Белламионик

Они шли по коридору первого класса. Медленно, устало, но счастливо. Пиджак Беллатрикс всё ещё был на плечах Гермионы, пальцы их переплелись, и весь мир казался тихим, тёплым и правильным. Ночь была глубокой. Где-то за стенами спали пассажиры, где-то внизу гудели машины, а в бальном зале дотанцовывали последние танцы самые стойкие пары. Но для них двоих время словно остановилось. — Завтра я покажу тебе закат с кормы, — говорила Беллатрикс, поворачивая в очередной коридор. — Там особенный свет. Он падает на воду так, что кажется, будто море горит. — Ты обещаешь? — спросила Гермиона сонно. — Обещаю. Они свернули за угол и в этот момент мир раскололся. Удар был таким, будто пол выбили из-под ног. Не толчок, не вибрация, а удар. Глухой, идущий откуда-то из самых глубин корабля, как будто гигантская рука схватила «Белламионик» за днище и сжала. Гермиона не удержалась на ногах. Колени подогнулись, и, если бы Беллатрикс не перехватила её за талию, она бы упала. В коридоре зазвенело. Где-то упала картина, стекло разбилось с тонким, жалобным звуком. За стеной кто-то вскрикнул. Потом — тишина. Такая же глубокая, как удар, но другая, будто затаивая дыхание. — Что это? — голос Гермионы был словно чужим. Высоким и ломким. Она вцепилась в руку Беллатрикс, пальцы побелели. — Белла, что это было? Сердце колотилось где-то в горле, а внутри всё оборвалось. Не от боли или испуга. А от животного страха, который не умеет рассуждать, только кричать и цепляться. Беллатрикс стояла неподвижно. Её лицо в тусклом свете коридорных ламп было спокойным, даже слишком спокойным. Но Гермиона чувствовала, как напряглось её тело, как пальцы сжались на её талии до боли. — Не знаю, — сказала Беллатрикс. Голос её был ровным, но в этой ровности читалось напряжение, которого не было минуту назад. — Но мы сейчас выясним. Она подняла голову, прислушиваясь. Где-то далеко зазвучали шаги, быстрые и встревоженные. Палуба над ними скрипнула — долго, протяжно, как живое существо, которому больно. — Нам нужно к капитанскому мостику, — сказала Беллатрикс. Женщина не спрашивала и не предлагала. Она сказала это тоном, не терпящим возражений. Гермиона смотрела на неё и в этом взгляде было всё: страх, доверие, паника, надежда. Она кивнула, хотя губы тряслись. — Идём. Они пошли быстрее, чем раньше. Беллатрикс держала её руку, не отпуская, и в этом захвате было что-то спасительное. Коридоры сменялись один за одним. В одном из них навстречу им попались двое мужчин в смокингах — растерянные и бледные. Один спросил что-то, но Беллатрикс прошла мимо, не ответив, и Гермиона просто следовала за ней. Внутри нарастал гул. Не тот, праздничный, который был в бальном зале. Другой — тревожный, человеческий, тот самый гул толпы, которая ещё не знает, что случилось, но уже чувствует, что случилось что-то плохое. — Белла, что происходит? — голос Гермионы сорвался на шёпот. — Сейчас узнаем, — коротко ответила Беллатрикс. Они поднялись на последнюю лестницу и оказались у капитанского мостика. Двери были открыты. Внутри горел яркий свет. Резкий, белый и безжалостный. В этом свете Гермиона увидела то, что запомнит навсегда: лица. Капитан стоял у приборной панели. Седой, массивный, тот самый человек, который произносил тост в первый вечер. Теперь его лицо было серым. Не бледным, а именно серым, как пепел. Рядом с ним первый помощник, молодой, с трясущимися руками, который что-то писал в блокноте и никак не мог попасть карандашом в строку. Ещё двое матросов у иллюминаторов, оба смотрели в темноту и оба молчали. Пахло металлом, потом и чем-то ещё. Беллатрикс вошла, и все в комнате затихли. Не потому, что она что-то сказала. Просто она была — Беллатрикс Блэк. Та, кого слушаются. Та, чьё появление в любом помещении меняет воздух. — Капитан, — её голос был спокойным, но в нём