Белламионик

Шлюпку качало на холодных волнах. Гермиона сидела на скамье, вжавшись в Беллатрикс всем телом, и не могла остановить дрожь. Это было не то мелкое, поверхностное дрожание, которое проходит, когда согреешься, нет, её трясло крупно, глубоко, изнутри, как будто холод пробрался под кожу и поселился там, в костях, в крови, в самом центре ее существа. Зубы стучали. Пальцы, вцепившиеся в руку Беллатрикс, были почти белыми от холода, но она не чувствовала их. Она не чувствовала ничего, кроме этого холода, дрожи, и огромного, чёрного неба над головой, которое давило и было слишком близко. — Дыши, — сказала Беллатрикс тихо. Она обняла Гермиону. Крепко, как только могла, прижимая к себе, втирая тепло своего тела в её ледяную кожу. Беллатрикс сама замёрзла — Гермиона чувствовала это по тому, как её руки дрожали, когда они гладили её по спине. Но она не отступала, не отпускала, грела, дышала в её волосы, шептала что-то бессмысленное и ласковое. — Всё хорошо, — шептала Беллатрикс. — Ты в безопасности. Мы в безопасности. Дыши со мной. Гермиона пыталась. Но каждый вдох обжигал лёгкие холодным, солёным воздухом, а каждый выдох выходил судорожным, рваным, как будто лёгкие разучились работать правильно. Мужчины в шлюпке смотрели на них. Их было немного. Восемь или девять, замёрзших, бледных, с лицами, которые видели слишком много за последние часы. Кто-то сидел молча, уставившись в одну точку. Кто-то растирал замёрзшие руки. Кто-то беззвучно, одними губами молился. Первый мужчина поднялся. Молодой, лет тридцати, в сером пальто, с рыжими усами, которые топорщились смешно и нелепо в этом аду. Не спрашивая, не предлагая, он снял пальто и молча накинул на плечи Гермионы поверх того, что уже было на ней. — Держите, мисс, — сказал он хрипло. — Мне не жалко. Гермиона хотела отказаться. Она открыла рот, но из-за дрожи не смогла сказать ни слова. Беллатрикс посмотрела на мужчину. — Спасибо, — сказала она. Одно слово. Но в нём было столько, что мужчина кивнул и отвернулся, чтобы никто не увидел его глаз. Потом снял пальто другой. Пожилой мужчина, с седыми висками, в жилете поверх рубашки. Накинул на Беллатрикс. — Вы нужны ей здоровой, — сказал он. — Холод убивает. Беллатрикс не стала спорить. Она кивнула и закуталась в пальто, пахнущее чужим потом и табаком. Так они и сидели. В чужой одежде, обнявшись, в маленькой деревянной скорлупке посреди огромного, чёрного океана и смотрели, как Белламионик стремительно уходит под воду. Корабль был прекрасен в своей агонии. Он кренился всё сильнее. Нос ушёл под воду почти полностью, корма задралась вверх, обнажая винты, огромные, чудовищные, которые больше никогда не будут вращаться. В иллюминаторах всё ещё горел свет — тёплый, жёлтый, обманчиво уютный. Кто-то на палубе кричал. Далеко, чуть слышно, и эти крики были страшнее любой тишины. Оркестр замолчал полчаса назад. Теперь была только музыка ветра, воды, и металлического стона, который издавал умирающий гигант. Гермиона смотрела на это и не могла отвести взгляд. Её трясло всё ещё, но уже не так сильно. Чужая одежда грела, тепло Беллатрикс проникало внутрь, медленно, по миллиметру, отогревая закоченевшие мышцы. Дрожь стала мельче, а дыхание ровнее. Она смотрела на корабль и видела тот вечер, когда они стояли на палубе. Где Беллатрикс говорила о скорости, и звёзды были такими же яркими, но тогда они не знали, что это будет последняя ночь. — Он тонет, — сказала она тихо. — Да, — ответила Беллатрикс. — Тонет. Они смотрели вместе. Корма поднималась всё выше. Люди на палубе — чёрные точки на фоне светлых бортов. Они цеплялись за поручни, за шлюпбалки, друг за друга. Кто-то прыгал в воду. Гермиона видела всплески, маленькие, почти неразличимые. Слёзы текли по её щекам. Холодные, солёные, они смешивались с брызгами океана. Но она не вытирала их, просто не могла. В чёрной, маслянистой воде, среди обломков, мусора и всего, что выбросил из себя умирающий корабль, мелькнуло что-то яркое. Рыжее. Гермиона замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Часто, панически, выстукивая единственное слово, которое отказывалось укладываться в голове. Нет. Не может быть. Нет. Она прищурилась, вглядываясь в темноту. Вода качала обломки — доску, спасательный жилет, какую-то коробку. И среди этого — голова. Человеческая голова с рыжими волосами, которые намокли и облепили череп, но всё равно горели. Всё равно были видны, потому что рыжий цвет не может спрятаться даже в самой чёрной воде. — Рон, — выдохнула