Попутчик
5 июля 2026 г., 02:59
«Не больна мне ничья измена. И не радует лёгкость побед. Тех волос золотое сено. Превращается в серый цвет»
(с) Сергей Есенин
Том убрался из дома Сириуса на самом рассвете, когда Гарри ещё крепко спал. Он не особенно церемонился с одеждой и гигиеной, что было для него непривычно. Он быстро принял душ. Спрятал кольцо Гонта и палочку в сумку. Надел на себя первые попавшиеся брюки, небрежно причесал волосы и почистил зубы. Проверил, есть ли у него немного магловских денег. Думал, брать ли с собой магловский телефон. Он подумал о Ниам, которая попросила его сделать это. И бросил телефон в сумку, говоря самому себе, что при желании не ответит на звонок. Том надел обувь, накинул верхнюю одежду и вышел из дома Сириуса. Он хотел оказаться где угодно, только подальше отсюда. Рассвет был серым и мокрым. Том пошёл туда, куда глядели глаза, — и некоторое время просто двигался в неизвестном направлении быстрым шагом. Забыв о магии, Гарри, Сириусе, Хогвартсе, Дамблдоре. Исконный, неестественный ужас взял его рассудок в тиски. Ему захотелось уехать из Лондона. Сменить школу — он слышал, что были другие учебные заведения, в других странах. Ничего не объяснять Гарри. Исчезнуть, выбросить кольцо Гонта — и никогда больше не вспоминать о данности, с которой ему пришлось столкнуться. Голова болела после встречи с Волдемортом и критического недостатка сна. Моросил мелкий дождь. Зелёные, изумрудные в свете рассвета газоны контрастировали со светло-серым, покрытым облаками небом. Фонари погасли, кофейни были закрыты, людей на улицах не виднелось — лишь изредка проезжали машины. Он вышел на Варвик-роуд, на пересечении Кенсингтона и Челси, и пошёл в никуда. Даже красота большого города не имела теперь значения — Тому просто хотелось сбежать, забыться. Он проходил мимо невысоких особняков, парков и скверов. Взял большой кофе в одном из круглосуточных маркетов, попросив сделать его вдвое крепче обычного. Он шёл по Челси, пока наконец не почувствовал речной воздух — и не оказался на ветреной набережной Темзы. Он стоял у чугунной ограды и наблюдал, как по реке медленно, в должном регламенте шли бесчисленные баржи. На четвёртой он потерял счёт — и достал кольцо Гонта из сумки, уже готовый бросить его в реку. Тома не пугал факт убийств. Не пугала потусторонняя магия Волдеморта. Он знал, что мог ничего не говорить Гарри — и не был бы заклеймён ни одним логичным обвинением, ведь поверить в подобное сложно. Он знал, как держаться в критических ситуациях. И даже на высоте Тауэрского моста, видневшегося неподалёку, он бы ни на секунду не отпустил хватку. Он мог сохранить эту тайну. Но не знал, мог ли сохранить отношения с Гарри после этого. Один из немногочисленных плюсов Тома, по его собственному мнению, состоял в следующем: для своих близких он был виден как на ладони. Он мог прямо, доходчиво, без сентиментов объяснить, почему любит — и, что было куда больнее, — почему не любит. Ему не составляло труда предельно ясно сказать, в чём, где, почему скрываются преимущества или недостатки другого. Конечно, на эту суматоху он был готов лишь тогда, когда не был равнодушен. В равнодушии его оружием были ложь и манипуляция — и, парадоксально, он не был способен долгосрочно регулировать эти инструменты в близких отношениях. «Моя сторонница, Беллатрикс», — подумал он, вспоминая слова Волдеморта. Его искажённая версия говорила об этой женщине с больным, надломленным, непонятным ему трепетом. Трепетом, в котором смешались боль, защита, вожделение, обида. Том испытывал отвращение к подобной форме любви или симпатии. И при этом понимал, что сам вряд ли способен хотя бы на толику здоровой привязанности. Он видел в Волдеморте себя — того себя, кем мог стать, с большой вероятностью проиграв все козыри. Лишившись всего, на что полагался сейчас, — харизмы и внешности, умения просчитать ход. Волдеморта было просто понять, предугадать. От этого конструкция его величия выглядела хлипкой и жалкой. Он брал страхом, и Том с отвращением понял, что