, только если знаешь, куда смотреть, — начинался Чёрный Лес. Место, о котором в Пустоши говорили шёпотом. Но мать-и-мачеха росла по эту сторону камня, поэтому беспокоиться было особо не о чем. Пока что. Гермиона быстро нашла нужные соцветия: жёлтые головки уже тянулись к солнцу, пробивая прошлогоднюю листву. Она присела на корточки, аккуратно отделяя листья от стеблей, и складывала их в корзину. Пальцы быстро замёрзли — весеннее солнце ещё не прогрело землю, и от неё тянуло сырым холодом, — но девушка периодически дышала на них, продолжая свою работу. Олливандер ждал эти корни к закату, а слово, данное опекуну, она нарушала редко. — Грейнджер! Эй, Грейнджер! Голос донёсся со стороны деревни, и Гермиона, не оборачиваясь, закатила глаза. Она узнала бы этот жизнерадостный, чуть хрипловатый окрик из тысячи. Только одна девушка во всей Пустоши могла носиться по полям, не разбирая дороги, и орать во всю глотку, распугивая птиц. Джинни Уизли показалась подле неё через мгновение, явно запыхавшаяся. Рыжие волосы выбились из косы и торчали в разные стороны, напоминая языки пламени — ещё при жизни отец Гермионы шутил, что её подруга родилась прямо в кузнице, потому и волосы её были похожи на огонь. На девушке было старое, перепачканное сажей платье, а в руке она сжимала ещё тёплый, только вытащенный из печи, хлеб. От него шёл такой умопомрачительный запах, что у Гермионы свело скулы. — Снова ковыряешься в грязи? — Джинни плюхнулась рядом, совершенно не заботясь о том, что юбка намокнет и испачкается. — Холодно же. Да и ты наверняка с утра даже горячей воды не глотнула. На, держи. Мать передала. Гермиона приняла буханку, всё ещё хранящую тепло домашнего уюта, и с благодарностью прижала её к груди. Миссис Уизли кормила её почти так же часто, как собственных детей — особенно с тех пор, как не стало родителей. Иногда Гермионе казалось, что Молли единственная во всей деревне, кто действительно понимает, каково это — остаться одной. — Передай миссис Уизли большое спасибо, — сказала Грейнджер, отламывая кусок. Мякиш был мягким, чуть сладковатым, с хрустящей корочкой. — И скажи, что я принесу ей тех трав для настоя, о которых она просила. На днях схожу в лес и соберу. Обещаю. Джинни фыркнула так выразительно, что Гермиона даже не удивилась. — В лес? Одна? Ты с ума сошла? Там же... Она запнулась, и обе невольно покосились на тёмную стену деревьев за межевым камнем. Даже днём Чёрный Лес казался непроницаемым. Мрачным, глубоким, дышащим чем-то древним и совершенно нечеловеческим. Деревья там росли густо, переплетаясь ветвями так, что солнечный свет почти не проникал сквозь них. Говорили, что в чаще водятся волки размером с телёнка, а по ночам из глубины доносится вой, от которого у самых храбрых мужчин стынет кровь. — Я знаю, где собирать, — твёрдо ответила Гермиона, хотя внутри всё же кольнуло. — Я не пойду глубоко. Только на опушку, где черника растёт. Там безопасно. — Если верить бабке Лавгуд, то безопасных мест вообще не бывает, — хмыкнула Джинни, но спорить не стала. Вместо этого она придвинулась ближе и понизила голос до заговорщицкого шёпота: — Ты слышала новости? Леди Блэк опять видели. Гермиона замерла с куском хлеба у губ. — Кого именно? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Кажется, не получилось — Джинни стрельнула в неё любопытным взглядом. — Обеих, — младшая Уизли округлила глаза. — Вчера вечером. Старый Тимкин погнал корову домой, а она возьми и понесись прямо к лесу. Дура бурая, вечно у неё что-то в голову вступит. Ну и Тимкин за ней умчался, чертыхаясь, палкой размахивал, а та и вышла прямиком к камню. И там, у самой границы, — Джинни понизила голос до едва слышного шёпота, — стояли две женщины. В чёрном. И смотрели на него. Она сделала паузу для пущего эффекта. — Тимкин говорит, у него сердце чуть не остановилось. Крикнул