Придёт смерть, и у неё будут твои глаза

Они проснулись от начавшей звенеть о тумбочку булавки, которую перед сном заколдовал Том. Звон напоминал звуки маггловского будильника, но отозвался мягче и менее навязчиво. — В Средневековье маглы вставляли такую в свечу и просыпались, когда булавка падала при сгорании воска, — сказал Том, взяв булавку в руки. Она успокоилась моментально, без палочки — и Гарри в очередной раз удивился способностям Тома к невербальной магии. — Как ты это делаешь? — с недоверием спросил он. — Последствия жизни с маглами или слишком яркого оргазма; решай сам. В комнате царил бардак — чулки Тома лежали под кроватью. Их постель была растрёпанной, с разъехавшимися в разные стороны простынями. Под кроватью лежала сумка Тома, в которой Гарри нарушил порядок ещё вчера. На рассвете у них не хватило сил ни на что, кроме того, чтобы принять душ, надеть нижнее бельё и уснуть. Когда они прибрались, привели себя в порядок и спустились вниз завтракать, на кухне и в гостиной никого не было. Вероятно, Ниам и Сириус всё ещё спали. Гарри был рад отсутствию гиперопеки со стороны Сириуса и возможности отправиться в Мунго с Томом. Они позавтракали бутербродами и крепким кофе — голова болела от недостатка сна, а глаза неприятно реагировали на свет из окна. Наконец-то стало светлее и солнечнее, хотя на улице всё ещё было свежо от недавних ливней. Том вёл себя так, словно ничего не случилось. Он был таким же невозмутимым, как раньше, эффектно подав Гарри сахар. Гарри остановил взгляд на его пальцах, забирая из рук сахарницу, и подумал, волнуется ли Том сильнее из-за поездки на кладбище. Том думал о своём, не особо вступая в разговор, стараясь не поддаваться иллюзии того, что кто-то из его родственников был всё ещё жив. В Мунго они прибыли быстро, при помощи летучего пороха. Том думал, что Гарри направят на пятый этаж, где ему уже доводилось быть — в отделение недугов от заклятий. Но вопреки его догадке, привет-ведьма в лимонном халате провела его в палату на первом этаже. Это было отделение травм от рукотворных предметов, за одно из которых и приняли метлу. Том знал, что проблема не в метле, но целительница провела Гарри в кабинет почти сразу, без лишнего ожидания. Том сел на диван у окна, рядом с огромной высокой монстерой. Её корни словно росли из земли, хотя у маглов такие растения находились в горшках. Или же в тропиках. Комнату ярко заливало солнце. Здесь было несколько ожидающих посетителей, ходящие из кабинета в кабинет доктора. Всё это напомнило ему о дне, когда он впервые оказался во времени Гарри. Том задумался о другой версии себя — если она существовала, то осталась в сороковых. Возможно, тот Том был уже мёртв, хотя волшебники жили долго. От мысли о смерти в грудной клетке возникло неприятное чувство. Гарри обследовали достаточно быстро, вручив бумажный пакет с медикаментами. — Мазь от синяков и раствор для укрепления костей. Мадам Помфри пришлось подлатать мне пару рёбер. — Не удивительно, — сказал Том, всё ещё думая о поездке, — Пообедаем перед отправлением? Они покинули больницу, купили карту на отделении маггловской почты. Литтл-Хэнглтон находился в двух часах от Лондона на поезде, и добраться туда не казалось большой проблемой. Гарри заметил понурый вид Тома и отвёл его в ближайшую кофейню. Она располагалась недалеко от вокзала. Здесь был скромный, чистый интерьер в кофейно-бежевых тонах, а посетители вели себя тихо. Они заказали латте, круассаны с овощами и ветчиной и две порции чизкейка. — Я оставил Сириусу записку. Сказал, что мы можем немного задержаться, — сказал Гарри, когда еду подали, — Надеюсь, он не будет... слишком уж волноваться. — Не думаю. Он всегда давал тебе достаточно