Белламионик

Белламионик Апрель, 1912 год. Северная Атлантика. Пароход «Белламионик» был чудом инженерной мысли — настоящим, почти неприличным в своём величии. Четыре трубы уходили в небо, как колонны какого-то морского храма. Девять палуб, две тысячи пассажиров, сотни тонн стали и меди, хрусталя и красного дерева. И гордое клеймо, выбитое в сознании каждого, кто ступал на борт: непотопляемый. Слово звучало как обещание. Как вызов самому океану. Беллатрикс Блэк стояла на верхней палубе первого класса и смотрела на воду. Она всегда смотрела именно так — будто мир вокруг существовал исключительно для того, чтобы разочаровывать её. Чёрное бархатное пальто с широким меховым воротником облегало её фигуру безупречно, как влитое. Тёмные волосы были уложены высоко, несколько непокорных прядей выбивались на висках и это, единственное, что не было под контролем. Бокал шампанского она держала в тонких пальцах небрежно и лениво, как держат вещи, к которым давно привыкли и перестали замечать. — Снова этот запах простонародья, — процедила она, не оборачиваясь. За её спиной стояли трое. Гермиона Джин Грейнджер. Восемнадцати лет, каштановые волосы убраны в строгий узел, платье светло-серое, скромное, но с достоинством. Рядом её отец, Джон Грейнджер, дантист из Лондона, человек невысокий, аккуратный, с вечно виноватым взглядом человека, который всю жизнь старается не занимать лишнего места, и мать, Элен Грейнджер, женщина с прямой спиной и неловкой улыбкой, которую она надевала всякий раз, когда нервничала. А нервничала она сейчас очень. Джон Грейнджер слегка поклонился, ровно настолько, сколько позволяло ему собственное достоинство, и ни на сантиметр больше. — Мадам Блэк, — произнёс он, — мы очень благодарны вам за согласие на этот брак. Ветер качнул меховой воротник Беллатрикс. Где-то внизу, на нижних палубах, смеялись люди. Беллатрикс медленно обернулась. Она оглядела семью Грейнджер с тем выражением, с которым смотрят на картину в галерее — интересно, но без особого трепета. Взгляд скользнул по отцу, по матери и остановился на Гермионе. Девушка смотрела прямо. Это было неожиданно. Беллатрикс медленно ухмыльнулась, как человек, который позволяет себе это удовольствие довольно редко. — Этот брак будет выгоден нам всем, — сказала она, поднимая бокал. — Выпьем же за это. Джон потянулся за своим бокалом. Элен сделала то же самое, улыбаясь чуть шире, чем требовалось. Они пили — торопливо и облегчённо, как люди, которые наконец добрались до берега после долгого плавания. Гермиона не пила. Она просто стояла и смотрела на Беллатрикс, и пальцы её чуть крепче сжали ножку бокала. Едва заметно. Стекло не хрустнуло, она была слишком умна для подобных жестов. Но Беллатрикс, конечно, заметила. Она всегда замечала именно то, что люди пытались скрыть. Взгляд тёмных глаз задержался на Гермионе чуть дольше, чем следовало. В нём не было сочувствия или злости — только тихое, острое любопытство, как у человека, который нашёл что-то неожиданно интересное там, где не рассчитывал найти ничего вовсе. — Значит, договорились, — произнесла Беллатрикс наконец и отвернулась к воде. Разговор был окончен. *** Время близилось к вечеру. «Белламионик» медленно менял цвет вместе с небом — золото заката скользило по полированным перилам, по медным ручкам дверей, по хрустальным плафонам в коридорах первого класса. Где-то в глубине парохода уже звучала тихая музыка — струнный квартет разминался перед ужином, и ноты плыли по воздуху вместе с запахом воска и свежих цветов. Пассажиры первого класса готовились. Это был неспешный ритуал. Дамы надевали вечерние платья. Горничные укладывали им волосы. Мужчины затягивали галстуки перед зеркалами и думали о том, с кем сегодня стоит сесть рядом, а с кем — лучше не стоит. Гермиона