There is no water anywhere

Рико приходит в себя медленно, сквозь плотную вату тишины. Первое, что он ощущает — это запах. Резкий, стерильный, больничный: смесь марли, спирта, йода и чего-то непонятного. Этот запах заполняет всё, он плотнее воздуха. Второе — вес. Он пытается нахмуриться, но лба не чувствует — только натяжение марли на коже. Он пытается открыть глаза и с ужасом понимает, что не может. Веки не слушаются, или их просто нет? Сердце пропускает удар, паника подкатывает к горлу, но тут же отступает: сквозь узкую щель между слоями бинта он видит мутный, размытый свет лампы дневного света. Он видит сквозь ткань. Значит, глаза открыты. Значит, голова замотана вся. Он пытается пошевелиться, и тогда приходит боль, притаившеяся где-то в глубине, за толстым слоем ваты, но движение будит её. Она просыпается не сразу, а нарастает волной: сначала ноет где-то в плече, потом отдаёт в ногу, рваной вспышкой простреливает бровь . Каждое движение — как сквозь густой лес, мышцы ватные, непослушные. Он чувствует, что правая рука перехваче у локтя, замотана в тугой кокон, и пальцы слегка покалывает — видимо, отлежал, или так и должно быть. Он слышит мир раньше, чем видит его. Где-то далеко, снаружи, слышится шорох. Рядом, кажется, на соседней койке, мирно посапывал Моро. Собственное дыхание кажется чужим — шумным, сиплым, оно с трудом проходит через горло. Во рту сухо, как в пустыне, язык распух и прилип к нёбу. Взгляд, наконец, фокусируется на том, что доступно. Прямо перед глазами — белая, чуть шероховатая поверхность бинта, которым обмотана голова. Из-под него на лоб выбилась прядь слипшихся волос. Он чувствует её щекотку, но не может убрать. Он поднимает руку, чтобы дотронуться до лица, но на полпути замирает. Рука тоже замотана, только кончики пальцев торчат наружу. Грязные, с обломанными ногтями. Тогда накатывают воспоминания. Он делает судорожный вдох, хочет позвать на помощь, но из горла вырывается только сиплый, сдавленный хрип. И тогда слышится шорох, и он чувствует взгляд Моро на себе. Они смотрят друг на друга. Видно, как Жан сглатывает — кадык дергается под тонкой кожей, на которой нет бинтов, но есть россыпь мелких ссадин, будто лицом возили по наждаку. Его взгляд бегает по фигуре лежащего Рико: по загипсованной ноге, подвешенной на растяжке, по замотанной голове, по капельнице, воткнутой в уцелевшую руку. — Живой... — выдыхает он. Голос сиплый, простуженный. Или это он сорвал связки, когда орал? Рико пытается усмехнуться, но мышцы лица не слушаются — бинты давят, мешают. Получается жалкая пародия на улыбку, перекошенная на один угол рта. — А ты... Как дерьмо выглядишь ... — хрипит он в ответ. Жан пытается встать и тут же шипит от боли — схватился за бок. Под потрепанной пижамой находиться тугой бандаж, перехватывающий ребра. — У меня тут... — он кивает на ребра, — перелом кажись. Дышать больно. — А у меня тут, — Морияма шевелит пальцами замотанной руки, — все болит. Так что не выделывайся. Рико наклонился к Моро. Вблизи видно еще лучше. Видно, как слиплись волосы друга на затылке — то ли от крови, то ли от пота. Как на шее, багровеют длинные царапины, будто кто-то полоснул когтями. Как трясутся его пальцы, когда он пытается поправить воротник пижамы, но промахивается мимо пуговицы. Моро смотрит на друга, и в глазах у него плещется что-то странное. Не просто страх или боль. Какая-то дикая, нелепая нежность. — Слушай, — говорит он тихо, глядя на бинты на голове соседа, — у тебя вот тут... — он тянется и касается кончиками пальцев виска лежащего, там, где марля пропиталась желтоватым. — Фурацилином пахнет. Как в детстве, когда я разбил коленку. Рико закрывает глаза. Под веками темно и спокойно. — А у тебя, — шепчет он, — кровь из губы