свободы. Интересно, разрешил бы подобное мой отец. — Ты не похож на того, кто нуждается в разрешении, — улыбнулся Гарри. А сам словил лёгкую грусть во взгляде Тома, и она была слишком личной, чтобы обсуждать это. — И всё же, интересно, какими они были. Мои родители. Как я уже говорил, отец почти наверняка магл — так кем же была мама? Том сказал это искренне, поскольку ему надоело скрывать свои мысли. Он не знал, мог ли Гарри понять — но из всех, кого он знал, только Гарри пережил смерть родителей. Украдкой он ловил себя на мысли, что его способности слишком сильны для магглорожденного. Он знал — почти железобетонно, на подсознании, — что его предки хорошо владели магическими искусствами. — Парселтанг, — сказал Гарри тихо, — Я понятия не имею, откуда я знаю его, но это редкая способность — как ты знаешь, исключительно родовая магия. — Успокаиваешь меня? — Том пронзительно посмотрел на него, выпив кофе. — Опасаюсь. Догадываюсь. Ты, возможно, являешься далёким потомком Слизерина. — Не льсти мне, Гарри. — Констатация возможного факта. — В таком случае и ты можешь быть потомком Слизерина. Ты владеешь парселтангом. — Исключено. Мои родители не владели. Я и сам об этом не знал. И Сириус не знал. — Планируешь рассказать ему? После того, как он окончательно оправится от твоей учёбы на Слизерине. Ты ведь не жалеешь? Том выглядел лукаво — как и прежде, ему нравилось иронизировать над Гарри, отпуская двусмысленные импликации, дразня. Гарри промолчал, язвительно взглянув на Тома из-под ресниц. Но иллюзия злостного вида не сработала — скорее, Гарри выглядел смущённо, забавно. — Снова намекаешь на своё превосходство? — Я лишь вижу, насколько тебе нравится проводить время со мной. Без учёбы на Слизерине это было бы невозможно. Ты ведь действительно не жалеешь, Гарри? — Радуюсь всей душой, — прохладно сказал он, зная, что Том издевался, — Почему же ты сам не задумывался о Гриффиндоре? Ты храбр — это доказывает хотя бы то, что мы едем неизвестно куда вдвоём. — Предприимчив, — отсёк Том, — Даже если Квиррел будет там, мы достаточно тренировались. Это не храбрость, а расчёт. — Дамблдор не выпустит его из замка. Он знает о метле. — Надеюсь, — ответил Том, допивая кофе, — Пора идти — электричка скоро отправляется, а мы ещё не купили билеты. Гарри допил свой кофе, и они покинули заведение. Билетов до Литтл-Хэнглтона хватало. Это была промежуточная станция, после которой поезд следовал далее. В поезде они почти не говорили. Предвкушение окончательно нависло над Томом. Он просто смотрел в окно, стараясь не срываться на злость. Он всегда злился, когда нервничал, и Гарри решил не выпытывать. Они слышали приглушённый грохот рельс, разговоры других пассажиров, смотрели на моросящий дождь за окном. А Гарри понимал, что хотел продолжить то, что они пробовали с Томом. Можно ли было назвать это отношениями? Дружбой с привилегиями? Симпатией? Хотел ли Том ещё — ещё секса, ещё поцелуев? Зайти ещё дальше, поговорить об их чувствах друг к другу. Сейчас это казалось совершенно неуместным — наверняка, голова Тома была занята другим. — Не смотри так, — внезапно Том прервал мысли Гарри, уже некоторое время наблюдая за ним. Гарри не замечал его взгляда. — Что? — слегка ошарашенно ответил он. — Я имею в виду, не смотри так. Выглядишь как ребёнок, у которого отобрали конфету. «Проницательный чёрт», — подумал Гарри, смущаясь. Снова Том читал его по лицу, нарушая границы, снова был на шаг впереди, снова подначивал. — Я не хотел... — Гарри окончательно растерялся. — Мне понравилось, если ты о том, что произошло вчера. Но мы поговорим об этом позже. Я сейчас... не в настроении обсуждать отношения. — Я понимаю, Том. Отношения. Том не пытался ничего