шла по коридору одна. Платье она сменила — тёмно-синее, простое, без излишеств, но с хорошей тканью. Мать настояла. – Хотя бы сегодня выгляди соответственно, Гермиона, пожалуйста. Она и выглядела. Волосы убрала аккуратнее обычного, застегнула все пуговицы, надела единственные приличные туфли. Этого должно было быть достаточно. Она думала об ужине и о том, как правильно себя вести за столом рядом с людьми, которые смотрят на всех с холодным презрением, и поэтому не заметила, как коридор впереди перегородила фигура в чёрном. — Гермиона. Голос был негромким. Но в нём была какая-то особенная уверенность, спокойная и абсолютная, как у человека, который никогда в жизни не сомневался, что его услышат. И Гермиона остановилась сразу. Беллатрикс Блэк стояла чуть в стороне от основного коридора, у высокого окна, за которым тянулась тёмная полоса горизонта. Вечернее платье на ней было чёрным — разумеется, чёрным, другого цвета она, кажется, не признавала. Закрытый ворот, длинные рукава, никаких украшений, кроме одного — тонкого браслета на запястье, старого, явно фамильного. Волосы распущены. Это было неожиданно — днём они были убраны, а сейчас тёмные локоны лежали свободно, и от этого она выглядела иначе. Она чуть качнула головой в сторону. Гермиона подошла. Потому что не подойти было бы глупо, а она терпеть не могла делать глупости. — Хочу лично представиться, — сказала Беллатрикс, и протянула руку. — Меня зовут Беллатрикс Блэк. Гермиона на секунду опешила. Это было странно, они уже виделись сегодня. Стояли рядом, пили шампанское, говорили о браке. Беллатрикс смотрела ей в глаза. И тем не менее — вот она, протянутая рука, и серьёзное лицо, и полное ощущение, что сейчас это первый раз. Настоящий. А то, что было днём, не считалось. Гермиона кивнула и протянула руку в ответ. — Я Гермиона, — выдавила она. Ладонь Беллатрикс была прохладной, как бывает у людей, которые много времени проводят у открытых окон или просто устроены иначе, чем остальные. Рукопожатие было коротким, но не торопливым — она не отпустила руку сразу, задержала на долю секунды, как будто что-то проверяла. Потом отпустила. — Я знаю, как тебя зовут, — сказала Беллатрикс просто. Никакой насмешки в голосе, только констатация факта. — Гермиона Джин Грейнджер. Восемнадцать лет. Лучшая студентка на своём курсе. Читаешь быстрее, чем большинство людей думают. — Я навела справки. Гермиона почувствовала, как внутри что-то напряглось, но не от страха. Скорее то ощущение, когда понимаешь, что тебя изучали без твоего ведома и, по всей видимости, нашли интересным объектом для изучения. Она не знала, оскорбляться или нет. Беллатрикс смотрела на неё — спокойно и внимательно, без тени извинения. За окном Атлантика темнела. Музыка снизу стала чуть громче. *** Большой обеденный зал первого класса был устроен так, чтобы человек, впервые переступивший его порог, на секунду забывал дышать. Высокие потолки с лепниной, люстры в сотни свечей, столы, накрытые белоснежными скатертями так туго и ровно, словно их гладили линейкой. Хрусталь звенел от малейшего движения воздуха. Живые цветы, с розами и лилиями стояли в вазах через каждые несколько метров, и их запах мешался с запахом дорогих духов и воска. Гермиона шла следом за Беллатрикс и старалась не смотреть по сторонам слишком откровенно. Их стол был, разумеется, в самом центре зала. Беллатрикс Блэк не садилась в углах. Длинный стол из красного дерева, восемь приборов, и семья была уже там — частично. Сестра Беллатрикс Нарцисса сидела прямо. Андромеда Блэк — Гермиона вспомнила имя из той короткой справки, которую успел шепнуть ей отец перед ужином, была похожа на сестру и одновременно совершенно на неё не похожа. Те же тёмные волосы, та же точёная структура лица. Но взгляд