слышалась сталь. — Что случилось? Капитан повернулся к ней. Гермиона увидела его глаза и поняла, что случилось что-то очень плохое. — Мадам Блэк, — сказал он. — Лайнер налетел на айсберг. Мы уже отправили группу на осмотр повреждений. Ждём доклада. Слова повисли в воздухе. Обычные слова, простые. Но за ними стояло что-то тяжёлое и невысказанное. Беллатрикс кивнула и замерла, глядя в иллюминатор на чёрную воду. Гермиона стояла рядом, чувствуя, как время тянется. Медленно, мучительно, как резина, которую растягивают до предела. Прямо за их спинами, положив широкие ладони на приборную панель, застыл капитан корабля. Он не проронил ни слова с тех пор, как они собрались в рубке, только переводил тяжёлый взгляд с водной глади на часы и обратно. Беллатрикс, не оборачиваясь, чуть склонила голову к плечу. Жест, который капитан, видимо, понял без слов. Они ждали отчёта втроём, и тишина между ними стала плотнее, чем вода за бортом. Минуты шли или часы, Гермиона не знала. Наконец дверь распахнулась и вбежал молодой офицер. Мокрый по пояс, с красным лицом, с глазами, в которых застыл ужас. Он что-то прошептал капитану на ухо. Капитан побелел и повернулся к Беллатрикс. — Пять отсеков, — сказал он глухо. — Вода заливает пять отсеков. Носовые. Судно не останется на плаву. Гермиона почувствовала, как внутри что-то оборвалось. — Сколько у нас времени? — спросила Беллатрикс. Голос не дрогнул. Капитан посмотрел на главного инженера. Пожилой мужчина, с руками в мазуте, покачал головой. — От часу до двух, мадам. Может быть, чуть больше, но ненамного. — Шлюпки, — сказала Беллатрикс. — Их хватит? — На всех — нет, — ответил капитан. — Но на женщин и детей — да. Мы разместим всех. Будет тесно, но мы справимся. Гермиона выдохнула. Не облегчённо — слишком рано для облегчения. Но немного легче. Беллатрикс смотрела на капитана долгую секунду. Потом резко кивнула. — Хорошо. Мы пойдём готовиться. — Мадам Блэк, — капитан сделал шаг к ней. — Прошу вас, сохраняйте спокойствие и помогите другим. Ваше слово много значит для пассажиров. — Я знаю, — сказала Беллатрикс. Она взяла Гермиону за руку и они вышли. Коридоры уже наполнялись людьми. Кто-то в халатах, кто-то в вечерних платьях, кто-то в панике, кто-то с недоумением. Голоса нарастали, смешивались в тот самый гул, который Гермиона слышала раньше. Только теперь он был громче. — Куда мы? — спросила Гермиона. — За твоими родителями, — ответила Беллатрикс. — Они в каютах. Мы найдём их и пойдём к шлюпкам вместе. — А если они уже ушли? — Не ушли. Твоя мать не уйдёт без тебя. Гермиона почувствовала, как к горлу подступает комок. Беллатрикс была права. Элен Грейнджер не ушла бы. Она бы искала. Ждала и паниковала. Гермиона представила мать в их маленькой каюте. Испуганную, но держащуюся, потому что отец рядом и ноги понесли её быстрее. — Идём, — сказала она. Они спустились на палубу второго класса, где была каюта отца Гермионы. Здесь было шумнее. Уже не гул, а почти крик. Люди метались по коридорам, хватали чемоданы, детей, друг друга. Кто-то плакал. Кто-то ругался. Матросы пытались навести порядок, но голосов было слишком много, а паники ещё больше. Беллатрикс шла уверенно, как сквозь строй. Она не смотрела по сторонам, не замедлялась. Только крепче сжимала руку Гермионы. — Здесь, — сказала Гермиона, останавливаясь у знакомой двери. Она постучала — громко и нетерпеливо. Дверь открылась почти сразу. Элен Грейнджер стояла на пороге. Бледная, с растрёпанными волосами, в халате поверх ночной рубашки. За её спиной Гермиона увидела отца. Он застёгивал жилет поверх рубашки, лицо его было сосредоточенным, но спокойным. — Гермиона! — мать бросилась к ней, обняла и вцепилась так, будто боялась, что дочь исчезнет. — Что происходит? Нам никто ничего не объясняет! Был какой-то удар, потом объявили, чтобы все оделись и