отрицать. Не пытался убежать, скрыться, даже назвал вещи своими именами. От этого стало проще. Спокойнее, легче, и Гарри расслабился настолько, насколько это возможно в такой ситуации. Его собственное напряжение спало, и Гарри даже начало клонить в сон. За окном поезда темнело, мелкий дождь продолжал моросить. Гарри задремал, и проснулся лишь тогда, когда проводник огласил следующую станцию — Литтл-Хэнглтон. Это была небольшая, скромная деревушка. Небосклон окрасили сумерки, когда они разглядывали её с перрона. Железнодорожная станция находилась на возвышении, и отсюда можно было увидеть тусклые огни домов, фонарей. Вниз, к деревне, вела лестница из камней, вбитых в землю — влажную, податливую, прохладную от дождя. Гарри и Том переглянулись. — Это поместье, — Том указал рукой на высокий дом, стоящий особняком, выделяющийся среди двухэтажных зданий классической британской постройки, — Я почему-то... хочу пойти туда, Гарри. — Как скажешь, — Гарри поправил очки, отметил, что дом выглядел заброшенным. Скорее всего, в нём давно никто не жил. — А кладбище? — спросил Гарри, когда они пошли вниз по лестнице. Здесь определённо не было очень уютно. — Позже. Я не знаю, почему, но я хочу зайти туда. Просто делай, как я скажу. Том шёл немного быстрее, выглядел зажатее обычного и не оборачивался. Как и всегда, нервничая, он казался грубым. Гарри лишь повиновался, не вступая в диалог — задавать Тому вопросы сейчас было себе дороже. Сад поместья, как и зелёная изгородь, обросли сорняками. Здесь было темно, и Том хотел применить «Lumos», но Гарри остановил его, сославшись на запрет применять магию вне Хогвартса. Том лишь ухмыльнулся. — Я заколдовал её ещё в замке. На ней «Confundo», нас не сможет отследить Министерство. — Когда ты успел? — удивился Гарри. — Я использовал палочку Малфоя, пока ты был в больничном крыле. Он согласился. При условии, что я не доложу никому о его махинациях с домашним по астрономии. — Он даже не спросил, зачем тебе это? — Гарри наблюдал, как Том открыл с помощью палочки ворота заброшенной резиденции, призвал свет. Теперь их вылазка не выглядела настолько зловеще — по крайней мере, можно было разглядеть местность дальше трёх метров от себя. — Спросил. Но я быстро дал ему понять, что спрашивать об этом не стоит. Том прошёл во двор резиденции первым. Всё здесь было словно съеденным годами — покрытый мхом камень, гниющие от плесени мёртвые деревья в саду, пожухлая трава. И если даже в темноте можно было разглядеть зелёные луга Литтл-Хэнглтона и мокрую тёмную землю, двор особняка разительно отличался. От него словно веяло смертью, и неприятное чувство пронзило грудь Гарри вместе с порывом ветра. Когда они вошли в дом, деревянная дверь заскрипела. Шар света последовал за ними, освещая путь. Дом выглядел странно. Опоясанный множеством длинных узких коридоров, ведущих в просторные комнаты, он казался нелепым. Сами же комнаты выглядели так, словно их строил человек, страдающий гигантизмом. Убранства явно было недостаточно для настолько больших помещений. Том предположил, что часть мебели выкрали мародёры. Выложенный на полу паркет, панели из белого лакированного дерева на стенах говорили о том, что владельцы дома были весьма обеспечены. Вот только, судя по паутине, плесени и пыли, их не было здесь много лет. Гарри и Том прошли из столовой в гостиную, и Гарри стало не по себе, когда он взглянул на находящийся в середине комнаты диван. Здесь был также журнальный стол, два светлых кресла, прогнивший ковёр. Гарри списал своё недомогание на обыкновенное волнение, хотя атмосфера в зале ощущалась более неприятно, чем в остальных частях дома. — Всё хорошо? — Том заметил, что взгляд Гарри остановился на диване. Он