что-то, а они — раз! — и нет никого. Только туман. Растаяли, как не было... Гермиона молчала, переваривая услышанное. Она, конечно, знала о сёстрах Блэк. В Пустоши о них говорили по-разному: одни считали их проклятыми, другие — спасительницами в крайней нужде. Старухи шёпотом передавали друг другу истории о том, как Нарцисса вылечила безнадёжного, а Беллатрикс наслала порчу на обидчика. Мужчины хмурились и советовали бабам меньше болтать, но сами старались лишний раз не ходить мимо усадьбы на утёсе. Два года назад, ещё при жизни отца, с девушкой произошёл один случай. Она тогда ходила в лес за грибами — по эту сторону камня, конечно, не рискуя заходить в Чёрный лес — и уже собралась возвращаться, когда краем глаза заметила движение на опушке. Две женские фигуры. Одна — высокая, тонкая, в тёмном плаще, с чёрными волосами, развевающимися на ветру. Другая — чуть ниже, светловолосая, в длинном сером одеянии. Они стояли на самой границе леса и смотрели в сторону деревни. Не двигались, не разговаривали. Просто наблюдали. Гермиона тогда замерла, боясь дышать, вжавшись в ствол старого дуба. А потом светловолосая повернула голову — и посмотрела прямо на неё. Всего на мгновение. Но его девушке хватило, чтобы запомнить эти глаза — холодные, голубые, как горный лёд, и при этом странно... усталые. Или печальные. Гермиона не могла тогда подобрать иного слова. А вторая, тёмная, даже не обернулась. Только усмехнулась чему-то и шагнула назад, в тень деревьев. Сестра тут же последовала за ней, и через миг опушка опустела. Гермиона никому не рассказала об этом. Даже отцу. Даже Джинни. Потому что это было её, личное. Потому что в том взгляде, которым обменялись она и младшая леди Блэк, было что-то, чему она не находила объяснения, но что цепляло за душу и не отпускало до сих пор. — А что он крикнул? — спросила девушка, чтобы скрыть внезапно нахлынувшие мысли. — Кто? Тимкин? — Джинни хихикнула. — Говорят, он крикнул: «Помогите! Матерь Божья!» Глупый. Разве ж им это поможет? Они ж нехристи, поди. Язычницы. — Откуда ты знаешь? — тихо спросила Гермиона, глядя на лес. — Что знаю? — Что они язычницы. Джинни пожала плечами. — Ну, все так говорят. И потом, бабка Лавгуд рассказывала, что видела, как старшая, Беллатрикс, у Чёрного Камня обряды проводит. С кровью. И с огнём. Ночью. Гермиона не ответила. Она смотрела на верхушки деревьев, охраняющих тайны нехоженных троп, подобно стражам, пока в голове ворочалась странная, упрямая мысль: а что, если Тимкин ничего не путал? Что, если они действительно не исчезли, а просто вошли в лес, как к себе домой? Потому что это и есть их дом? — Гермиона! — Джинни щёлкнула пальцами перед её лицом. — Ты где витаешь? — Здесь, — встрепенулась та. — Просто задумалась. — Ага, знаем мы такое, — Джинни подозрительно сощурилась, но тут же её лицо озарила новая мысль, и она вся подобралась, как охотничья собака, учуявшая дичь. — Слушай! Сегодня вечером у костра будут парни. Гарри с Роном обещали показать что-то особенное. Говорят, наконец-то настоящий обряд проведут, духов вызывать будут! Пойдём? Гермиона с трудом подавила тяжёлый вздох. — Джинни, ты же знаешь, что Гарри не умеет вызывать духов. Он едва отличает крапиву от полыни, а заговор от молитвы — тем более. — Ну и что? — Джинни пожала плечами с удивительным безразличием к фактам. — Зато весело. И потом, вдруг получится? Ему же с детства пророчили, что он... — ...