поднялись наверх, но никто не говорит, зачем! — Лайнер налетел на айсберг, — сказала Беллатрикс ровно. — Он тонет. У нас есть около часа. Элен побелела ещё сильнее. Отец Гермионы вышел вперёд и взял жену за плечи. — Шлюпок хватит? — спросил он. Голос его был твёрдым, тем голосом человека, который привык принимать решения в трудную минуту. — На женщин и детей — да, — ответила Беллатрикс. — На всех — нет. Но мы разместимся, нас немного. Отец кивнул. — Тогда не стоим. Собирайтесь, — сказал он. — Тёплые вещи, документы и ничего лишнего. Элен всхлипнула, но послушалась. Метнулась к шкафу, начала вынимать вещи дрожащими руками. Гермиона хотела помочь, но Беллатрикс остановила её. — Пусть делает сама, — сказала тихо. — Ей так легче. Действие успокаивает. Гермиона смотрела на мать. На её трясущиеся руки, на то, как она никак не могла попасть пуговицей в петлю, как отец подошёл и мягко, молча, помог ей. Она чувствовала, как внутри разливается что-то горькое и тёплое одновременно. — Мы все сядем в шлюпки, — сказала она. — Да? Беллатрикс посмотрела на неё. В её глазах была та же решимость, что и на мостике, но теперь смягчённая, только для неё. — Да, — ответила Беллатрикс. — Все. Через пять минут они вышли в коридор. Элен была в пальто поверх платья, отец нёс небольшой саквояж. Беллатрикс в своей белой рубашке, без пиджака, потому что пиджак всё ещё был на Гермионе, и девушка вдруг подумала, что не помнит, когда это случилось, когда его тёплый вес стал таким привычным. Они пошли вверх — к шлюпкам, к спасению и неизвестности. Гермиона держалась за руку Беллатрикс и чувствовала, что пока эта рука с ней, ничего непоправимого не случится. Они вышли на шлюпочную палубу. Ночь была морозной. Холод пронизывал, пробирался под одежду и будто под самую кожу, под рёбра, заставляя дышать чаще. Ветер дул с океана — солёный, резкий, он трепал волосы и заставлял щуриться. Звёзды над головой горели ярко. Насмешливо ярко и равнодушно, как будто внизу ничего не происходило. Палуба была уже заполнена. Люди стояли группами. В пальто, в халатах, в вечерних платьях, кто-то в одном нижнем белье под накинутым поверх одеялом. Дети плакали. Женщины успокаивали их дрожащими голосами. Мужчины говорили тихо, сбивчиво, и в этом шёпоте было больше страха, чем в любом крике. Шлюпки висели на талях — белые, деревянные и пустые. Матросы возились с креплениями, кто-то кричал, кто-то отдавал приказы, но в общем гуле голосов слова просто тонули. Беллатрикс остановилась. Она окинула взглядом палубу. Быстро, профессионально, как полководец перед боем. Потом повернулась к Гермионе и её родителям. — Слушайте меня, — сказала она. Голос её был негромким, но в нём была та сила, которая заставляла подчиняться. — Ваша шлюпка будет следующей. Я распоряжусь. Элен Грейнджер смотрела на неё с расширенными глазами. Отец Гермионы держал жену под локоть. Лицо его было бледным, но он держался. — А вы? — спросила Элен. — Вы не с нами? — Я остаюсь, — ответила Беллатрикс. — Нужно организовать посадку. Успокоить людей. Если начнётся паника — погибнут все. — Нет, — сказала Гермиона. Голос её прозвучал твёрже, чем она сама ожидала. Она шагнула вперёд и вцепилась в руку Беллатрикс — мёртвой хваткой, той, которую не разожмёшь. Пальцы побелели от напряжения. — Нет, — повторила она. — Я не оставлю тебя. Я буду с тобой. Всё время. Беллатрикс посмотрела на неё. В тёмных глазах что-то дрогнуло — что-то живое, настоящее, то, что Беллатрикс обычно прятала за маской спокойствия и власти. Она хотела возразить и Гермиона видела это. Хотела сказать, что так будет правильнее, что Гермиона должна быть в безопасности, что она не может рисковать. Но она посмотрела в глаза девушки и поняла, что спорить бесполезно. — Хорошо, — сказала Беллатрикс тихо. Она не добавила «но». Не попыталась переубедить. Просто