посмотрел в ту же сторону, но ничего не почувствовал — кроме странного ощущения, что уже бывал в этом доме. — Да, — соврал Гарри, — Ты бы хотел осмотреть весь дом? — Да, — сухо сказал Том и пошёл вверх по винтовой лестнице. Гарри последовал за ним. Второй этаж был ветхим. Старые доски скрипели под ногами, а на подсвечниках висела плотная паутина, в которую едва не угодил Гарри. Том двигался настороженно, привычное изящество покинуло его. Он плотно сжимал в руке палочку, войдя в просторный кабинет. Как и остальные комнаты в доме, кабинет был разграблен. Здесь остались лишь несколько поеденных молью стульев с некогда меховой отделкой, книжные шкафы и письменный стол. По наитию Том подошёл к столу. Что-то влекло его, говорило, что в этом доме есть нечто важное. Гарри с недоверием наблюдал за ним. Книги в шкафах выглядели мокрыми, отсыревшими. Гарри рассмотрел их. Полки были уставлены британской и европейской классикой художественной литературы. Разумеется, большая часть книг в силу сырости была непригодна к чтению. Но Том нашёл другое. В ящике стола, вместе с прогнившими карандашами и проржавевшими письменными принадлежностями, он увидел дневник. В тёмно-коричневой ветхой обложке из отсыревшей кожи, мокрый. Дневник словно манил Тома — а интуиция редко его обманывала. «Дневник Тома Риддла» — металлическая надпись сверкала на жухлой коже. Сердце Тома пропустило удар, и он жадно открыл дневник. И моментально понял, что вещь принадлежит не ему. Он листал записи, повествующие о маггловской первой войне, вкладах и скачках, о земледелии, пока не наткнулся на кое-что стоящее. «17 апреля 1925, Литтл-Хэнглтон. Перебрал с виски. Иногда мне кажется, что Литтл-Хэнглтон существует вне времени. Каждое утро выглядит точно так же, как предыдущее. Отец говорит, что однажды всё это будет моим, и мне следует гордиться этим. Возможно, но я предпочёл бы Лондон. Сегодня снова видел ту странную девушку из лачуги на холме. Она смотрела на меня через изгородь так пристально, словно ожидала чего-то. Не могу сказать, что это было приятно. Когда я прокатился на коне, чтобы подготовиться к скачкам, она принесла мне воды. Иду спать. В конце концов, совсем скоро дерби — и нужно выспаться». Том листал страницы, стараясь найти хоть что-то полезное. Скачки, вклады со скачек, акции, недовольство родителями... Всё это было вовсе не похоже на него. Он понял всё правильно, уже не надеясь на собственную ошибку. Том Риддл-старший, магл, его отец. «10 мая 1925, Литтл-Хэнглтон. Забавно. Я вновь встретил ту девушку у мясной лавки. Я бы не обратил внимания, но теперь ловлю себя на том, что думаю о ней чаще, чем следовало бы. Даже смешно. Она совсем не в моём вкусе. И всё же я весь день думал о том, как она улыбнулась мне утром». Далее он писал о свиданиях. Метафоры были настолько приторными, что Том поморщился. С каждым разом Риддл-старший становился всё более одержимым — «Меропа, Меропа, Меропа». «6 июня 1925, Литтл-Хэнглтон. Мне совершенно безразлично, что думают родители. Не понимаю, почему они так раздражаются, когда я говорю о Меропе. Они просто её не знают. Никто не знает. Она удивительная. Иногда мне кажется, что до встречи с ней я жил во сне». Том продолжал листать, но записи не блистали разнообразием. Костяшки его пальцев сжались, и Гарри смотрел на него, не смея встревать. Том выглядел встревоженным и одновременно подавленным. Так выглядят люди, открывающие для себя неприятную правду. Слишком неприятную, исходя из догадки Гарри. «20 августа 1925, Литтл-Хэнглтон. Сегодня отец сказал мне не произносить её имя за столом. Мы поссорились. Никогда прежде я не повышал на него голос. Мне совершенно всё равно. Я пошёл к ней этой ночью, предложил ей