великий волхв, — закончила Гермиона устало. — Я помню. Только это была старая пьяная знахарка, которая сказала это, когда он родился, потому что ей почудилось, что он в рубашке вышел и с каким-то там знаком. А Гарри просто красивый и умеет говорить складно, да и шрам он получил уже в более взрослом возрасте. Это не одно и то же. Джинни надулась, и веснушки на её носу собрались в смешную кучку. — Ты вечно всё портишь своим умом. Иногда хочется просто повеселиться, понимаешь? Посидеть у костра, послушать страшные истории, посмотреть на парней... Между прочим, на тебя заглядывается Виктор. Я видела. — Он на всех заглядывается, кто в юбке, — отрезала Гермиона. Джинни расхохоталась. — Ой, да ладно тебе! Придёшь? Гермиона посмотрела на подругу и вдруг почувствовала привычный укол вины. Джинни была права: девушка действительно слишком много думает, слишком много сомневается, слишком много знает. А младшая Уизли просто хочет пойти вечером к костру, посмотреть на парней, посмеяться и хотя бы на одну ночь забыть о том, что её братья вечно влипают в истории, а отец работает до седьмого пота, чтобы прокормить такую ораву. — Ладно, — сдалась Гермиона. — Я приду. Но если Гарри начнёт нести откровенную чушь, я сразу же вернусь домой. — Ура! — Джинни вскочила, отряхивая юбку, с которой тут же полетели комья сырой земли. — Тогда встретимся после заката, у околицы. И, — она наклонилась и быстро чмокнула Гермиону в щёку, оставив влажный след, — не смей надевать это серое страшилище, в котором ты ходишь каждый день. У тебя есть то коричневое платье, с кружевами. Надень его. Вдруг кто заглядится. — Мне не нужно, чтобы кто-то заглядывался, — пробормотала Гермиона, но Джинни уже убегала обратно в деревню, рыжим вихрем мелькая между голых кустов, и только её звонкий смех ещё долго висел в воздухе. Грейнджер осталась одна. Солнце поднялось выше, туман почти рассеялся, и лес за камнем больше не казался таким мрачным. Обычный лес. Обычные деревья. Обычный ветер, шевелящий прошлогодние листья. Только она знала, что это не так. Она вернулась к сбору трав, но мысли то и дело ускользали. Две женщины в чёрном. Сёстры Блэк. И девушке вдруг отчаянно захотелось увидеть их снова. Не в пересказах Тимкина, не в шёпоте перепуганных крестьянок, не в страшных историях бабки Лавгуд. Увидеть и понять — кто они на самом деле? Проклятые? Спасительницы? Изгнанницы, как и её семья когда-то? Или просто две женщины, которым тоже, как и ей, нет места среди тех, кто не умеет думать дальше своего забора? Особенно старшая. Та, с чёрными волосами и дикими глазами. О ней говорили самое страшное — что она приносит жертвы на Чёрном Камне, что разговаривает с мёртвыми, что может наслать порчу одним взглядом. И почему-то именно это, самое пугающее, притягивало Гермиону сильнее всего. - Глупо, — сказала она себе. — Опасно и безумно. Но где-то в глубине души, там, где обычно прячутся самые потаённые желания, шевелилось другое: интерес и глупый вопрос «А что, если...» Она тряхнула головой, отгоняя глупые мысли, и принялась усердно копать корни. Работа всегда помогала, возвращала в реальность, где были только травы, заказ Олливандера и необходимость успеть до заката. Но краем глаза она всё же поглядывала на лес. Там, в темноте, за покосившимся камнем с выцветшей руной, прятался целый мир. Мир, в который ей, возможно, никогда не суждено войти. Или всё-таки нет? *** Корзина наполнилась быстро. Пальцы, уже привыкшие к холоду, ловко отделяли лист за листом, корень за корнем, и Гермиона почти механически совершала привычные движения, позволяя мыслям течь свободно. Олливандер и его странные намёки. Пэнси, промчавшаяся мимо на вороном жеребце. Сёстры Блэк. Особенно они. Девушка уже собралась подниматься с корточек, когда краем глаза заметила движение у самой кромки леса. Там, где тени становились гуще, а деревья росли так плотно, что даже самый худой человек в этой деревне не смог пройти мимо них. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, тяжёлое, гулкое, готовое выпрыгнуть. Там, за межевым камнем, стояла женщина. В тёмном плаще — тяжёлом, с подбоем и глубоким капюшоном, скрывавшим большую часть лица. Но ветер, всегда норовистый у самой кромки леса, на мгновение откинул край ткани, и Гермиона увидела. Красивое, моложавое лицо. Такое бледное, будто та не знала солнца годами — или, может быть, оно просто не смело касаться этой кожи. Тёмные глаза — не карие, нет, оттенок был глубже, бездоннее и опаснее, - в которых не отражалось ничего, кроме самой темноты. Чёрные волосы, разметавшиеся по плечам тяжёлыми, небрежными волнами, словно она только что поднялась с ложа, где спала тревожным сном. Женщина смотрела прямо на неё. Не двигалась. И даже, казалось, не дышала. Просто стояла — и смотрела. Как смотрит лесной зверь на замершего путника: оценивая, решая, стоит ли тратить время. Гермиона замерла. Воздух кончился. Лёгкие жгло, но она не могла сделать вдох — боялась, что даже это движение разрушит хрупкое равновесие, спугнёт видение. В голове пронеслось: Беллатрикс Блэк. Стоит в двадцати шагах от неё, Гермионы Грейнджер, простой травницы, и смотрит так, будто видит её насквозь. Они молча изучали друг на друга, и, казалось, словно остановилось даже время. Гермиона слышала только стук собственного сердца — слишком громкий, слишком отчаянный. Чувствовала, как ветер треплет выбившиеся из хвоста пряди, как холодный пот выступает на спине под тёплой шалью. Видела, как колышется край чёрного плаща, как тени играют на бледном лице, делая его то ли маской, то ли ликом древней богини. А потом женщина улыбнулась. Это была странная улыбка. Не злая — в ней не было угрозы, той самой, о которой шептались крестьяне. Не добрая — в ней не было и намёка на тепло или сочувствие. Заинтересованная. Как у человека, который увидел что-то любопытное, неожиданное, выбивающееся из привычного порядка вещей. Как у кота, наблюдающего за мышью — не с голодом, а с ленивым, почти эстетическим удовольствием: «какая забавная, что же ты будешь делать дальше?» Гермиона не заметила, как разжала пальцы. Корень, который она держала — толстый, разветвлённый, с комьями сырой земли, — глухо шлёпнулся в грязь у ног. Звук показался оглушительным в этой звенящей тишине. Женщина в чёрном, не отводя взгляда, шагнула назад. Один шаг. Второй. И растворилась в тенях деревьев. Не ушла, не скрылась за стволами — именно растворилась. Словно её и не было. Словно тени просто сомкнулись за ней, принимая обратно ту, что была их частью. И только игривый ветер качнул ветви, оповещая о том, что где-то в глубине леса крикнула птица — резко, тревожно, будто предупреждая. Гермиона стояла, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в висках, в кончиках пальцев, в каждой клетке тела. Страх? Да. Безусловно. Тот самый древний, животный страх, который заставляет замереть, когда чувствуешь присутствие хищника. Любопытство? Жгучее, почти болезненное желание понять, кто она, эта женщина, и почему смотрела так, будто узнала что-то, о чём сама Гермиона даже не догадывалась. Предчувствие? Смутное, тянущее в груди, как перед грозой — воздух сгустился, мир изменился, и обратной дороги нет. Или просто глупая надежда, что в этом мире, таком тесном и предсказуемом, где все дни похожи один на другой, где будущее расписано до самой смерти, — что в этом мире всё же есть что-то большее? Что-то, ради чего стоит просыпаться по утрам не только затем, чтобы снова собирать травы и слушать пустую болтовню? — Мать-и-мачеха, — вслух сказала девушка, и голос прозвучал хрипло, чуждо. Она закашлялась, прочищая горло. — Олливандер ждёт корни. До заката. Гермиона наклонилась, подобрала упавший корень. Пальцы дрожали — мелко, противно, как после долгой болезни. Она отряхнула землю, старательно, слишком старательно, не позволяя себе поднять взгляд к лесу. Не сейчас. Потом. Она выпрямилась, перекинула корзинку с одной руки на другую и быстро, почти бегом, направилась обратно в деревню. Ноги сами несли её по знакомой тропинке, обходя лужи и кочки, но мысли... остались там. У межевого камня. У