другой — мягче, что ли. Рядом с ней сидел мальчик лет семнадцати — племянник, судя по всему. Светловолосый, бледный, с таким выражением лица, будто весь этот ужин был для него личной пыткой, назначенной кем-то злым и равнодушным к его страданиям. Он листал под столом какую-то книгу, думая, что этого никто не замечает. Родители Гермионы уже сидели на своих местах — в середине стола, подальше от центра, туда, куда их, судя по всему, и посадили намеренно. Мать улыбалась. Отец держал бокал с водой и смотрел в него с видом человека, который очень хотел бы, чтобы это был бокал с чем-нибудь покрепче. Беллатрикс прошла к своему месту во главе стола, не торопясь и не оглядываясь, как ходят люди, которым не нужно проверять, смотрят ли на них. Смотрели на них всегда. Гермиону усадили рядом. Это тоже было сделано без лишних слов — просто стул оказался отодвинут именно для неё, и именно рядом с Беллатрикс, и именно тогда, когда она подошла. Всё было устроено заранее, продумано, расставлено по местам — как фигуры на шахматной доске, которые сами по себе не ходят. Гермиона села. Официант появился бесшумно — молодой, в белых перчатках, с блокнотом наготове. Он склонился к Беллатрикс с вопросительным взглядом, и та не взяла меню. Просто сказала, не глядя на него: — Салат и мясо средней прожарки. Кивок. Официант уже поворачивался к Гермионе и Беллатрикс добавила, коротко, не меняя интонации: — Ей то же самое. Официант снова кивнул и растворился между столами. Гермиона сглотнула. Это было неприятное ощущение. Не грубость, не оскорбление, ничего такого, на что можно было бы указать пальцем и сказать: вот, смотрите. Просто за неё все решили. Она не успела и рта открыть, не успела посмотреть меню. Она смотрела в пустую тарелку перед собой. Беллатрикс уловила это. Гермиона не успела понять как, но каким-то образом Беллатрикс почувствовала этот момент. Как чувствуют сквозняк, не видя его, но чувствуя кожей. Она чуть склонилась к Гермионе. Совсем немного — так, чтобы казалось, будто это жест доверительный, немного интимный. Вполголоса, как будто только для неё: — Ты не против, милая? Тут специфическая французская кухня, и боюсь, англичанам вроде нас такое не очень понравится. Вроде нас. Как будто они были вместе, как будто это была забота. Но голос был достаточно громким. Ровно настолько, чтобы услышали все. И все подняли взгляды. Андромеда с лёгким любопытством. Мать Гермионы с тревогой. Отец с той особенной осторожностью человека, который не знает, как правильно реагировать, и поэтому не реагирует никак. Племянник оторвался от своей книги и смотрел без всякого выражения, просто потому что смотрели остальные. На Гермиону смотрел весь стол. Она почувствовала, как щёки чуть потеплели, совсем чуть-чуть, она не позволила больше. Пальцы под скатертью сжались в кулак и разжались. Она подняла взгляд, посмотрела прямо перед собой, не на Беллатрикс, не на остальных, просто прямо и сказала ровным, совершенно спокойным голосом: — Конечно. Одно слово, почти без дрожи. Беллатрикс выпрямилась и взяла бокал с вином — неторопливо, с видом человека, которого всё устраивает. Разговор за столом возобновился. Гермиона смотрела в свою тарелку и думала о том, что это плавание продлится ещё шесть дней. Шесть дней. Блюда принесли быстро — бесшумно, как здесь было принято, словно официанты умели ходить по воздуху. Белые тарелки опустились на скатерть с едва слышным звуком, и запах еды поплыл над столом — травы, масло, что-то мясное и тяжёлое, явно французское и дорогое. Все начали есть. Гермиона не притронулась. Она сидела прямо, руки лежали на коленях, взгляд был направлен куда-то в середину стола — не на еду, не на людей, а просто в пространство. Она не демонстрировала протест. Не хмурилась. Просто не ела. Как