уехать в Лондон. Её отец накричал на нас, и она расстроилась. Мне пришлось спешно уйти домой. В последнее время я пью много виски. Если потребуется, я оставлю этот дом. Если потребуется, я оставлю всё». — Том, — тихо сказал Гарри, подойдя. Он облокотился на стол, не глядя на дневник. Том проигнорировал его, перелистывая страницу за страницей, быстро бегая глазами по предложениям. Он пытался найти что-то стоящее. И нашёл. А после потерял самообладание окончательно — несколько страниц дневника Риддла-старшего полетели на пол от выразившейся в моменте магии Тома. «Март 1926 года, Лондон. Сегодня весь день шёл дождь. Я проснулся раньше Меропы и долго лежал, слушая, как капли бьют по стеклу. Наши окна выходят на узкую улицу, где даже днём царит какой-то сумрак. Я никогда бы не подумал, что окажусь здесь. Иногда мне кажется, что вся моя прежняя жизнь — поместье, конюшни, отец, мать — принадлежала кому-то другому. Странная мысль. Меропа говорит, что я слишком много думаю. Она часто это говорит. Утром я застал её у окна. Услышав меня, она вздрогнула. Не понимаю, почему она постоянно вздрагивает рядом со мной. Я обнял её за плечи, и она улыбнулась. И в ту секунду меня снова охватило это чувство — тёплое, почти болезненное желание защитить её от всего мира. Но вместе с ним пришло другое ощущение. Словно я забыл нечто важное. Оно появляется всё чаще. Иногда я ловлю себя на том, что пытаюсь вспомнить, как именно мы познакомились. Не первую встречу — её я помню. Или думаю, что помню. Скорее то, что было до неё. Целые месяцы кажутся размытыми — наверное, это просто усталость. После обеда Меропа почти ничего не ела. Она выглядела бледнее обычного и постоянно теребила край рукава. Несколько раз я спросил, не больна ли она. Каждый раз она отвечала, что нет. Лишь вечером, когда мы сидели у камина, она вдруг пронзительно взглянула на меня. — Том. Я поднял голову от газеты. Она сидела напротив, сцепив руки так крепко, что побелели костяшки пальцев. — Что случилось? На мгновение мне показалось, что она сейчас заплачет. Но затем она улыбнулась — не той робкой улыбкой, которую я видел обычно. — У нас будет ребёнок. Я не сразу понял смысл её слов. За окном продолжал стучать дождь, а в камине потрескивали угли. Я просто смотрел на неё. Я услышал, как на первом этаже с громом колёс по брусчатке прокатилась карета — и это показалось мне более живым, чем всё происходящее здесь. Ребёнок. Наш ребёнок, и мне следовало бы сразу почувствовать радость. Кажется, я даже почувствовал — но одновременно внутри возникло что-то ещё. Страх, отвращение, желание убежать. Совершенно необъяснимые. Будто я стоял на краю обрыва и видел перед собой туман. — Ты уверена? — спросил я тогда, ошарашенный. Она рассмеялась. Впервые за много месяцев я услышал её смех, и она кивнула. А потом отвернулась, глядя на огонь в камине — и лицо её было не выразительнее каменного изваяния, словно она знала что-то ужасное. То, о чём я знать не должен. А после она прижалась ко мне так крепко, словно боялась, что я исчезну. Странно. В последнее время мне всё чаще кажется, что исчезаю именно я». Том понял смысл сказанного сразу, желая бросить этот дневник в камин, которого не было в этой комнате. Уничтожить, даже несмотря на то, что дневник был уже потрёпан. Он пролистал страницы до последней значимой ему записи, уже относясь к нему так, будто держал в руке мусор. И всё же, Том продолжил читать. «Июль 1926 года, Лондон. Я долго смотрел на эту страницу, прежде чем начать писать. Не знаю, зачем вообще пишу. Возможно, потому что если не изложу все на бумаге, то начну сомневаться в собственном рассудке. Сегодня я ушел — навсегда. Она плакала. Я никогда не видел человека