чёрной кромки леса. Подле женщины с тёмными глазами и странной, заинтересованной улыбкой. До самого порога дома Олливандера Гермиона то и дело оглядывалась. Лес провожал её молчанием. Но теперь эта тишина казалась девушке другой. Не враждебной, не пугающей. Обещающей. «Мы ещё увидимся, — говорило оно. — Ты же знаешь. Ты уже это чувствуешь.» Гермиона встряхнула головой, отгоняя наваждение, и постучала в дверь аптекаря. — Я принесла корни! — крикнула она, стараясь, чтобы голос звучал обычно. Но эхо леса всё ещё звучало в ушах. И улыбка женщины в чёрном всё ещё стояла перед глазами. *** В сумерках Пустошь преображалась. Дневная суета затихала, окна домов зажигались тёплым светом свечей — жёлтые квадраты в сгущающейся синеве, похожие на прищуренные глаза. Где-то лаяли собаки, перекликались хозяева, загоняющие скотину. Пахло дымом, вечерней сыростью и чем-то ещё — тем особенным запахом наступающей ночи, от которого по коже бегали приятные мурашки. И только у околицы, где старые вязы расступались, открывая поляну, жизнь только начиналась. Там уже полыхал костёр — высокий, шумный, щедрый на искры. Он взметался в тёмное небо языками пламени, и казалось, что сами звёзды отодвигаются подальше от этого буйства. Молодёжь собиралась вокруг, кто на брёвнах, кто прямо на траве, подстелив тулупы. Смех, гомон, звон девичьих голосов — всё смешивалось в весёлый, чуть пьяный без вина, гул. Гермиона пришла, как обещала. И даже надела то самое коричневое платье — просто чтобы Джинни не ворчала. Ткань была мягкой, выцветшей на локтях, но Джинни права: та серая накидка, в которой девушка ходила каждый день, была куда хуже. Она заправила выбившуюся прядь за ухо, поправила шаль на плечах и шагнула в круг света. Подруги уже ждали. Джинни сидела на бревне, ёрзая от нетерпения так, что юбка то и дело задиралась, открывая коленки в тёмных чулках. Рыжие волосы горели в свете костра, делая её похожей на маленькую ведьму — если бы только они могли быть такими румяными и весёлыми... Рядом с ней, чуть поодаль, пристроилась Полумна Лавгуд. Блондинка, как и всегда, смотрела куда-то в сторону леса отсутствующим взглядом, медленно жуя травинку. В ушах у неё покачивались странные серёжки: сегодня, кажется, из речных ракушек и высушенных ягод рябины. Она первой почувствовала приближение Гермионы — обернулась и улыбнулась той своей странной, нездешней улыбкой. — Ты пришла, — сказала Лавгуд так, будто это было неожиданностью. — Я обещала. — Гермиона! — Джинни подскочила и потащила подругу к костру, в самую гущу, расталкивая локтями замешкавшихся парней. — Ты опоздала! Гарри уже начал! Парень стоял в центре круга. Он был красив — этого у него не отнять. Тёмные взлохмаченные волосы, зелёные глаза, в которых плясали отблески пламени, статная фигура, поставленный голос. Он стоял, широко расставив ноги, и вещал глубоким, проникновенным голосом, эффектно размахивая руками — ну точь-в-точь бродячий актёр, каких иногда заносило в Пустошь на ярмарку. — ...и тогда, — вещал Гарри, — сила откроется нам! Мы призовём того, кто спит в курганах! Того, кто хранит тайны древних! Рядом с ним топтался Рон Уизли — красный от натуги и смущения, с пучком каких-то жалких трав, которые он явно нарвал где попало: тут была и крапива, и полынь, и даже какой-то лопух с репьями. Всё вместе это больше походило на сено для больной коровы, чем на магические ингредиенты. Рон то и дело подкидывал эту охапку в огонь, но травы не горели — только чадили, распространяя вокруг запах горелой ботвы. Несколько молодых крестьянок смотрели на Гарри с откровенным восхищением, сложив руки на груди и приоткрыв рты. Парни переглядывались и усмехались, но молчали — посмотреть на представление было любопытно, да и пиво, припасённое в бочонке, уже начало делать своё дело. Гермиона вздохнула, но смолчала. Она села на свободный край бревна, поправила юбку и приготовилась скучать. — ...