будто тарелка перед ней была частью интерьера, не более. Разговор за столом шёл своим чередом. Андромеда что-то говорила о Лондоне. Отец Гермионы отвечал на вопросы вежливо и коротко. Мать улыбалась. Племянник ел молча и с видимым безразличием ко всему происходящему. Беллатрикс не смотрела на Гермиону. Но заметила. Она всегда замечала — периферийным зрением, каким-то шестым чувством, той особой внимательностью, которая у одних людей называется наблюдательностью, а у других, чем-то более тревожным. Она дорезала мясо, отпила вино, вставила одну фразу в общий разговор и потянулась к бутылке. Не подозвала официанта. Взяла бутылку сама и налила Гермионе. Спокойно. Без лишних слов, без взгляда, который требовал бы благодарности. Просто налила и поставила бутылку обратно. Стол замер. Это было почти незаметно со стороны. Просто разговор как-то сам собой запнулся на полуслове, и несколько пар глаз одновременно переместились на эту маленькую сцену. Беллатрикс Блэк. Бутылка вина. Бокал чужого человека, который она наполнила сама, своими руками, без всяких на то указаний. Нарцисса смотрела на это с выражением человека, который только что увидел нечто, требующее немедленного комментария. И она не удержалась. — Может, ты ей ещё мясо порежешь? — выпалила она светским тоном, в котором под тонким слоем иронии лежало что-то острее. — У неё, кажется, есть руки. За столом стало очень тихо. Беллатрикс медленно повернула голову в сторону сестры. Это был особенный взгляд, не злой. А просто ровный и холодный. Такой, от которого у людей с нормально функционирующим инстинктом самосохранения по спине проходит лёгкий озноб. Беллатрикс никогда не повышала голоса там, где можно было обойтись интонацией. — Если моей будущей жене потребуется, — произнесла она негромко и отчётливо, — я порежу — Или у вас есть к ней вопросы? Нарцисса открыла рот от удивления. Она была красивой женщиной — светлые волосы, безупречная осанка, платье цвета слоновой кости. И сейчас на её безупречном лице промелькнуло что-то, не стыд, нет, скорее оскорблённое достоинство человека, которому прилюдно указали на место. Она едва заметно качнула головой и отвела взгляд в сторону, сделав вид, что её вдруг очень заинтересовало содержимое собственной тарелки. Разговор осторожно возобновился. Гермиона сидела неподвижно. Она смотрела на бокал с вином, который стоял перед ней. Взяла его и делала небольшой глоток. Вино было хорошим. Беллатрикс уже смотрела в другую сторону и говорила что-то Андромеде — спокойно, как будто ничего не произошло. Как будто она просто налила вино. Гермиона поставила бокал обратно и наконец взяла вилку. Гермиона отложила вилку тогда, когда решила, что этого достаточно. Не когда тарелка опустела, и не когда все остальные закончили, а просто тогда, когда почувствовала, что больше не может сидеть в этом зале с его люстрами и хрусталём и запахом чужих духов, и этой тишиной, которая на самом деле не была тишиной, а была чем-то плотным и внимательным, от чего хотелось выйти на воздух. Она промокнула губы салфеткой, положила её на стол аккуратно, как её учили и чуть повернулась. — Прошу прощения, — сказала она ровно, обращаясь одновременно ко всем. — Мне нужно немного воздуха. Никто не возражал. Мать посмотрела с лёгкой тревогой. Отец кивнул. Андромеда подняла взгляд и тут же опустила. Нарцисса не смотрела вовсе. Беллатрикс не сказала ничего. Но Гермиона почувствовала её взгляд на своей спине. Палуба ресторана была почти пустой. Большинство пассажиров первого класса предпочитали оставаться внутри — там было теплее, светлее, там играла музыка и можно было произвести впечатление. Здесь, снаружи, был только ветер, вечернее небо, и океан — тёмный, бескрайний, равнодушный ко всем делам людей на этом корабле. Гермиона