пошла. Вытри. Жан проводит языком по шву, чувствуя металлический привкус, и улыбается криво, опухшей стороной рта. — Ерунда. Заживет. Он тянется здоровой рукой и берет Рико за кисть — ту, что без капельницы, просто в бинтах, с торчащими грязными пальцами. Сжимает осторожно, почти невесомо. Они лежали так молча. Два человека, которых переехало жизнью, перемололо и выплюнуло обратно. Замотанные, как мумии. Потрепанные так, что родная мать не узнает. Хотя, они все равно обе мертвы. В палате тихо. И это молчание говорит больше, чем любые слова. Потому что он здесь. Потому что они оба здесь. Потому что, когда друг сжимает его пальцы, Рико чувствует не только боль в разбитых костях, но и тепло. Живые. Они лежали так, державшись за руки, минут 5 не больше. А потом послышались шаги. Командир стоит в дверях. Он не заходит. Он просто стоит, прислонившись плечом к косяку, и смотрит на них. Свет из коридора бьёт со спины, делая фигуру почти силуэтом — широкие плечи, короткий ёжик седых волос, руки в карманах куртки. Его лицо — отдельная история. Огромный шрам на все лицо. Левый глаз заплыл полностью, вместо него — с фиолетовым отливом, раздутый мешок. Скула рассечена, заклеена полосками пластыря крест-накрест, и под ними проступает тёмная запёкшаяся кровь. На подбородке — ссадина, будто чем-то драли по коже. Но правая половина лица — спокойная, почти каменная. И этим правым, единственным открытым глазом он на них смотрит. Смотрит так, как умеют только они. Командиры, которые вытаскивают своих с того света. Без жалости. Без сюсюканья. С чем-то твёрдым, как приклад, и тёплым, как единственная зажигалка на троих в промозглом окопе. — Ну, — говорит он тихо. Голос простуженный, сиплый, с хрипотцой. — Долго вы тут прохлаждаться собрались? Жан дергается, и опять пытается встать, но командир вскидывает ладонь. — Сидеть. Он отлепляется от косяка и идёт к ним. Идёт странно — чуть припадая на правую ногу, переставляя её будто деревянную. Шаг, ещё шаг. Только сейчас становится видно, что под курткой, на груди, — пятна крови сквозь марлю. Что шея замотана эластичным бинтом, и край его уже сбился, топорщится грязной тряпкой. Он добирается до кровати Рико. Смотрит сверху вниз на это тело — переломанное, замотанное, с торчащими из бинтов глазами. Молчит. он пытается что-то сказать, сглотнуть — горло сухое, как пустыня. Командир молча берёт с тумбочки поильник с водой, присаживается на край кровати, Морияма чувствует, как матрас продавливается под его весом, подносит поильник к губам. — Пей. Вода тёплая, отдаёт пластиком и хлоркой, но это самая вкусная вода в его жизни. Он глотает, давится, кашляет — и от кашля всё тело простреливает болью. Командир терпеливо держит поильник, ждёт. — Тише, — говорит он. — Не спеши. Никто не гонит. Жан на стуле смотрит на них. Командир переводит взгляд на него. Заставляет его тоже выпить воды. Смотрит долго, изучающе, будто считает потери. Потом протягивает руку — ту самую, распухшую, в бинтах — и легонько, почти невесомо, касается его плеча. — Цел? Моро кивает. Губа его снова разошлась, выступила капля крови. Он вытирает её тыльной стороной ладони и шмыгает носом. Командир усмехается. Улыбка у него выходит кривая — половина лица не слушается из-за отёка, но правый угол рта ползёт вверх. — Хороши, — говорит он. — Краше вас сейчас только в морге кладут. Он тяжело поднимается с кровати, держась за поясницу. Стоит, раскачиваясь чуть, пережидая боль. Смотрит на обоих. — Знаете, за что я вас убить готов? — спрашивает вдруг тихо. Они молчат. Смотрят на него. — За то, что дураки, — говорит командир. — Вы самые отбитые, бестолковые, безбашенные дураки, которых я только встречал. — Он замолкает, и в горле у него что-то клокочет. — И за то, что