ибо кровь предков течёт в наших жилах! — продолжал Гарри, явно входя в раж. Голос его набирал силу, жесты становились всё более театральными. — И сегодня, в ночь, когда границы истончаются, я воззову к тем, кто ушёл! Я, Гарри Поттер, отмеченный знаком с рождения, призываю духов! Он поднял руки к небу и заговорил нараспев. Странные слова, обрывки древнего языка, которые он когда-то слышал от старой знахарки. Звучало почти убедительно — если не знать, что именно он говорит. Гермиона нахмурилась. Сначала ей показалось, что она ослышалась. Девушка подалась вперёд, вслушиваясь. И нет, ей не показалось. Латынь бывшая дворянка знала слишком хорошо — отец учил её с детства, считая, что образованная девушка должна понимать язык лекарей и учёных мужей. А Олливандер только закрепил эти знания, заставляя читать старые травники в оригинале. Гарри коверкал слова так безбожно, так чудовищно, что из «призыва духов предков» у него получалось нечто среднее между «пусть распустится мак» и «заберите моё имя». Совсем не то, что он хотел сказать. Девушка невольно, сама того не замечая, шевельнула губами, поправляя. Шёпотом, почти беззвучно, не зная истинных слов заклинания, с её уст слетело: «Venite, spiritus antiqui, ad vocem meam. Non ut accipiatis, sed ut audiatis...» Гарри, ничего не замечая, продолжал свою тарабарщину. Рон подкинул очередную охапку трав в огонь, и костёр взметнулся, выбросив сноп искр — золотых, красных, уходящих высоко в тёмное небо и гаснущих там, среди звёзд. — Давай, Гарри! — крикнул кто-то из парней. — Покажи нам духов! А то задаром пиво пьёшь! Засмеялись. Кто-то хлопнул Рона по плечу, отчего тот едва не выронил остатки своего сена. И в этот момент Гермиона почувствовала как резко изменился воздух. Стал тяжёлым, плотным, будто перед грозой — но та была где-то далеко, за лесом, за горизонтом. У девушки заложило уши, в висках застучало так, что на миг потемнело в глазах. Она услышала — или, скорее, почувствовала кожей, каждой клеточкой тела — низкий, вибрирующий гул, идущий из леса. Так ревёт земля перед тем, как рухнуть в овраг. Так звучит тишина перед самым страшным криком. Гермиона подняла взгляд. И замерла. Там, за костром, за кругом людей, на самой границе света и тьмы, стояла фигура. Высокая, тонкая, в развевающемся чёрном плаще. Женщина стояла неподвижно, и пламя костра, казалось, отшатнулось от неё — языки огня пригибались, отворачивались, отбрасывая на землю дрожащие, испуганные тени. Лица не было видно — капюшон скрывал черты. Но Гермиона знала. Она чувствовала, кто это. Сердце пропустило удар. Потом забилось где-то в горле, тяжёлое, гулкое. А фигура сделала шаг вперёд. Ещё один. Второй. Капюшон упал. В свете костра Гермиона увидела лицо — бледное, с тёмными глазами и чёрными волосами, разметавшимися по плечам тяжёлыми, небрежными волнами. Беллатрикс Блэк улыбалась той же странной, заинтересованной улыбкой, что и днём у леса. Только сейчас в этой улыбке было что-то ещё. Что-то, от чего у Гермионы похолодело внутри. Женщина подняла руку и указала пальцем. Прямо на Гермиону. — Ты, — сказала она. Голос был тихим. Он проник сквозь треск костра и радостные крики ничего не замечающих вокруг людей, сквозь гул крови в ушах, сквозь самый страх. Он позвал — и в этом зове было столько силы, что сопротивляться казалось невозможным. — Подойди. Гермиона встала. Она не чувствовала, как шагнула вперёд. Она слышала только этот голос. И видела только эти глаза. И тут случилось странное. Сделав всего несколько шагов, Гермиона вдруг почувствовала, как мир вокруг меняется. Звуки стали глуше, словно кто-то накрыл поляну огромным стеклянным колпаком. Смех и крики за спиной превратились в неразборчивый гул, а потом и вовсе исчезли. Девушка оглянулась. И увидела