Волдеморт ничего не мог ему предложить. Том знал себя. И знал, что ни при каких обстоятельствах — тем более в полном бессилии — не стал бы делать что-либо бескорыстно. А Волдеморт находился в бессилии — и плата, которую он мог бы потребовать, не стоила и паршивого кната. — Том? В такую рань? — донёсся голос прохожего, когда Том был уже готов бросить кольцо Гонта в реку. — Простите. Я обознался. Перед ним стоял человек — невысокий, полноватый, в длинном кашемировом ореховом пальто чуть ниже колена. В его глазах читались удивление и непонимание — и нечто неясное, будто он встретил давнего подопечного или приятеля. — Не знаю, о чём вы, сэр, — ответил Том равнодушно. — Но это действительно моё имя. Не думаю, что мы встречались. Тому было всё равно. Теперь он относился к конспирации Дамблдора ещё более малодушно, ведь Дамблдор наверняка знал. Он смотрел на мутную воду Темзы, взволновавшуюся от прошедших по ней барж. И не видел ничего — ни своего отражения, ни отражения Волдеморта. Лишь мутные переливы — смесь сепии и грязно-зелёного. — Не желаете? — прохожий протянул ему открытый портсигар, первым взяв сигарету. Том не курил, но предпочёл угоститься. Прохожий подкурил ему, щёлкнув крышкой бензиновой зажигалки, а после закурил сам. — Что привело вас к Темзе в столь ранний час? — спросил Том, затянувшись. Лондонские чайки уже пробудились, и вдалеке послышались рассветные вопли птиц. — Гостил у далёкого друга. Да вот, делу время — а я не могу найти, — запнулся он, — подходящую электричку. — Иногда достаточно просто сесть на поезд, — сказал Том задумчиво, обращаясь не к собеседнику, а к себе. — Я Гораций. Гораций Слагхорн. Вы кое-кого мне напомнили. Простите за беспокойство. — Пустяки. Том. Том Риверс. Он не знал, почему захотел скрыть своё настоящее имя. Это было неосознанным импульсом — как и многое в его жизни, происходившее по велению интуиции. Он смотрел на туман, на рассветное марево — а чувствовал лишь тяжёлую тень, словно связавшую его по рукам и ногам. — Знаете, Том, — сказал Слагхорн, внимательно посмотрев на него в профиль, — недалеко отсюда есть замечательная курильная. Не составите мне компанию? В любом случае, мой поезд отходит через несколько часов. Том посмотрел на него, подумал об оставшейся в кошельке сумме. Этого определённо хватало, чтобы провести в курильной немного времени. — Пожалуй. Не откажусь. Ведь самое главное — вовремя попасть на нужный перрон. Сесть в нужный вагон. Слагхорн взглянул на него с удивлением. Он определённо напоминал его Тома — до неприличия другого, но до неприличия похожего. Курильная находилась неподалеку — квартал вдоль Темзы и вниз, по мраморной лестнице, на левую сторону от оживлённой дороги. И вновь налево, минуя суматоху в закрытых дворах. — Вы студент? — спросил Слагхорн, когда им подали пепельницу и виски, — Сессия? Заведение, в которое он пригласил Тома, находилось в подвале. Удивительно для Британии, здесь не было сыро — зал поясали каменные, неподвластные гниению стены. «Как в гостиной Слизерина» — подумал Том. И понял, что молчал слишком долго — для светской, андеграундной беседы. — Первый курс, — слегка улыбнулся он, — С успеваемостью нет проблем — можно сказать, я лучший на курсе. — Впечатляет. А я преподаю, — сказал Слагхорн, — Химия. Но что же тревожит вас, юноша? Не так часто встретишь столь молодого человека, с грустью глядящего на Темзу. Том выпил виски, который принесли с сигаретами — почти сразу же, по прибытию. Он не хотел близиться с человеком, которым стал Риддл-старший — а именно, потерянным алкоголиком. Но спать не хотелось, пить крепкий кофе — того более. Слагхорн пил и курил, источая эстетичный, почему-то маскулинный гедонизм. Том решил, что ничего не терял — в любом случае, Слагхорн был маглом, и переживать о разоблачении ему не стоило. — Это философский вопрос. Боюсь, это будет довольно сложно. Он мог разрешить себе быть хоть частично искренним — сейчас, в условиях анонимности. Слагхорн был тенью, попутчиком. Они больше не встретятся, и это