настолько испуганным. Будто она заранее понимала, что этот день придет — а возможно, знала. Теперь мне кажется, что она всегда знала. Последние недели были похожи на пробуждение после долгого сна. Сначала я просто начал замечать мелочи. Фотографии, наши разговоры. Комнаты, которые должны были быть мне знакомы, но почему-то казались чужими. Я смотрел на собственную жизнь и не понимал, как оказался внутри нее. Я не понимал, почему оставил родителей. Почему бросил друзей. Почему женился на женщине, о которой почти ничего не знал. Каждый раз, когда я задавал себе эти вопросы, в голове возникала пустота, словно память обрывалась. Была потеряна на эти несколько лет, и я помнил лишь небольшие отрывки, словно кто-либо вырвал страницы из книги. Сегодня утром я потребовал объяснений. Не знаю, чего ожидал. Признания в измене, лжи, в манипуляции — чего угодно, но не того, что услышал. Она сказала, что любит меня, а потом сказала, что любила всегда. А потом начала говорить какой-то бессвязный бред — про колдовство, зелья, магию. Я помню, как смотрел на нее и не мог поверить своим ушам. Она говорила совершенно серьезно, с отчаяньем и слезами, словно действительно верила каждому своему слову. Я подумал, что она больна. Что она сошла с ума, ошалела. Я слышал, в Лондоне бушевала какая-то лихорадка. Возможно, беременность повлияла на ее разум. Но затем она сказала еще кое-что. Сказала, что без этого я никогда бы ее не полюбил. Никогда. Я до сих пор слышу это слово. Она произнесла его так спокойно, словно сообщала прогноз погоды. И вдруг все встало на свои места. То чувство неправильности, которое преследовало меня месяцами. Мои провалы в памяти, недоумение, моя жизнь, которая казалась чужой. Возможно, она не околдовала меня, и никакой магии не существует. Но я больше не сомневаюсь в одном: она знала, что делает. Она воспользовалась мной, взяла мою жизнь и распорядилась ею так, будто имела на это право. Каждый поцелуй, каждое обещание, каждое слово, которое я говорил ей. Теперь я думаю о них и понимаю, что они не были моими — и это хуже всего. Я чувствую себя так, будто меня ограбили, проникли в мой дом. Вынесли не деньги и не драгоценности, а часть меня самого. Она все повторяла, что любит меня, что ребенок ни в чем не виноват, что она просто хотела быть счастливой. Я не смог ответить, потому что смотрел на нее и не узнавал. Впервые за все это время я увидел женщину, которую почти не знаю. Я чувствовал только усталость. Ужасную, бесконечную усталость. Я оставил деньги — больше, чем ей понадобится на несколько месяцев. Из жалости, чувства долга. Или потому, что ребенок действительно ни в чем не виноват. Когда я уходил, она назвала меня по имени. Я не обернулся. Если останусь еще хоть на минуту, снова начну сомневаться. Я больше не могу себе этого позволить, и возвращаюсь домой. И если когда-нибудь перечитаю эти записи, то, возможно, решу, что все это было дурным сном. Я очень надеюсь, что так и будет. Потому что другая возможность слишком страшна. Другая возможность заключается в том, что все это происходило на самом деле». Тому искренне хотелось уничтожить дневник. В глазах его играли безумные искры, и с огромным трудом он остановил себя — швырнул дневник своего отца в сумку. Он покинул кабинет и направился на выход, не обращая внимания на Гарри. Ничего больше не имело значения — его подозрения оправдались, оправдались безбожно и нагло. В худшем ключе, чем он мог предположить. Он открыл дверь поместья и оставил ее нараспашку, наконец вспомнив о Гарри. А Гарри не решался заговорить. Он лишь смотрел на него все то время. Серебристая подпись имени старшего Риддла сверкала на обложке дневника в полутьме, выглядывая из сумки Тома.