их — людей у костра — как сквозь мутную воду. Они двигались замедленно, неестественно. Гарри всё ещё стоял с поднятыми руками, разинув рот. Джинни обернулась к тому месту, где только что сидела Гермиона, и на лице её застыло недоумение. Она не видела её. Никто не видел. Гермиона хотела крикнуть, позвать, но голос не слушался. А та, что стояла впереди, снова поманила её — едва заметным движением пальца. — Не смотри назад, — прошептала женщина. — Они уже не для тебя. Сейчас мы только вдвоём. Гермиона шагнула ближе. Теперь она видела лицо отчётливо — даже слишком. Черты Беллатрикс Блэк, знакомые по тем редким встречам, когда та появлялась в деревне, были всё теми же. Но что-то в них было не так. Глаза — слишком чёрные, без белков. Улыбка — слишком широкая, обнажающая острые ряды зубов. И кожа — бледная, но с каким-то синеватым отливом, как у утопленницы. — Ты пришла, — сказала женщина, и голос её звучал странно — будто издалека, будто сквозь толщу воды, будто из глубокого колодца. — Я знала, что ты придёшь. Гермиона молчала. Говорить не получалось — язык прилип к нёбу, горло сжалось спазмом. Женщина улыбнулась шире — слишком широко для человеческого лица. — Пойдём, — сказала она. — Я покажу тебе то, чего ты никогда не видела. То, что скрыто от глаз тех, кто не слышит. Она протянула руку. Гермиона посмотрела на чужую ладонь — длинные бледные пальцы, серебряные кольца, неестественно длинные ногти. Красивая рука. Но мёртвая. — Кто вы? — спросила она, и голос её прозвучал тихо, по-детски. — Ты знаешь, — ответила женщина. — Ты всегда знала. Ты просто боялась себе признаться. И она развернулась, шагнув в темноту. Гермиона шагнула вслед за ней. У неё не было выбора. Ноги двигались сами, послушные чужой воле. Она видела, как мелькает впереди чёрный плащ, как расступаются перед ними деревья, как межевой камень остаётся слева, за спиной. Они вошли в лес. И сразу стало тихо. Совсем тихо. Даже ветер стих, даже листья перестали шептаться. Тишина стояла такая, что у Гермионы зазвенело в ушах. — Куда мы идём? — спросила она, пытаясь вернуть контроль над голосом. — Туда, где ты нужна, — ответила женщина, не оборачиваясь. — Туда, где твой дом. — Мой дом в деревне. Женщина рассмеялась — тихо, журчаще, как ручей. — Твой дом там, где тебя ждут. А в деревне ты никому не нужна. Там ты просто травница, сирота, чужая. А здесь... — она повела рукой в темноту, — здесь ты будешь своей. Гермиона хотела ответить, но вдруг заметила странность. Плащ. У женщины, которая шла впереди, плащ был чёрным, тяжёлым, с глубоким капюшоном. Красивая, дорогая ткань. Но когда ветер — откуда-то взявшийся в этих осиротелых местах — на мгновение откинул край, Гермиона увидела, что под ним... ничего. Пустота. Чёрная, густая, непроглядная тьма, в которой не угадывалось ни тела, ни даже намёка на него. А следы. Женщина ступала по влажной земле, по мху, по опавшим листьям — но следов не оставалось. Ни одного. Мох под её ногами не приминался, ветки не хрустели, листья не шуршали. Она шла — и не касалась земли. Гермиона остановилась. Ноги наконец послушались — это было первое, что она осознала с облегчением. Девушка больше не хотела никуда идти. Страх переборол наваждение. — Кто вы? — спросила она громко, во весь голос. — Не лгите мне. Вы не леди Блэк. Женщина замерла. Медленно, очень медленно, как в страшном сне, обернулась. И Гермиона увидела, что лицо её... течёт. Черты плыли, менялись, не в силах удержать форму. Беллатрикс становилась кем-то другим, потом снова возвращалась, но каждый раз всё меньше походила на человека. Только глаза оставались прежними — чёрными, бездонными, древними. В них не было зрачков, не было белков — только тьма. — Ты знаешь, кто я, — прошептало нечто голосом, в котором звучали сразу все тона — и мужские, и женские, и детские, и старческие. — Ты сама