Гермиона. Тихий, почти беззвучный выдох, который никто не услышал. Но Беллатрикс услышала. Она всегда слышала. — Что? — спросила она. — Там, — Гермиона вскочила и шлюпка качнулась, мужчины вскрикнули, кто-то схватил её за руку, чтобы она не упала за борт. — Там Рон! В воде! Я вижу его! Она показывала дрожащей рукой куда-то в темноту, в ту сторону, где корабль уходил под воду, где плавали обломки и где среди них тонул человек. — Он не умеет плавать! — крикнула Гермиона. Голос её сорвался, стал чужим, высоким, почти истеричным. — Белла, он не умеет плавать! Он утонет! Все в шлюпке смотрели туда, куда она показывала. Темнота, волны и холод. Ничего не было видно. — Мисс, — сказал кто-то из мужчин осторожно, — вы уверены? Может, вам показалось? — Я уверена! — закричала Гермиона. — Я видела его! Рыжие волосы! Это Рон! Пожалуйста, пожалуйста, мы должны его спасти! Она повернулась к Беллатрикс с отчаянной мольбой. Слёзы текли по её лицу, она не вытирала их, не замечала, она смотрела на женщину, которая была для неё всем, и умоляла. — Белла, прошу тебя, — сказала она. — Прошу. Он хороший. Он не заслужил утонуть в этом аду. Прошу тебя, прошу… Беллатрикс смотрела на неё. Шлюпка была переполнена. Не критично, но каждое лишнее тело могло стать роковым, если поднимется волна. Вода была ледяной, такой, что сердце останавливается через пять минут. Тот, кого они спасут, мог умереть от переохлаждения прямо в лодке, и тогда их усилия окажутся напрасными. Она знала всё это. Просчитала за секунду. И всё равно кивнула. — Гребите туда, — сказала она мужчинам. Голос её был командным, тем самым, который не обсуждают. — Быстро. Каждый, у кого есть силы, смотрите в воду. Он не может быть далеко. Мужчины заколебались на секунду, но подчинились. Потому что Беллатрикс Блэк не просила. Она приказывала и в её приказах была жизнь. Шлюпка развернулась, вёсла ударили по воде, тяжело, неуклюже, но быстро. Гермиона стояла на носу, вцепившись в планшир, вглядываясь в темноту, молясь всем богам, в которых верила и не верила, только чтобы увидеть эту рыжую голову снова. — Там! — крикнул кто-то. Она увидела. Рон был в воде. Без спасательного жилета, в одной промокшей рубашке, которая облепила его тощее тело. Он не кричал, а просто еле держался на поверхности, хватая ртом воздух, захлёбываясь, уходя под воду и снова выныривая, с каждым разом всё слабее. Силы покидали его. Гермиона видела это по тому, как медленно двигались его руки, как он перестал бороться, как его глаза. Они даже с расстояния казались пустыми, сдавшимися. — Рон! — закричала она. — Рон, мы здесь! Держись! Он не услышал или услышал, но не понял. Глаза его были открыты, но они ничего не видели. Шлюпка подошла ближе. Вёсла работали — мужчины гребли изо всех сил, понимая, что каждая секунда на счету. Беллатрикс встала рядом с Гермионой, оценивая расстояние. — Подводите ближе, — скомандовала она. — Осторожно, не перевернитесь. — Он не сможет залезть сам, — сказал кто-то. — Он еле жив. — Вытащим, — ответила Беллатрикс. Она скинула чужое, теплое пальто и наклонилась к воде. — Что ты делаешь? — вскрикнула Гермиона. — Ты замёрзнешь! — Не в первый раз, — ответила Беллатрикс коротко. Она схватила Рона за шиворот. Сильной и цепкой хваткой. Он слабо дёрнулся и что-то простонал. Беллатрикс тянула, упираясь ногами в борт шлюпки, но одного её усилия не хватало. Он был тяжёлым, намокшим, почти безжизненным куском мяса. — Помогите! — крикнула она. Двое мужчин подскочили. Тот, с рыжими усами, и пожилой, в жилете. Они перегнулись через борт, схватили Рона за руки, за плечи, за что придётся, и потянули. Рон закричал от боли и холода. Крик был страшным — нечеловеческим, животным, тем, который слышишь в кошмарах. — Тяните! — скомандовала Беллатрикс. Они тянули. Гермиона тянула — вцепилась в руку Рона, скользкую, ледяную, и тащила, не чувствуя веса, не чувствуя ничего, кроме отчаянного, бешеного желания его спасти. Рон перевалился через борт и упал на дно шлюпки, как мешок с костями. Он лежал, не двигаясь, не открывая глаз, только грудь его ходила ходуном. Мелко и часто, как у загнанного зверя. — Он жив, — выдохнул кто-то. — Слава Богу, он жив. Гермиона упала на колени рядом с ним. — Рон, — она трясла его за плечи, нежно и отчаянно одновременно. — Рон, это я. Гермиона. Ты в безопасности. Ты в лодке. Слышишь меня? Он не отвечал, но его холодные пальцы чуть сжались на её руке. Гермиона заплакала, на этот раз не от страха, а от облегчения. Беллатрикс опустилась рядом — тяжело, устало. Её рубашка промокла, волосы слиплись, лицо было серым. Но она смотрела на Гермиону и в её глазах было что-то, похожее на гордость. — Ты спасла его, — сказала Гермиона сквозь слёзы. — Мы спасли его, — поправила Беллатрикс. Она подняла сброшенное ею пальто — то, которое накинул пожилой мужчина и укрыла Рона. Потом обняла дрожащую, плачущую Гермиону и прижала к себе. Шлюпка качалась на волнах. Белламионик уходил под воду. Медленно, величественно, как умирающий король. Где-то там, на палубе, оставались люди. Где-то там капитан держал своё обещание. А здесь, в маленькой деревянной скорлупке, Гермиона держала за руку Рона, а Беллатрикс держала её. И это было всё, что имело значение в этот холодный и страшный час. Рон лежал на дне шлюпки — бледный, почти синий, с губами, которые не могли сомкнуться от дрожи. Его дыхание было поверхностным, быстрым, как у загнанного зверя, а глаза закрыты. Гермиона боялась, что если он закроет их совсем, то уже не откроет. Беллатрикс действовала быстро. Она опустилась на колени рядом с парнем. В промокшей рубашке, с растрёпанными волосами, с лицом, на котором не было и следа усталости. Только холодная, хирургическая решимость, которая не позволяет себе расклеиться, пока есть дело. — Расстегните ему рубашку, — скомандовала она. — Кто-нибудь, дайте сухую одежду. Найдётся что-нибудь? Мужчины зашевелились. Тот, рыжий, который отдал Гермионе пальто, стянул с себя жилет. Это последнее, что оставалось сухим и протянул Беллатрикс. Пожилой мужчина достал откуда-то фляжку с чем-то тёмным, пахнущим виски. — Не давайте ему пить, — сказала Беллатрикс, не поднимая головы. — Растирайте. Ему нужно согреться снаружи, а не изнутри. Она начала растирать его грудь — сильными, ритмичными движениями, втирая тепло в ледяную кожу. Пальцы её покраснели, а на костяшках побелели, но она не останавливалась. — Гермиона, его руки, — сказала она. — Три его руки. Сильно. Ему нужно восстановить кровообращение. Гермиона кивнула и принялась растирать его пальцы. Они были холодными, почти негнущимися, и от этого зрелища у неё сжималось сердце. Рон Уизли, который всегда был таким живым, шумным и вечно голодным, теперь лежал здесь, на дне спасательной шлюпки, и был похож на восковую куклу. — Рон, — говорила она, растирая его ладони. — Рон, ты слышишь меня? Мы здесь. Ты в безопасности. Не смей сдаваться, слышишь? Он не отвечал. Но его пальцы чуть дрогнули в её руках и Гермиона заплакала снова, уже не скрывая слёз. Мужчины помогали. Пожилой растирал его ноги. Стянул промокшие ботинки, носки, начал мять ступни, икры. Рыжий держал его голову, приподняв, чтобы вода не пошла в лёгкие, если его вырвет. Кто-то нашёл одеяло и накинул поверх. Беллатрикс работала молча. Её руки двигались быстро, уверенно, как у человека, который делал это раньше. Она растирала его грудь, живот, бока — возвращая в его тело жизнь. — Давай, парень, — сказал кто-то из мужчин. — Давай, не умирай. Ты слишком молод, чтобы умирать. Рон кашлянул. Сначала слабо, почти беззвучно. Потом сильнее, надрывно, выплёвывая воду, которая залила его лёгкие. Беллатрикс помогла ему перевернуться на бок и его вырвало солёной, мерзкой водой. — Хорошо, — сказала Беллатрикс. — Хорошо. Кашляй. Выталкивай. Рон кашлял, дышал, и кашлял снова. Его лицо постепенно из синего становилось серым, из серого — бледно-розовым. Глаза его открылись, мутные, ничего не понимающие, но открылись. — Герм… — прохрипел он. — Гермиона? — Я здесь, — сказала она, сжимая его руку. — Я здесь, Рон. Ты в порядке. Ты в лодке. Тебя спасли. Он смотрел на неё и в его глазах медленно проступало понимание. А потом слёзы. Тихие, мужские, которых он не мог сдержать. — Я думал… я думал, что умру, — сказал он. — Вода была такая холодная… я перестал чувствовать ноги… — Всё прошло, — сказала Беллатрикс. Голос её был твёрдым, но не жестоким. — Ты жив. Лежи и не двигайся. Мы тебя согреем. Она накрыла его тем самым, единственным одеялом и подоткнула края. — Спасибо, — прошептал Рон. — Спасибо вам… — Не благодари, — ответила Беллатрикс. — Береги силы. Она поднялась и Гермиона увидела, как устало её лицо. Под глазами залегли тени, губы потрескались, на лбу — грязь, смешанная с потом и солёными брызгами. Но она держалась прямо и твёрдо. Как скала. Гермиона хотела что-то сказать, но не успела. Небо начало светлеть. Сначала чуть-чуть, на горизонте, там, где чёрная вода встречалась с чёрным небом. Тонкая полоска серого, потом розового, потом золотого. Рассвет