могло позволить Тому временно сбросить оковы. — Но если не успеваемость? — Гораций выпил виски, жестом попросив официантку подойти к ним, — То что же? Влияние, родственники? Может быть, даже любовь? — Симпатия, — сказал Том, свободно откинувшись спиной на дубовом стуле, — Возможно, не самая выгодная и надёжная. Вскоре подошла официантка, и Гораций заказал еще виски. Он спросил, не желает ли Том позавтракать — и Том по неведомому наитию попросил подать палтус во фритюре. Так же, как тогда, в сорок первом, когда у него впервые появились карманные деньги. Он вновь закурил, приглушив виски. Гораций взглянул на него и последовал его примеру, наблюдая невероятную схожесть. Схожесть с Томом Риддлом, которого знал множество лет назад. — Симпатия не может быть выгодна или невыгодна, Том, — задумчиво сказал Слагхорн, — Она определяется не нами, как и наши способности — или амбиции. Том подумал о волшебных палочках, самостоятельно выбирающих волшебников. Гораций подумал о талантах в лице личностей, которых встречал. Не каждый человек был способен совладать со своим талантом — и, как он знал для себя, талант являлся и подарком, и ношей. — И чем же? — спросил Том, — Ведь если во власти человека над собой нет того, что зависит от самого человека — то и дело с концом. Гораций выдохнул. Несомненно, он любил философские беседы. Но схожесть лица Тома — наверняка магла — и его прежнего студента, привнесла приглушённую грусть. Слагхорн некоторое время молчал, покручивая стакан. — Знаете... за свою жизнь я видел множество одарённых молодых людей. Некоторые были добры. Некоторые — тщеславны. Некоторые — откровенно неприятны. И всякий раз мне казалось, что я могу предсказать, кем они станут. — Получалось? — спросил Том, искренне надеясь на отрицательный ответ. — Почти никогда. От того и говорю, что пути человека неисповедимы. Я видел тех, кто мог бы сделать множество прекрасных вещей, но выбрал безумие. И скромных людей, ставших влиятельными, — Слагхорн откровенно грустил, — Но хватит о философии. За нашу встречу, Том. Хайболы прозвенели в мрачной акустике подземелья, а Слагхорн в очередной раз подумал, мог ли он ошибаться. Этот виски был далеко не первым — мягко говоря, пьян он был с вечера, но не желал прекращать веселья. Он почти никогда не напивался вдребезги — но если уж пил, то нуждался в компании, и Том показался ему неплохим собеседником. — И выбор важнее обстоятельства? — спросил Том, когда палтус подали. Сам же Гораций заказал картофель и курицу — и окунул хрустящие фри в соус перед тем, как ответить на вопрос Тома. — Не думаю, что выбор совершается один раз. На мой взгляд, он совершается каждый день, мой друг. Гораций был прост — непозволительно вежлив и прост, и это заставило Тома забыть, сбросить с себя балласты. Он посмотрел на палтус и вспомнил, кем был, когда впервые пробовал его в пабе. Неопрятным, зажатым парнем, цель которого состояла в единственном — доказать значимость. Волдеморт был извращённой, гипертрофированной версией его самого. — Но если выбор привел к чему-то ужасному? — наконец спросил Том, — К тому, чего нет возможности обратить? Слагхорн посмотрел на него с почти откровенным страхом. Он вспомнил непозволительное — и горечь виски затерялась комом в его горле, ощущаясь резиной. Том смотрел на него прямо, отказавшись от полумер — и все же, он не хотел смущать химика. — Вы кого-то потеряли? — Гораций спросил, стараясь быть вежливым. Подробные вопросы не задавали из чистого интереса. — Нет, но могу. Рискую, — сказал Том без предвзятости, — Друга. Любовника. Он не примет один из... неисповедимых путей. — Знаете, — сказал Гораций, желая скрасить понурую грусть Тома, — Возможно, вы изучали историю. Существуют поступки, после которых человек может лишиться морали и смысла. Но это не единократное действие. — И если определенный человек никогда не совершал этого действия? — Том задал вопрос со сдержанным, но искреннем удивлением. — Пока человек жив, последний выбор ещё не сделан, — предельно просто ответил Слагхорн.