кивнула и сжала пальцы Гермионы в ответ. — Тогда идём. Они подошли к ближайшей шлюпке. Матрос уже готовил её к спуску. Проверял уключины, распутывал тросы. Рядом стояла небольшая группа пассажиров — женщины с детьми и несколько пожилых пар. Беллатрикс подозвала матроса. — Эту шлюпку заполняйте в первую очередь, — сказала она. — Женщины и дети. Не важно, первый класс или второй, сажайте всех. Матрос кивнул — испуганно, но послушно. — А эти? — он кивнул на Элен и её мужа. — Садитесь, — сказала Беллатрикс, поворачиваясь к родителям Гермионы. Элен сделала шаг вперёд и остановилась. Посмотрела на дочь. — А ты? — Я остаюсь с Беллатрикс, — сказала Гермиона. — Мы сядем позже. Не волнуйся. — Гермиона… — голос матери дрогнул. — Мама, — Гермиона подошла, обняла её. Крепко, быстро, как обнимают перед долгой разлукой. — Всё будет хорошо. Мы встретимся на берегу. Я обещаю. Элен всхлипнула, но кивнула. Отец взял жену за руку и повёл к шлюпке. На пороге он обернулся, посмотрел на Беллатрикс. — Берегите её, — сказал он. — Ценой своей жизни, — ответила Беллатрикс. И это не было громкой фразой. Это было обещанием. Шлюпка начала заполняться. Женщины с детьми, пожилые, несколько молодых девушек. Кто-то плакал, кто-то сидел с каменными лицами. Элен села на скамью, прижала к себе маленькую девочку, которую ей передали из рук в руки — чужую, но теперь свою на этот час ужаса. Матросы начали спуск. Шлюпка медленно поползла вниз — к воде, к спасению и неизвестности. Гермиона смотрела, как мать становится всё меньше, как её лицо превращается в бледное пятно, как шлюпка касается воды и медленно отчаливает. — Они в безопасности, — сказала Беллатрикс тихо. — Теперь нужно помочь другим. Беллатрикс поднялась на небольшое возвышение. Ящик или скамью, Гермиона не разглядела и окинула взглядом палубу. Люди смотрели на неё. Кто-то узнал — мадам Блэк, та самая, из первого класса, та, о которой говорят шёпотом. Кто-то просто смотрел на эту женщину в белой рубашке, с растрёпанными волосами, с лицом, на котором не было страха, только решимость. — Внимание! — сказала Беллатрикс. Голос её прозвучал громко и чисто — так, что его услышали все. Даже дети перестали плакать на секунду. — Белламионик налетел на айсберг, — сказала она. — Судно получило серьёзные повреждения. У нас есть время, чтобы эвакуироваться. Но времени мало. По толпе прошёл ропот. Кто-то вскрикнул. Кто-то заплакал громче. — Слушайте меня! — Беллатрикс повысила голос, и ропот затих. — Паника убивает быстрее, чем холодная вода. Если мы будем действовать организованно — спасётся каждый. Если начнём толкаться и кричать — погибнем все. Она сделала паузу. Её глаза скользнули по лицам — испуганным, заплаканным и полным надежды. — Сейчас матросы будут заполнять шлюпки. Женщины и дети садятся первыми. Я говорю это не потому, что мужчины менее ценны, — она горько усмехнулась. — А потому что женщины и дети слабее в холодной воде. У них меньше шансов продержаться, если шлюпка не успеет вернуться. Кто-то из мужчин хотел возразить, но Беллатрикс посмотрела на него, и он замолчал. — Я не смотрю на класс, — продолжила она. — Первый, второй, третий — не важно. Важно, что мы все на одном корабле, и у нас одна цель — выжить. Женщины из третьего класса садятся в те же шлюпки, что и женщины из первого. Детей — вперёд. Никаких очередей по билетам. По толпе прошёл новый ропот, но на этот раз другой. В нём слышалось удивление и надежда. — Я остаюсь здесь, — сказала Беллатрикс. — Я буду следить, чтобы порядок соблюдался. И я сойду последней или не сойду вовсе. Гермиона стояла рядом и смотрела на неё. На эту женщину, которая только что говорила с толпой как командир с солдатами. На её спокойное лицо, на твёрдый взгляд, на руки, сжатые в кулаки, чтобы никто не увидел, как они дрожат. Она была прекрасна — той