подкрадывался медленно, осторожно, как будто боялся увидеть то, что осталось от Белламионика и что осталось от людей, которые на нём плыли. Гермиона смотрела на эту полоску света и не верила своим глазам. Они выжили, они дожили до рассвета. И тогда она увидела его. Корабль. Маленький, тёмный на фоне светлеющего неба, с дымом из трубы, с ходовыми огнями, которые горели тускло, но были живыми огнями среди этого ада. Он шёл прямо на них — медленно, неуклюже, но неумолимо. — Корабль! — крикнул кто-то. — Там корабль! Голос сорвался от крика и слёз. — Корабль! Корабль идёт! Мы спасены! Шлюпка ожила. Мужчины, которые ещё час назад сидели с каменными лицами, вскочили, закричали, замахали руками. Кто-то снял рубашку и начал размахивать ею, как флагом. Кто-то плакал, не стыдясь. Кто-то смеялся, истерично, надрывно, но это был смех жизни, смех спасения. Беллатрикс стояла на носу шлюпки, вглядываясь в приближающийся корабль. Её лицо ничего не выражало, но Гермиона видела, как дрожат её руки, как она сжимает края лодки так, что костяшки побелели. — Это грузовое судно, — сказала она тихо. — Не пассажирское, но нас возьмут. Обязательно возьмут. Корабль подошёл ближе. С его борта спустили верёвочные лестницы и какие-то приспособления для подъёма. Люди в тёплых куртках, с красными от холода лицами, кричали что-то на непонятном языке, но язык был не важен. Важны были руки, которые тянулись к ним, и лица, на которых было написано одно: мы здесь, мы поможем, вы спасены. Операция по спасению заняла то, что казалось вечностью и то, что пролетело как одно мгновение. Гермиону поднимали первой. Потому что она была женщиной, потому что замёрзла и потому что Беллатрикс настояла. Коротко бросив матросам что-то на французском, чего Гермиона не поняла, но что заставило их кивнуть и подхватить её. Лестница была скользкой, верёвки резали ладони, но чьи-то сильные руки схватили её за запястья и перетащили через поручень. И вот она уже стояла на чужой, твёрдой и надёжной палубе. Она не могла поверить, что это происходит на самом деле. За ней подняли Беллатрикс. Легко, как будто она весила не больше ребёнка. Следом — мужчин. Рона поднимали на импровизированных носилках, осторожно, чтобы не навредить. Он стонал, но был жив, был тёплый, и это было главное. Чужой корабль пах рыбой, мазутом и потом. Но этот запах был самым прекрасным запахом в мире. Как только её ноги коснулись палубы, Гермиона начала искать. Родители. Где родители? Они сели в шлюпку раньше, их шлюпка должна была быть где-то здесь, должна была подойти, их должны были поднять на борт. Если с ними что-то случилось, если они не выжили, если та волна, которая чуть не перевернула их шлюпку, если холод, если… — Гермиона! Она услышала голос матери. Живой, настоящий. Срывающийся от слёз и счастья. Гермиона обернулась и увидела их. Элен Грейнджер бежала к ней. В чужом пальто, с растрёпанными волосами и лицом, мокрым от слёз. За ней — отец, бледный, с заострившимися чертами, но целый и живой. Они обнялись так, как не обнимались никогда. Втроём, посреди чужой палубы, посреди чужого корабля, посреди всего этого ада, который наконец закончился. — Мама, — Гермиона плакала, не скрывая, не стыдясь. — Мама, вы живы, вы живы, слава Богу, вы живы… — Тише, — Элен гладила её по голове, по мокрым, спутанным волосам. — Тише, девочка моя. Всё прошло. Мы вместе, мы все вместе. Отец обнимал их обеих — молча, тяжело дыша. Гермиона чувствовала, как дрожат его плечи, как он не может говорить, но говорит этим объятием больше, чем любыми словами. — А где Беллатрикс? — спросила мать, отстраняясь. — Где она? С ней всё в порядке? Гермиона оглянулась. Беллатрикс стояла в нескольких шагах и не смотрела на них. Она была занята другим. Рыжий мужчина из их шлюпки помогал Рону. Поддерживал его под руки, вёл куда-то, где было тепло. Беллатрикс отдавала распоряжения. Быстро, тихо, но так, что люди слушались. — Этого парня в тёплое помещение, — говорила она матросу на английском. — Ему нужно сухое бельё, одеяло, горячее питьё. И вызовите врача, если на судне есть врач. Матрос кивнул и куда-то побежал. Беллатрикс повернулась к другому матросу. Молодому, с веснушчатым лицом, который смотрел на неё с открытым ртом. — Женщин и детей разместить в первую очередь, — сказала она. — Мужчины помогут с пострадавшими. Организуйте горячее питание для всех — чай, бульон, что угодно. Люди в шоке, им нужно тепло. Она говорила так, как будто командовала этим кораблём всю жизнь. И люди слушались. Не