позвала меня. Своими словами. Своим знанием. Гермиона попятилась, наткнулась спиной на дерево. — Я не звала. Я просто поправила... — Ты позвала. — Существо сделало шаг к ней. Плащ его колыхался, хотя ветра не было. — Твой голос коснулся Нави. Твои слова открыли дверь. Ты произнесла имена правильно — в первый раз за многие годы. Оно усмехнулось, и от этой усмешки у Гермионы кровь застыла в жилах. Рот существа растянулся слишком широко, обнажая ряды слишком острых зубов. — А этот глупый мальчишка... — Оно махнуло рукой в сторону деревни, откуда всё ещё доносился приглушённый, словно сквозь вату, гул голосов. — Он просто шум. Пустые звуки. А ты — зов. Настоящий. Чистый. — Я не хотела... — Хотеть не обязательно. — Существо приблизилось вплотную. От него пахло болотом, тиной и чем-то сладковато-гнилостным. — Ты сильнее, чем думаешь. Сильнее, чем они все. Идём. Я покажу тебе, что значит настоящая магия. Не эти жалкие травки и заговоры. Сила крови. Могущество земли. Знания, которые были до людей и будут после. Оно протянуло руку — длинную, неестественно вытянутую, с пальцами, которых было то ли шесть, то ли семь — они мелькали, двоились, троились в глазах. Гермиона смотрела на эту ладонь, и где-то в глубине сознания, сквозь пелену ужаса, пробивалась мысль: это она. Та, что живёт в болотах. Древняя. Голодная. Мара. И она пришла не за Гарри. Она вообще не слышала его лепета. Чудовище пришло за той, чей голос её разбудил — чистый, правильный, зовущий. — Идём, — повторило существо. — Я не сделаю тебе больно. Ты мне нужна. Такие, как ты, рождаются раз в несколько сотен лет. И Гермиона, сама не понимая как, снова шагнула. Но не к ней. Назад. Тело слушалось с трудом, каждое движение давалось с усилием, будто она пыталась сопротивляться сильнейшему порыву ветра. Но Гермиона сделала этот шаг. И ещё один. — Нет, — сказала девушка, и голос её дрожал, но звучал твёрже, чем она сама ожидала. — Я не пойду с тобой. Глаза существа — чёрные, бездонные — сузились. В них мелькнуло что-то, похожее на удивление. — Ты уже идёшь, — прошептало оно. — Ты уже за порогом. Посмотри. Гермиона оглянулась. Деревни не было. Костёр погас — или просто исчез. Люди, звуки, запах дыма — всё пропало. Вокруг простиралась только тьма — густая, живая, дышащая. И деревья — чёрные, голые, тянущие к ней свои корявые ветви. — Ты в моём доме теперь, — сказала Мара. — Здесь мои правила. Ты обязана мне подчиниться. Здесь... — Она здесь не останется, — раздался голос из темноты. Другой. Живой. Злой. Настоящий. Гермиона замерла. Из тьмы, совсем рядом, выступила фигура. Высокая, тонкая, в чёрном плаще — точно таком же, как у Мары. Но когда эта женщина шагнула вперёд, под её ногами хрустнули ветки. Когда она остановилась, трава примялась под её сапогами. Настоящая. Беллатрикс Блэк смотрела на существо из темноты, и в глазах её не было улыбки. Только ярость. Холодная, страшная, древняя, как сам этот лес. Во взгляде ведьмы горела стихия, губы её искривились в усмешке, не сулящей ничего хорошего. — Отойди от неё, иначе испепелю, — приказала она. Голос её прозвучал так, что тьма вокруг вздрогнула — буквально, физически. Мара зашипела. Отступила на шаг. — Она моя, — прошипела она. — Она позвала. Она пришла. По праву древних... — Заткнись, — оборвала Беллатрикс. Тоном, каким говорят с нашкодившей собакой. — Знаю я эти правила. Эта девчонка под моей защитой, поэтому - сгинь. Женщина шагнула к Гермионе, заслоняя её собой. От неё пахло дымом, железом и чем-то диким, лесным. Но ещё — теплом. Живым человеческим теплом. — Пойдём, — сказала Беллатрикс, хватая травницу за руку. — И даже не думай оглядываться. Гермиона шагнула следом за ней, сжимая тонкие пальцы — единственное тёплое и живое в этом мёртвом лесу. А сзади, во тьме, выло и шипело то, что осталось у разбитого корыта древней магии.