вышла и остановилась у перил. Воздух ударил в лицо сразу — солёный и свежий, с лёгкой влажностью, от которой хотелось сделать глубокий вдох. Она и сделала. Закрыла глаза на секунду. Отпустила плечи. Солнце садилось. Оно опускалось медленно, как делают все красивые вещи — не торопясь, позволяя смотреть. Горизонт горел не ярко, не кричаще, а мягко, акварельно, переходя от тёплого золота к розовому, от розового к сиреневому, и всё это отражалось в воде широкими дрожащими полосами. Мягкие лучи скользили по лицу Гермионы, по лбу, по щекам, по закрытым векам, как чьи-то осторожные пальцы. Она выдохнула. Впервые за весь вечер, по-настоящему. Она стояла так, облокотившись на перила, и смотрела на закат, и думала ни о чём конкретном, и это было хорошо — просто стоять и ни о чём не думать, просто дышать солёным воздухом и чувствовать, как напряжение медленно, неохотно отпускает плечи. Именно тогда она почувствовала взгляд. Это было странное ощущение. Как будто кто-то смотрит. Она не сразу поняла откуда — огляделась по сторонам машинально, по палубе, никого не увидела и тогда опустила взгляд вниз. Нижняя палуба. Там, за перилами третьего класса, стоял парень. Он был рыжим, это бросалось в глаза даже в вечернем свете, даже снизу вверх, даже на таком расстоянии. Высокий, широкоплечий, в простой рабочей рубашке с закатанными рукавами, без пиджака, без шляпы. Руки лежали на перилах — большие, явно привыкшие к работе руки. И он смотрел на неё. Не украдкой, не смущённо. А открыто, прямо, без того рассчитанного безразличия, которым люди обычно прикрывают интерес. Как будто смотреть на неё было самым естественным делом на свете прямо сейчас, и он не видел причин это скрывать. Гермиона не отвела взгляд сразу. Она смотрела на него всего пару секунд. Снизу доносился гул нижней палубы, смех, чья-то гармошка и запах табака. Другой мир, буквально другой мир, несколькими метрами ниже. Парень чуть приподнял руку. Не помахал, а просто приподнял. Едва заметно. Как будто говорил: вижу тебя. Гермиона посмотрела на него ещё секунду. И отвернулась к горизонту. Она не услышала шагов. Беллатрикс умела ходить тихо, не намеренно, не как человек, который крадётся, а просто от природы, как умеют некоторые кошки. Гермиона почувствовала её присутствие раньше, чем услышала, то же самое ощущение взгляда, что и минуту назад, только другое. Совсем другое. — Холодно. — голос был спокойным. Гермиона не обернулась сразу. Ещё секунду смотрела на горизонт, он уже почти догорел, только тонкая полоса золота держалась над водой и потом всё-таки повернулась. Беллатрикс стояла в паре шагов от нее. Она успела накинуть на плечи короткий пиджак — тёмный, приталенный, явно её собственный, принесённый откуда-то из зала. — Возвращайся, — сказала Беллатрикс. — Или возьми. Она чуть повела плечом — жест короткий, и немного небрежный. Пиджак. Гермиона посмотрела на него. Тёмная ткань, хорошая, дорогая, с едва уловимым запахом духов — тех самых, которые она уже успела, к своему неудовольствию, начать узнавать. Чужая вещь. Вещь этой женщины, которая сегодня за один вечер налила ей вино без спроса, заказала за неё ужин, защитила от сестры тоном собственника — спокойно, привычно, как защищают то, что уже считают своим. Прикасаться к этому пиджаку не хотелось. Не потому, что вещь была неприятной. А потому что Гермиона чувствовала, что каждое такое маленькое принятие чего-то от Беллатрикс Блэк является ещё одним маленьким шагом куда-то, откуда потом сложно развернуться. Она выпрямилась. — Я вернусь, — сказала она коротко. Беллатрикс смотрела на неё секунду и потом просто кивнула. Они пошли обратно не вместе, а просто рядом, с той небольшой дистанцией между ними, которую никто не обозначал вслух, но оба чувствовали. Двери зала