пугающей, запредельной и героической красотой, от которой захватывает дух и замирает сердце. — А теперь — к шлюпкам, — сказала Беллатрикс. — Спокойно и быстро. Детей — на руки. Толпа начала двигаться. Не бегом, но и не медленно. Люди расходились к шлюпкам, матросы помогали, кто-то нёс ребёнка, кто-то поддерживал старуху. Беллатрикс спустилась с ящика и подошла к Гермионе. — Ты как? — спросила она тихо. — Я в порядке, — ответила Гермиона. — А ты? Беллатрикс посмотрела на неё и на секунду маска опустилась. Гермиона увидела усталость, страх и что-то ещё. Тёплое, нежное, что было только для неё. — Теперь в порядке, — сказала Беллатрикс. Они пошли вдоль шлюпок. Проверяли, помогали и направляли. Беллатрикс говорила с людьми — коротко, жёстко, но без жестокости. С женщинами, которые плакали. С мужчинами, которые хотели сесть в лодки вместо жён. — Ваша жена сядет, — говорила Беллатрикс. — А вы, в следующей. Если не хватит мест — вы сильный, вы сможете держаться на воде дольше. Дайте шанс тем, кто слабее. И люди слушались. Не потому, что боялись, а потому что в её голосе была правда. Одна из шлюпок заполнялась особенно медленно. Женщины боялись садиться, стояли на палубе, вцепившись друг в друга. Беллатрикс подошла, взяла за руку молодую женщину с младенцем на руках. — Садитесь, — сказала она мягко. — Вы будете в безопасности. Я обещаю. Женщина посмотрела на неё и кивнула. Передала младенца матросу, сама спустилась в шлюпку. За ней потянулись другие. Гермиона помогала — подавала руки, подхватывала детей, успокаивала тех, кто плакал. Она не думала о себе. Не думала о том, что шлюпок не хватит, что они могут остаться на этом тонущем корабле. Она просто делала то, что было нужно. Потому что Беллатрикс делала то же самое. Когда очередная шлюпка отошла, Гермиона подошла к Беллатрикс. — Их уже много, — сказала она, глядя на воду, где покачивались белые пятна лодок. — Может, хватит на всех? Беллатрикс покачала головой. — Не знаю, — сказала она честно. — Но мы сделаем всё, что можем. Она взяла Гермиону за руку, и они пошли к следующей шлюпке. Палуба кренилась всё сильнее, а вода поднималась. Гермиона слышала её где-то внизу, глухой, ворчащий звук, как голодный зверь, который ждёт. Время уходило. Каждая минута была на вес золота. Но они работали и не останавливались. Потому что остановиться означало сдаться. А Беллатрикс Блэк не сдавалась никогда. Время потеряло смысл. Гермиона перестала считать минуты где-то после третьей шлюпки, когда пальцы начали неметь от холода и напряжения, а голос — садиться от того, что приходилось кричать поверх ветра и паники. Она делала то, что нужно было делать. Помогала женщинам спускаться в шлюпки. В тесные, деревянные скорлупки, которые казались такими хрупкими на фоне огромного, чёрного океана. Беллатрикс была рядом. Всё время. Каждую секунду. Иногда Гермиона теряла её из виду в толпе, но тут же находила, потому что Беллатрикс всегда была там, где нужнее всего. У самой переполненной шлюпки. У плачущей девушки, которая боялась прыгать. У старухи, которая не могла идти сама. Они не говорили друг с другом, слова были лишними. Хватало лишь взгляда и короткого кивка. Или просто присутствия — того, что она здесь, что она жива, что она всё ещё дышит. Палуба кренилась всё сильнее. Нос «Белламионика» медленно уходил под воду. Не резко, не драматично, а тяжело, как умирающий зверь, который ещё пытается стоять, но знает, что конец близок. Где-то внизу, в недрах корабля, вода ревела — глухо, требовательно, с той неумолимостью, от которой стыла кровь. Но наверху, на шлюпочной палубе, уже не было паники. Беллатрикс сделала своё дело. Люди слушались и работали. Мужчины помогали женщинам и детям, уступали места, держали шлюпки, пока те не отходили. Кто-то тихо плакал, прикрыв лицо, чтобы не пугать других. Кто-то