потому, что она была Беллатрикс Блэк, а потому что в её голосе было спокойствие и власть. Которые рождаются только в аду и которые нельзя подделать. Гермиона смотрела на неё и чувствовала, как сердце переполняется чем-то огромным, тёплым и невыносимым. Не только любовью, а восхищением. Гордостью. Тем чувством, когда смотришь на человека и понимаешь: он лучше, чем ты думала. Он лучше, чем кто-либо может быть. Она подошла к Беллатрикс. — Иди, — сказала Беллатрикс, не оборачиваясь. — Будь с родителями. Они чуть тебя не потеряли, ты им нужна. — А ты? — спросила Гермиона. — Я распоряжусь здесь. Парню нужна помощь. Беллатрикс наконец повернулась. Посмотрела на Гермиону — устало, но тепло. В её глазах было что-то, от чего Гермиона забыла, как дышать. — Иди, — повторила Беллатрикс мягче. — Я найду тебя. Гермиона хотела возразить, но не стала. Потому что поняла: Беллатрикс сейчас делала то, что должна была делать. То, что умела лучше всего. Спасать и организовывать. Держать мир на своих плечах, чтобы он не рассыпался окончательно. — Ты невероятная, — сказала Гермиона тихо. — Я знаю, — ответила Беллатрикс, и уголок её рта дрогнул. Гермиона вернулась к родителям. Они сидели на скамье у надстройки. Мать всё ещё плакала, а отец обнимал её за плечи. Когда Гермиона подошла, Элен потянулась к ней и усадила рядом, обнимая обеими руками, как маленькую. — Расскажи, — сказала мать. — Что случилось? Как вы спаслись? Где вы были? — Потом, — ответила Гермиона, утыкаясь в мамино плечо. — Всё потом. Сейчас просто побудем здесь. Вместе. Отец кивнул и погладил её по голове, как в детстве. А Беллатрикс стояла в нескольких шагах, раздавая распоряжения, укрывая одеялами замёрзших, успокаивая плачущих. Рона увели в тёплое помещение. Он уже мог идти сам, с поддержкой, и это было маленькое чудо среди всех остальных чудес этой ночи. Рассвет разгорался. Океан вокруг был усеян обломками. Деревянными, бумажными, теми, что были чьими-то жизнями до того, как всё рухнуло. Но над головой уже было бледно-голубое небо. Гермиона смотрела на Беллатрикс. На её спину, на её поднятую голову, на её руки, которые не уставали делать нужно и знала: что бы ни случилось дальше, они справятся. Потому что она с ней. И потому что они живы. Беллатрикс вернулась к Гермионе через час или через два, время потеряло всякий смысл. Она шла по палубе чужого корабля, и люди расступались перед ней, как перед кем-то важным, хотя на ней была всё та же измятая, местами порванная белая рубашка, волосы висели сосульками, а под глазами залегли тени, которые делали её похожей на призрака. Но она держалась прямо. И в этом была вся Беллатрикс. Гермиона поднялась ей навстречу, отпустив мамину руку. — Рон пришёл в себя, — сказала Беллатрикс. Голос её был хриплым от холодного воздуха, от команд, которые она отдавала всю ночь и от того, что она не спала уже Бог знает сколько. — Он в безопасности. В каюте для больных. С ним врач. Гермиона выдохнула и поняла, что всё это время не дышала. Ждала, надеялась и боялась спросить. — Можно мне его проведать? — спросила она. Беллатрикс посмотрела на неё — устало, но тепло. В её глазах было то, что Гермиона уже научилась читать как «конечно, моя хорошая, иди». — Пойдём, я покажу, где, — сказала она. Они пошли вместе. По узкому коридору, мимо людей, которые сидели на полу, на свернутых одеялах, на чемоданах, которые успели спасти. Кто-то спал, кто-то плакал, кто-то просто сидел и смотрел в одну точку, переживая заново то, что нельзя забыть, но нельзя и помнить. Гермиона держалась за руку Беллатрикс и не отпускала. Они остановились у низкой двери с табличкой на непонятном языке. — Здесь, — сказала Беллатрикс. — Я подожду снаружи. Дам вам немного времени. Она посмотрела на Гермиону. Внимательно, изучающе, как будто хотела убедиться, что та справится. — Не долго, — добавила она тихо. — Ему нужен отдых. И тебе тоже. Гермиона кивнула и толкнула дверь. Каюта была маленькой, тесной, с низким потолком и одним иллюминатором, сквозь который пробивался бледный рассветный свет. Пахло лекарствами, потом и чем-то ещё. Рон лежал на узкой койке, укрытый серым одеялом. Его лицо всё ещё было бледным. Но не тем трупным серым, который был в шлюпке, а просто бледным, как у человека, который переболел тяжёлой простудой. Глаза были открыты и смотрели на неё. — Гермиона, — сказал он. Голос его был слабым, но живым. — Ты пришла. Она осторожно села на край койки, чтобы не задеть его. — Как ты? — спросила