открылись, тепло и свет и запах еды накрыли сразу, и гул голосов вернулся, и музыка, и всё это огромное, сверкающее, душное великолепие первого класса. Гермиона подумала о рыжем парне на нижней палубе. О том, как он смотрел на неё. Просто смотрел на нее, без расчёта, без намерения что-то от неё получить. И вошла обратно. Ужин закончился так, как заканчиваются все долгие официальные вечера — постепенно, по частям. Сначала встал племянник, которому явно было позволено уйти раньше других. Потом Андромеда сказала что-то тихое Нарциссе, и они обе поднялись, попрощавшись с той сдержанной светской любезностью, за которой ничего личного не стоит. Родители Гермионы держались до конца, из вежливости и осторожности, из того особого упрямства людей, которые боятся показаться невоспитанными. И наконец тоже засобирались, обменявшись с Беллатрикс несколькими ничего не значащими фразами. Зал пустел. Официанты убирали приборы. Музыканты складывали инструменты. Свечи на столах догорали, и тени от них становились длиннее, мягче, превращая опустевший зал во что-то уютное. Гермиона стояла чуть в стороне и ждала, сама не зная чего. Беллатрикс подошла не сразу. Сначала сказала что-то метрдотелю — тот слушал внимательно и кланялся с той частотой, с которой кланяются только очень важным людям или очень щедрым чаевым, а скорее всего и тому и другому одновременно. Потом метрдотель исчез, и Беллатрикс повернулась. Она подошла к Гермионе и остановилась. Сложил руки на груди. — Нам отвели одну каюту, — сказала она. — Для молодожёнов. Гермиона почувствовала, как что-то внутри резко сжалось. Не страх, а скорее та острая, моментальная растерянность, которая бывает, когда реальность вдруг делает шаг вперёд и оказывается ближе, чем ты рассчитывал. Она теоретически знала на что соглашается, умом, словами на бумаге. Но одно дело слова на бумаге, и совсем другое вот это. Одна каюта. Один корабль посреди Атлантики. Один брак, который начнётся раньше, чем она успела к нему привыкнуть. Глаза её округлились. Она не успела ничего сказать, как Беллатрикс продолжила, ровно, без паузы: — Но понимая, что ты можешь смутиться, я сказала подготовить две разные каюты. Она произнесла это так же спокойно, как говорила всё остальное, без особого акцента, без демонстративного великодушия, как человек, который сообщает о сделанном, а не ждёт аплодисментов за то, что сделал. — Выбери любую. Можешь маму позвать к себе, места хватит. Гермиона молчала. Секунду. Две. Она не ожидала этого. За весь этот долгий и душный вечер, она успела составить какое-то представление о Беллатрикс Блэк. Женщина, которая решает за других, которая не спрашивает, которая смотрит на людей как на фигуры в своей собственной шахматной доске. И это представление было не то, чтобы неправильным. Но оно было неполным. Потому что вот это было что-то другое. Не жест на публику. Не расчёт — какой расчёт в двух отдельных каютах. Просто увидела, что человеку будет неудобно, и сделала так, чтобы было удобно. Без лишних слов и ожидания благодарности, почти мимоходом. Гермиона смотрела на неё. На тёмно-карие глаза — уверенные, спокойные и не требующие ничего в ответ. Просто — взгляд человека, который сказал что хотел и теперь ждёт, когда собеседник переварит услышанное. Благодарность поднялась где-то внутри неожиданно. Гермиона не хотела быть благодарной этой женщине. Это было бы проще. Но она была благодарна, совершенно против своей воли. — Спасибо, — сказала она наконец. Тихо и без лишних слов. Беллатрикс чуть наклонила голову и отвела взгляд в сторону. Как будто принять благодарность вслух было для неё чуть менее привычно, чем казалось. — Спокойной ночи, Гермиона, — сказала она. И пошла. Гермиона смотрела ей вслед и думала о том, что эта женщина была