живы. Что я вас вытащил. Что вы не сдохли там, в этом аду. Он отворачивается к окна, на затылке — седина и запекшаяся кровь в волосах. — Ладно, — говорит он в окно. — Я пойду. Еще дел много, вы готовьтесь. Скоро к вам зайдет Морриган. Он поворачивается к ним — и они видят, что настроение его поменялось на более злое. — Чтобы завтра оба на ногах стояли. Ясно? — Так точно, — хрипит Жан. — Ага, — мычит Рико. Командир идёт к выходу. Хромает сильно, переваливается, как раненый медведь. У двери останавливается, не оборачиваясь. — Парни , — говорит он тихо. — Спасибо, что живы. И выходит. В палате повисает тишина. Они молчат долго. Потом Морияма шевелит пальцами в бинтах и говорит в потолок: — Слышал? Сказал, дураки мы. Жан шмыгает носом. — Ага. — Пауза. — Хорошо, что дураки. Дураки живут дольше. Час. Прошел час, с того момента, как ушел командир. И они больше не решались заговорить. Они услышали её раньше, чем увидели. Сначала — шаги снаружи. Тяжёлые, быстрые, не больничные — больные так не ходят. Потом — голос, спорящий с мужчиной. Женский, низкий, с хрипотцой. — Стоять! — крикнул мужчина. — Туда нельзя! Вы в своем уме вообще? Ответа они не разобрали, но через секунду дверь распахнулась с такой силой, какую Рико не видел никогда в своей жалкой жизни. И влетела она. Высокая, широкоплечая, с автоматом, переброшенным через плечо. Одежда странная: армейские штаны, но поверх — меховая безрукавка, старая, потрёпанная, с чьими-то зубами вместо пуговиц. На поясе — нож в самодельных ножнах. И один глаз. Второй закрывала кожаная повязка, грубая, явно ручной работы, с выжженным на ней каким-то знаком. Под ней — пустота, но такая, что казалось, будто оттуда на тебя всё равно смотрят. Она остановилась посреди палаты, уперев руки в бока. Оглядела их обоих — цепко, быстро, будто оценивая, стоят ли они её времени. Остановилась на лежащем. — Это ты, Морияма? — спросила она. Голос низкий, с незнакомым акцентом, но слова чёткие. — Я... — выдавил Рико с нескрываемым страхом. Она подошла к койке. Жан попытался встать, заслонить — но она даже не взглянула в его сторону. Просто отодвинула его ладонью, как мебель, и села на край койки. Морияма попытался встать. — Лежи, — приказала она. — Я сказала — лежи. Он лёг. Потому что спорить с этим голосом было нельзя. Она смотрела на него своим единственным глазом — тёмным, блестящим, бешеным. И вдруг улыбнулась. Широко, по-волчьи, обнажив крепкие белые зубы. — Хороший, — сказала она. — Крепкий. Я таких люблю. — Вы кто? — выдавил Моро сзади. Она обернулась, будто только сейчас заметила его существование. Посмотрела, как на пустое место. — Я та, о ком ты еще обязательно узнаешь — сказала она. Она снова повернулась к Рико. Взяла его здоровую руку — хватка у неё была железная, но осторожная, будто она боялась сделать больно. — Теперь ты мой кровный брат, — сказала она серьёзно. — Мои враги — твои враги. Мои союзники — твои союзники. Я буду тебя защищать. Даже если ты этого не хочешь. — А если хочу? — выдохнул он, не веря своим ушам. Она усмехнулась. Глаз её сверкнул. — Тогда научу тебя драться так, чтобы второй глаз тебе тоже не понадобился. — Она встала, поправила нож на поясе. — Поправляйся. Я приду, когда снимешь бинты. И мы поговорим. У двери она остановилась, оглянулась на Моро, который так и сидел с открытым ртом. — А ты, — сказала она. — Следи за ним, ты за него отвечаешь головой. Дверь за ней закрылась. В палате запахло лесом, табаком и чем-то диким, нездешним. — Это кто была? — спросил Жан шепотом. Морияма долго молчал. Потом посмотрел на свою руку, которую она сжимала, — на ней остались красные следы от её пальцев. — Не знаю, — сказал он наконец. — Но кажется, у меня только что появилась сестра. Очень... своеобразная.