она. — Жив, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и болезненной. — Врач сказал, мне повезло. Ещё пара минут в этой воде и всё. Сердце могло не выдержать. Гермиона сжала его руку — ту, что лежала поверх одеяла. Холодную, с посиневшими ногтями, но живую. — Ты дурак, — сказала она. — Как ты оказался в воде? Почему не сел в шлюпку? Рон пожал плечами и поморщился от боли. — Не успел. Я плохо помню. Всё смешалось. Я помню только холод и как ты кричала моё имя. Он помолчал. Потом его пальцы сжали её руку. Слабо, но настойчиво. — Это судьба, Гермиона, — сказал он. — Мы спаслись. Мы оба. Оказались здесь, вдвоём. Это не может быть просто так. Гермиона смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает что-то тревожное. Не страх, а предчувствие. То самое, которое говорит тебе: сейчас скажут что-то, после чего всё изменится. — Рон… — начала она. — Подожди, — перебил он. Он приподнялся на локте. С трудом, превозмогая слабость, и его глаза, голубые, воспалённые, смотрели на неё с какой-то лихорадочной надеждой. — Я много думал там, в воде. Когда понял, что умираю. Я думал о тебе. — Рон… — Нет, дай сказать, — он сжал её руку сильнее. — Когда мы приедем в Нью-Йорк… когда всё это закончится… будь со мной. Пойдём вместе. Исследуем мир. Я обещаю, я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Гермиона замерла. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, липкие и неправильные. Она смотрела на Рона. На его бледное лицо, воспалённые глаза, на его руку, которая сжимала её пальцы, и чувствовала только одно: пустоту. Не ту пустоту, которая бывает после потери. Ту, которая бывает, когда человек просит у тебя то, что ты не можешь ему дать. Потому что всё уже отдано другому. — Рон, — сказала она тихо. — Я не могу. — Не можешь? — он не понял или не хотел понимать. — Почему? Мы же хорошо проводили время вместе. Ты и я. — Рон, — Гермиона осторожно освободила свою руку. — Я уже нашла свою любовь. Тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. — Что? — голос Рона изменился. Стал ниже и жёстче. — Что ты сказала? — Я сказала, что люблю другого человека, — повторила Гермиона. — И меня любят. У нас все серьёзно. Рон смотрел на неё и его лицо медленно менялось. Бледность уступила место красным пятнам на скулах, глаза сузились, а губы сжались в тонкую линию. — Это она, да? — спросил он. Голос его дрожал. От гнева, боли и от того, что он не мог поверить. — Эта… Блэк? Гермиона промолчала. И это молчание было громче любых слов. — Ты сошла с ума, — сказал Рон. Он резко сел на койке, не считаясь со слабостью, и его лицо перекосило от боли. Но не только физической. — Она — богачка, Гермиона! Просто богатая женщина, которая привыкла получать всё, что захочет! Ты для неё — игрушка! Очередная красивая вещь в коллекции! — Ты не знаешь её, — сказала Гермиона. Голос её был тихим, но в нём зазвенела сталь. — А ты? — Рон зло усмехнулся. — Ты знаешь её? Сколько дней? Неделю? Две? Этого мало, чтобы узнать человека, Гермиона! А знаю какая ты! — Ты знаешь меня не так хорошо, как думаешь, — ответила Гермиона. — И ты не имеешь права так говорить о ней. — Имею! — Рон повысил голос. — Потому что я хочу быть с тобой! Потому что я могу жениться на тебе, мы можем родить детей. А она? Что она может дать тебе? Деньги? Особняки? Машины? — Ты ничего не знаешь, — сказала Гермиона, и в её голосе теперь слышалось нечто большее, чем гнев. Горечь и разочарование. — Ты не видел, что она делала сегодня ночью. Она встала. Гермиона не могла сидеть рядом с ним. С этим чужим, злым и обиженным человеком, в котором она когда-то видела друга. — Она не ушла в шлюпку, когда могла, — сказала Гермиона. — Она осталась. Организовывала эвакуацию. Успокаивала людей. Она сказала правду пассажирам, когда капитан молчал. Она помогала женщинам садиться в лодки. Она вытащила тебя из воды, потому что я попросила. Она растирала тебя своими руками, чтобы ты не замёрз насмерть. — Гермиона… — Она покинула тонущий корабль одной из последних, — продолжала Гермиона, и голос её дрожал. Не от страха, а от чувств, которые переполняли её. — Капитан уговаривал её уйти, а она не хотела, потому что хотела помочь ещё кому-то. Она раздала свою одежду. Она не спала всю ночь. И сейчас, когда мы на этом корабле, она не отдыхает. Она организует помощь другим, потому что считает, что это её долг. Она посмотрела Рону прямо в глаза. — Ты говоришь, она богачка. Да, богатая. Но сегодня ночью я видела не богатую женщину. Я видела человека, который рисковал своей жизнью