значительно сложнее, чем ей хотелось бы. Мужчина появился словно из воздуха. Высокий, в тёмной форме, с той безупречной выправкой людей, которых годами учат быть незаметными и полезными одновременно. Он коротко поклонился Гермионе и сказал, что готов проводить её к каютам. В этом было что-то, от чего Гермиона почувствовала странное облегчение и странную грусть одновременно. Она нашла мать в коридоре — та стояла с отцом и явно уже собиралась уходить. — Мама, — сказала Гермиона, — идём со мной. Элен Грейнджер посмотрела на дочь, потом на провожатого, потом снова на дочь и кивнула с тем выражением, которое означало, что у неё есть мнение, и она его выскажет, но не сейчас, а чуть позже, когда они останутся вдвоём. Отец поцеловал дочь в лоб и ушёл к своей каюте. Они пошли за провожатым, по коридорам первого класса, которые ночью казались ещё длиннее и торжественнее, чем днём. Мягкий свет ламп ложился на тёмные панели красного дерева, на медные ручки, на узкие ковровые дорожки под ногами. Провожатый остановился перед двумя дверями, зеркально стоящими друг к другу. — Пожалуйста, — сказал он и открыл сначала одну, потом другую. Гермиона заглянула в обе, медленно и внимательно, как смотрят на вещи, когда хотят принять правильное решение. Обе каюты были просторными и безупречными. Но одна была чуть дальше от соседней двери, с окном, выходящим на открытую воду, а не на переход. — Эту, — сказала Гермиона. Провожатый кивнул, поставил их вещи и исчез так же бесшумно, как появился.

***

Они вошли. Элен Грейнджер остановилась на пороге и замолчала. Внутри было по-настоящему красиво, без скидок. Высокий потолок с лепным карнизом. Широкая кровать с балдахином из тяжёлого кремового шёлка, взбитые подушки в пирамиде, покрывало уложено так ровно, что казалось нарисованным. Туалетный столик с трёхстворчатым зеркалом и маленькими хрустальными флакончиками, расставленными в ряд. Диван у окна — тёмно-синий бархат, с подушками в тон. И окно — большой иллюминатор, за которым плескалась ночная Атлантика и лунная дорожка лежала на воде узкой серебряной полосой. Элен медленно повернулась вокруг своей оси, оглядывая всё это с выражением человека, которому внезапно стало хорошо. Гермиона сидела на краю дивана и смотрела в иллюминатор. Пальцы её теребили кант подушки. Но она не замечала этого. — Не нервничай так, дочка, — сказала Элен наконец. Голос у неё был мягкий. Она обвела рукой каюту широким жестом. — Посмотри на это убранство. Посмотри на этот корабль. Не у каждого мужчины есть такое состояние. Гермиона не ответила сразу. Она смотрела на лунную дорожку на воде — как та дрожала, рассыпалась и снова собиралась, и думала о том, что мать права и одновременно говорит совершенно не о том. — Но мама, — сказала она наконец, тихо и устало, — я буду жить с человеком. А не с её капиталом. Элен замолчала. В каюте стало очень тихо, слышен был только океан за стеклом, только тихий гул корабельных двигателей где-то в глубине, ровный и бесконечный. Мать смотрела на дочь с тем выражением, которое бывает у людей, когда они слышат что-то правильное и не знают, что с этим делать. Гермиона перестала теребить кант подушки. Убрала руки на колени. Выпрямила спину и посмотрела на мать. — Я не говорю, что всё будет плохо, — добавила она, и в голосе её не было ни жалобы. — Я не знаю, как будет. Я не знаю её. Я видела её первый раз сегодня утром. Элен медленно подошла и села рядом. Некоторое время они молчали, мать и дочь, на синем бархатном диване, за иллюминатором которого плыла ночная Атлантика. — Она налила тебе вино сама, — сказала мать тихо. — Я видела. Гермиона не ответила. Но пальцы её снова нашли кант подушки. *** Каюта Беллатрикс была другой. Не просто больше, а другой по ощущению. Здесь не было той парадной