молился. Шёпотом, быстро, обращаясь к Богу, в которого, возможно, никогда не верил раньше. Но паники не было. И в этом была заслуга женщины в белой рубашке. С растрёпанными волосами, с лицом, которое ничего не выражало, кроме спокойной, холодной решимости. Беллатрикс Блэк стояла на тонущем корабле, держала в руках жизни сотен людей и не роняла. Последняя шлюпка с женщинами и детьми отошла. Гермиона стояла у поручней и смотрела, как она удаляется. Белое пятно на чёрной воде, крошечное, почти неразличимое в темноте. В ней сидели девочка, которую Гермиона держала за руку пять минут назад, и женщина, которая отдала ей свой платок — зачем, Гермиона не поняла, но платок всё ещё был в кармане её пальто. — Остались мужчины, — сказала Беллатрикс, подходя. Гермиона повернулась к ней. Беллатрикс выглядела уставшей. Не той усталостью, которая проходит после сна, а той, глубокой, которая въедается в кости. Под глазами залегли тени, губы потрескались, на скуле — чёрная полоса, то ли масло, то ли копоть. Белая рубашка была измята, рукава закатаны до локтей, и на одном манжете темнело красное пятно — Гермиона не хотела знать, чьё. Но глаза Беллатрикс горели. В них был тот огонь, который не гаснет. Который только разгорается, когда становится страшно. — Поможем, — сказала Гермиона. Беллатрикс посмотрела на неё и уголок её рта дрогнул в том, что можно было назвать улыбкой, если бы не обстоятельства. — Поможем, — согласилась она. Они работали дальше. Мужчины садились в шлюпки спокойнее, чем женщины. Молча, с каменными лицами, с тем особым мужеством, которое не кричит о себе. Кто-то прощался с жёнами. Коротко, без лишних слов, одним пожатием руки. Кто-то уходил в воду, потому что шлюпка была переполнена, и он оставался, чтобы дать место другому. Беллатрикс не смотрела на них. Она просто делала своё дело — направляла, командовала и помогала. А Гермиона была рядом — подавала руки, подхватывала тех, кто спотыкался, говорила тихие, бессмысленные слова утешения тем, кто в них нуждался. Они не паниковали. Ни разу. Даже когда палуба под ногами ушла в сторону так резко, что Гермиона едва не упала. Даже когда где-то внизу раздался страшный, металлический стон — голос умирающего корабля, который больше не мог держаться. Даже когда вода показалась на палубе. Чёрная, маслянистая, холодная, она потекла по дереву как живая, как будто искала их. Они не паниковали. Потому что паника — это роскошь, которую не могут себе позволить те, на ком держатся чужие жизни. — Мадам Блэк! Голос капитана прорвался сквозь шум ветра и воды. Он шёл к ним. Тяжело, переваливаясь, потому что палуба уходила из-под ног. Лицо его было серым, глаза красными, как будто он не спал несколько суток, хотя прошло всего два часа с момента удара. — Мадам Блэк, — повторил он, подходя. — Вы должны немедленно покинуть лайнер. Беллатрикс подняла на него глаза. — Ещё не все эвакуированы, — сказала она. Голос её был ровным, но в нём слышалась сталь. — Я останусь, пока не сядет последний мужчина. — Нет, — капитан покачал головой. — Вы сделали достаточно. Больше, чем кто-либо. Сейчас вы и ваша спутница сядете в шлюпку. — Я не оставлю этих людей, — сказала Беллатрикс. Она сделала шаг назад — туда, где у шлюпки стояли мужчины, терпеливые, молчаливые и ждущие своей очереди. Но капитан перехватил её руку. Не грубо, не насильно. А просто взял за запястье и сжал, привлекая внимание. Беллатрикс замерла. Посмотрела на его руку, потом на его лицо. — Мадам Блэк, — сказал капитан. Голос его дрогнул, первый раз за эту ночь. — Я знал вашего отца. Беллатрикс молчала. — Я служил под его началом двадцать лет назад. Он был лучшим капитаном, которого я когда-либо знал, — продолжил мужчина. — И он говорил о вас. Всегда. О том, какая вы сильная. О том, как он вами гордится. Ветер трепал его седые волосы, и