ради других. Который не прятался. Не плакал и не жаловался. Который молча спасал жизни. Рон молчал. Его лицо было красным. От стыда или от гнева, Гермиона не знала и не хотела знать. — А ты? — спросила она тихо. — Где был ты, когда нужно было помогать? Он не ответил и отвёл глаза. Гермиона выбежала из каюты. Выбежала, насколько позволяли силы, потому что в груди было слишком много всего. Потому что она не могла больше видеть этого лица, слышать этот голос и чувствовать эту чужую, неправильную обиду. Дверь захлопнулась за ней с глухим стуком. Она прислонилась к стене коридора и только тогда поняла, что плачет. Не истерично, не громко, а тихо. Слёзы текли сами, без спроса, по щекам, по подбородку и капали на измятое платье, которое всё ещё было на ней. — Гермиона. Беллатрикс стояла в двух шагах. Не подходила и не прижимала к себе, а просто была рядом. Ждала. — Я всё слышала, — сказала она тихо. — Прости. Не хотела подслушивать, но коридор узкий. Гермиона подняла на неё глаза. Заплаканные, красные, но ясные. — Ты не игрушка, — сказала Беллатрикс. — И никогда ею не была. Ты слышишь меня? Гермиона кивнула и шагнула в её объятия. Беллатрикс обняла её. Крепко, надёжно, так, как обнимают самое дорогое, что есть в мире. Гермиона уткнулась носом в её рубашку, пахнущую солью и потом. Она почувствовала, как слёзы высыхают. Как страх отступает и мир снова становится твёрдым и реальным. — Пойдём, — сказала Беллатрикс. — К родителям. К теплу. Всё остальное подождёт. — А он? — спросила Гермиона в её плечо. — Он справится, — ответила Беллатрикс. — Он сильный и он одумается. Дай ему время. Они медленно шли по коридору, обнявшись и не разжимая рук. И Гермиона знала: что бы ни сказал Рон, что бы ни думали другие — она сделала правильный выбор. Потому что любовь — это не когда тебя просят остаться. Любовь — когда остаются ради тебя, даже когда можно уйти. А Беллатрикс Блэк осталась. Не ради себя, ради других. И этим все было сказано. За фасадом сдержанной и богатой женщины был обычный, самый настоящий человек с огромным сердцем. Беллатрикс так и не поспала. Гермиона видела это по её глазам. Красным, воспалённым, с тем особенным блеском, который бывает у человека, перешагнувшего черту усталости. По тому, как она двигалась. Слишком плавно, слишком медленно, боясь, что резкое движение разрушит хрупкое равновесие. По тому, как говорила. Коротко, отрывисто, экономя каждую каплю сил. Она помогала. Всю ночь и всё утро. Всем, кому могла. Женщине, потерявшей ребёнка — Беллатрикс нашла его, маленького, плачущего, закутанного в чужое пальто, и вернула матери. Мужчине со сломанной рукой — сделала шину из двух досок и чьей-то рубашки. Девушке, которая не могла остановить слёзы — отвела в угол, сказала что-то тихо, и девушка замолчала, прижалась к ней, как к спасительному якорю. Она помогала всем. Каждому. Без разбора. И Гермиона смотрела на это и видела, как тает Беллатрикс. Как с каждым новым человеком из неё уходит жизнь, сила, та невидимая энергия, которая держала её на ногах всю бесконечную ночь. Она подошла к ней, когда Беллатрикс стояла у импровизированного медпункта, держа в руках чашку с чем-то горячим. Но не пила, просто грела ладони, потому что пальцы её были синими, как у тех, кого только что вытащили из воды. — Ты должна отдохнуть, — сказала Гермиона, беря её за руку. Беллатрикс посмотрела на неё и Гермиона увидела в её глазах пустоту. Не холодную, не равнодушную. А ту, которая бывает, когда силы кончились, но человек всё ещё стоит. — Ещё нет, — сказала Беллатрикс. Голос её был тихим и безжизненным. — Ещё не всех… — Всех уже не спасти, — мягко сказала Гермиона. — Ты сделала всё, что могла. Больше, чем кто-либо. А теперь ты нужна мне. Она крепко сжала её руку. — Пожалуйста. Беллатрикс закрыла глаза. Выдохнула — долго и прерывисто, как человек, который наконец разрешает себе сдаться. — Хорошо, — сказала она тихо. Они нашли небольшую каюту в конце коридора. Крошечную, тесную, с низким потолком и одной узкой койкой. Настолько узкой, что двое могли лечь только вплотную, прижавшись друг к другу. Но это было лучшее место на всём корабле. — Садись, — сказала Гермиона. Беллатрикс опустилась на койку и плечи её поникли, как будто вместе с весом тела она сбросила часть той невидимой ноши, которую несла всю ночь. Голова склонилась вперёд, волосы упали на лицо. Спутанные, с мелкими льдинками, которые ещё не растаяли. Гермиона села рядом и осторожно, как поднимают хрупкое, драгоценное, положила голову