нарядности, которая сквозила во всём убранстве первого класса, той белой шёлковой аккуратности, рассчитанной на восхищение. Здесь всё было тяжелее. Тёмные панели, глубокие кресла, стол у окна с несколькими деловыми бумагами, судя по всему, она и на корабле работала. Книга лежала раскрытой на подлокотнике кресла, заложенная на середине. Духи стояли не в ряд, а как попало, небрежно, как ставят вещи, которыми пользуются, а не демонстрируют. Это была каюта человека, который живёт, а не производит впечатление. Нарцисса сидела на диване — нога на ногу, бокал вина в руке, спина прямая даже здесь и сейчас, даже в позднее время наедине с сестрой. Это было у неё в крови, эта осанка и безупречность, которую она несла как броню и, кажется, сама давно перестала отличать от себя настоящей. Беллатрикс стояла у окна. Она сменила вечернее платье на тёмный халат, мягкий, дорогой, с широкими рукавами. Волосы распущены. В руке стакан с виски. Она смотрела на воду за иллюминатором и молчала, и в этом молчании не было ничего тяжёлого, просто человек в конце длинного дня. Нарцисса едва заметно поморщилась, с тем изяществом, с которым она делала всё неприятное. — Ты не думаешь, что она слишком простая для тебя? — спросила она. Нарцисса редко говорила зло, это было ниже её достоинства. Просто с тем лёгким недоумением человека, который смотрит на чужой выбор и искренне не понимает логики. Беллатрикс не повернулась сразу. Отпила виски и посмотрела ещё секунду на воду. — Нарцисса, — сказала она наконец, — куда важнее то, что у человека внутри. Она произнесла это без пафоса и назидательности — просто как факт, который давно для себя установила и больше не считает нужным доказывать. — Она молода. — Беллатрикс чуть повернула голову, не на сестру, а куда-то в сторону, в пространство между ними. — И прекрасна в своей простоте и своём спокойствии. — Но твои капиталы... — начала Нарцисса. — Деньги – это работа. Голос был ровным, но в нём появилось что-то твёрдое. Беллатрикс наконец повернулась к сестре. — Не стоит это смешивать. — она прошла к креслу, опустилась в него с той усталой грацией, которая бывает у людей после долгого дня. — Да, изначально мне нужен был этот брак для работы. Ты прекрасно знаешь нашего чванливого начальника. Она отпила виски. — Идиот думает, что женатые люди благонадёжнее. — в голосе её мелькнуло что-то не злое, а скорее усталое презрение человека, который давно разобрался в чужой глупости и с тех пор просто работает с ней как с данностью. — Что у них есть якорь. Ответственность. Что они не сбегут с деньгами компании на какой-нибудь остров. Нарцисса слушала молча. — Но потом... — Беллатрикс остановилась. Повертела стакан в руке задумчиво, глядя на то, как свет преломляется в гранях. — Потом я подумала, а почему бы и нет? Она подняла взгляд на сестру. В тёмно-карих глазах было что-то, что Нарцисса видела у неё редко, что-то открытое и уязвимое, хотя Беллатрикс, вероятно, сама этого не замечала. — Делая карьеру, я и не думала о браке, — сказала она просто. — Некогда было думать, да и незачем. Я была занята, увлечена, и мне было достаточно того, что есть. — Но сейчас... Она замолчала на секунду. — Сейчас я чувствую, что готова, — закончила она наконец. Спокойно и уверенно. — Так почему бы и нет? В каюте стало тихо. Нарцисса смотрела на сестру. Это её по-настоящему обезоружило, и это было видно, потому что Нарцисса умела скрывать почти всё, кроме растерянности. Растерянность всегда пробивалась в лёгкой паузе перед словом и том, как она чуть опустила бокал. Она не нашла, что ответить. И это, пожалуй, было красноречивее любого ответа. Беллатрикс снова отвернулась к иллюминатору. За стеклом плыла ночная Атлантика — чёрная, бесконечная и равнодушная. Она молча отпила виски.