в свете аварийных ламп лицо капитана казалось старым. Таким старым, каким оно не было ещё два часа назад. — Я не могу, — он запнулся, сглотнул, — я не могу позволить, чтобы с вами что-то случилось. Не перед ним. Не перед памятью о человеке, который научил меня всему, что я умею. Беллатрикс смотрела на него. Гермиона видела, как что-то меняется в её лице. Как трескается броня, как появляется что-то живое, человеческое, то, что Беллатрикс так долго прятала. — Капитан… — Я обещаю вам, — перебил он. — Я обещаю спасти всех, кого смогу. Каждого мужчину, который останется на этом корабле. Я не уйду, пока есть хоть одна живая душа. Но сейчас, я прошу вас. Уходите. Он сжал её руку сильнее. — Спасите себя. Спасите её, — он кивнул на Гермиону. — Вашу будущую жену. Гермиона почувствовала, как к горлу подступает комок. Будущую жену. Он сказал это так просто. Так естественно. Как будто в мире, который рушился на куски, не было ничего более важного, чем эта правда. Беллатрикс смотрела на капитана долгую секунду. Потом перевела взгляд на Гермиону. И девушка увидела в её глазах то, чего не видела никогда раньше. Согласие. Не поражение. Не слабость. А согласие с тем, что иногда спасти себя — это не трусость. Иногда спасти себя — это единственный способ остаться человеком, который может спасти других завтра. — Хорошо, — сказала Беллатрикс тихо. Капитан кивнул и на секунду закрыл глаза. Когда он открыл их, в них стояли слёзы. — Спасибо вам, — сказал он. — За всё, что вы сделали сегодня. Эти люди живы, потому что вы не побоялись сказать правду и не побоялись остаться. Он отпустил её руку и шагнул назад. — Идите. Шлюпка у левого борта. Последняя, с мужчинами. Я распорядился, чтобы вас ждали. Беллатрикс кивнула и взяла Гермиону за руку. — Идём, — сказала она. Они пошли. Не бегом — шагом, быстрым, но не паническим. По палубе, которая уходила из-под ног. По воде, которая уже лизала их туфли. Мимо мужчин, которые стояли в очереди к шлюпкам. Молчаливых, бледных, но спокойных. Кто-то кивнул Беллатрикс. Кто-то сказал «спасибо». Кто-то просто смотрел и в этом взгляде было то, что нельзя передать словами. Гермиона держалась за руку Беллатрикс и чувствовала, как та дрожит. Шлюпка ждала. Полупустая — капитан сдержал слово. Несколько мужчин уже сидели на скамьях, молчаливые, с пустыми глазами. Матрос у спускового механизма смотрел на них с надеждой и нетерпением. — Быстрее, — сказал он. — Вода поднимается. Беллатрикс спустилась первой — легко, по-кошачьи, несмотря на кренящуюся палубу и протянула руку Гермионе. — Иди ко мне, — сказала она. Гермиона шагнула и оказалась в её объятиях. На секунду, на короткое мгновение, которое, казалось, длилось вечность. Беллатрикс прижала её к себе. Крепко, так крепко, как будто боялась, что Гермиона исчезнет и растворится в этом кошмаре. — Всё будет хорошо, — прошептала Беллатрикс в её волосы. — Я знаю, — ответила Гермиона. — Потому что ты со мной. Они сели на скамью — рядом, плечом к плечу, не разжимая рук. Матрос начал спуск. Шлюпка медленно поползла вниз, мимо обшивки «Белламионика», мимо иллюминаторов, в которых горел свет, мимо того, что было их домом последние дни. Гермиона смотрела вверх. На палубе стояли мужчины — те, кто остался. И среди них капитан. Он смотрел на них и, когда шлюпка коснулась воды, отдал честь. Беллатрикс подняла руку и ответила. Шлюпка отчалила. Вёсла ударили по воде — раз, другой, третий. «Белламионик» отдалялся. Огромный, чёрный на фоне звёздного неба, с горящими окнами, с людьми на палубе, с музыкой, которая уже не играла, но всё ещё звучала в памяти. Гермиона прижалась к Беллатрикс. — Мы живы, — сказала она. — Мы живы, — повторила Беллатрикс. Они смотрели на корабль, который тонул у них на глазах, и держались друг за друга, потому что это было единственное, что имело значение.