Беллатрикс к себе на колени. — Так лучше? — спросила она. — Не знаю, — ответила Беллатрикс. Гермиона провела рукой по её волосам. Медленно, мягко, распутывая колтуны, разглаживая слипшиеся пряди. Она гладила её по голове. Как мать гладит ребёнка, как гладят того, кто слишком долго был сильным и заслужил немного нежности. — Ты невероятная, — сказала Гермиона тихо. — Ты знаешь это? — Я знаю, что я устала, — пробормотала Беллатрикс. — И знаю, что Белламионик на дне. Кто-то обещал мне, что он непотопляемый. В её голосе звучала горечь. Усталая, бессильная злость на тех, кто дал ложную надежду. — Непотопляемый, — повторила она с усмешкой. — Какое красивое, лживое слово. — Ты не могла знать, — тихо сказала Гермиона. — Я должна была, — ответила Беллатрикс. — Я — Блэк. Моё имя что-то значит. Я могла потребовать больше шлюпок. Могла настоять. Могла сделать что-то ещё до того, как это случилось. — Никто не мог, — твёрдо сказала Гермиона. — Никто не знал. Беллатрикс молчала. Её глаза закрылись, и Гермиона продолжала гладить её по голове. Медленно, успокаивающе, чувствуя, как постепенно расслабляются мышцы её плеч, а дыхание становится глубже и ровнее. — Знаешь, — сказала Гермиона после долгой паузы. — Я всё думала об этом корабле. О его названии. Белламионик. Оно всегда казалось мне странным. Красивым, но странным. А теперь… теперь оно звучит почти как насмешка. Такой красивый корабль и утонул. Беллатрикс не открывала глаз. Но её губы дрогнули в чём-то, что могло быть улыбкой. — Ты знаешь, почему он так называется? — спросила она. — Не знаю, — ответила Гермиона. — Думала, какая-то латынь. Или твое имя и что-то еще. — Нет, — Беллатрикс открыла глаза. — Это не латынь. Она помолчала секунду и сказала тихо, почти шёпотом: — Белла и Миона. В честь нас с тобой. Гермиона замерла. Её рука, которая гладила волосы Беллатрикс, остановилась на полпути. Она смотрела на женщину, лежащую у неё на коленях, и не могла поверить в то, что только что услышала. — Что? — переспросила она. Голос её прозвучал глупо, высоко и по-детски удивленно. — Ты слышала, — сказала Беллатрикс, не открывая глаз. — Я назвала его в честь нас. Белла — это я. Миона — это… — она запнулась, — это тот, кто стал мне ближе всех. Ты. — Белла и Миона, — медленно повторила Гермиона, пробуя слова на вкус. — Белламионик. Это имя… оно сложено из нас двоих? — Из нас двоих, — подтвердила Беллатрикс. Гермиона молчала. Слова не укладывались в голове. Корабль. Огромный, прекрасный, один из самых роскошных в мире — был назван в её честь. В честь неё, Гермионы Грейнджер. — Ты шутишь, — сказала она. — Я никогда не шучу о таких вещах, — ответила Беллатрикс. Гермиона почувствовала, как к щекам приливает жар. Сначала чуть-чуть, потом сильнее, пока всё лицо не стало пунцовым. Она сильно покраснела, ярко, как краснеют только в минуты самого сильного смущения, когда правда оказывается слишком большой и слишком прекрасной, чтобы в неё поверить. — Я не знала, — сказала она. — Я даже не подумала… Белла, это… это слишком. — Это правда, — сказала Беллатрикс. — И не важно, что корабль утонул. Важно, что он был. И что он носил наши имена. Гермиона смотрела на неё на эту измождённую, уставшую, но всё ещё прекрасную женщину и чувствовала, как сердце переполняется чем-то огромным и тёплым. — Мне приятно, — сказала она тихо. — Очень. Спасибо тебе. — Не за что, — ответила Беллатрикс. И уголок её рта дрогнул в настоящей, живой улыбке. Она закрыла глаза и Гермиона снова начала гладить её по волосам. Медленно, чувствуя, как под её пальцами Беллатрикс наконец расслабляется, как уходит напряжение и тело перестаёт бороться, позволяет себе отдых. — Спи, — сказала Гермиона тихо. — Я здесь и никуда не уйду. — Знаю, — прошептала Беллатрикс. — Потому что ты — моя Миона. А я — твоя Белла. Навсегда. Гермиона улыбнулась. Сквозь усталость, сквозь слёзы, сквозь весь этот кошмар, который никак не мог закончиться. — Навсегда, — повторила она. Беллатрикс уже не слышала. Она уже спала. Без снов, той спасительной темнотой, которая заживляет раны быстрее любого лекарства. А Гермиона сидела, гладила её по волосам и смотрела в зарешечённый иллюминатор, за которым медленно вставало солнце над океаном, который забрал так много, но оставил главное. Их. Вместе. Живых. И имя, которое теперь принадлежало только им двоим — Белламионик. Корабль, который утонул, но который навсегда останется символом того, что они нашли друг друга в этом огромном, холодном и страшном мире. Новый абзац