Дайкири

      Возможно, он проклят.       Просто неудачник.       Он пьяно улыбается в замызганное зеркало. Зубы в крови. Он сплёвывает её, смешанную со слюной со вкусом дешёвого коньяка, и снова смотрит на себя в зеркало.       Его ведёт, но он вцепился в грязную раковину крепко. Окровавленные костяшки немного ноют. Уже привычно.       Спазм тошноты подкатывается к горлу.       Но он сдерживает порыв — ведь он может себя контролировать, хотя бы своё тело?       Глаза мутные, покрытые паутиной сосудов.       Когда он спал нормально?       Не помнит, снова улыбаясь своему отражению.       Глаз улыбка не задевает.       Это всё ненастоящее, фальшивое. Даже его улыбка.       Кто-то дёргает ручку двери, потом стучит, завершая громким пинком.       Он выдыхает, фокусируя взгляд на себе.       Такой чистый снаружи. Такой грязный внутри.       Снова тошнит, но уже от себя.       Он смотрит себе в глаза. И ему кажется, что его отражение смотрит в ответ, словно другой человек.       Мурашки ползут по коже.       Чем больше он смотрит, тем больше необъяснимая тревога заполняет разум.       Он закрывает глаза, резко выдыхая. Зажмуривается до разноцветных пятен.       Голова кружится.       А может, это и правда больше не он?       Он, настоящий, уже давно умер.       Вдруг это кто-то другой?       Его чуть потряхивает. Он открывает глаза медленно, боясь, что отражения там не будет.       Оно есть. И взгляд у него потерянный. Он медленно поворачивает голову, сначала влево, потом вправо, внимательно следя за собой в зеркале.       Тошнота накрывает с новой силой. По-настоящему. Тело скручивает резкой судорогой, и его рвёт прямо в раковину. Желудок пуст — там был только дешёвый алкоголь. Больно.       Сухие, мучительные спазмы раздирают горло. Он содрогается над раковиной, выплёвывая желчь. Блевать уже нечем, но тело продолжает выворачивать наизнанку.       Тошнит его от своей жизни.       Ведь всё-таки, как и тошноту, контролировать он её не может.

***

      Вытерев дрожащей рукой рот, Минхо поморщился — вкус во рту ощущался так, будто он нырнул в унитаз.       Он выпрямился, стараясь не смотреть на своё отражение. И так тошно.       Сейчас бы ещё выпить или всё-таки купить чего-нибудь пожрать.       Он нащупал в заднем кармане джинс смятые купюры.       От этих денег тоже тошнит. Грязные. Как и он сам.       Его, как какую-то шлюху, облапали в приватной комнате. До сих пор противно вспоминать, как об него тёрлись, словно кобели возле течной суки.       Можно было смотреть, не трогать, но эта отбитая компания зрелых мужчин в деловых костюмах готова была его нагнуть прямо на ковре.       Он позволил. Не нагнуть. Потрогать. Он всегда позволяет. Потому что внутри уже давно ничего нет — ни гордости, ни достоинства, только пустота и желание забыться.       Он ненавидел свою работу. Точнее, подработку.       Работал-то он барменом, но за лишние деньги мог и станцевать для особо упёртых гостей.       Каждый раз, раздеваясь перед ними, он чувствовал, как умирает ещё немного. Но умирать уже не больно — привычно. Как содранные костяшки. Как эта тошнота.       В дверь снова забарабанили, выбивая из Минхо мысли о своей хорошей жизни.       А её и нет. Никогда не было. Только этот проклятый круг: дешёвый алкоголь, чужие руки на теле, зеркало, в которое страшно смотреть, и утро, которого не хочется.       Иногда он думает: а что, если в следующий раз просто не остановиться? Выпить ещё. Ещё. И ещё. До конца. Чтобы не просыпаться. Чтобы не вспоминать. Чтобы не чувствовать эту бесконечную, выматывающую тошноту от самого себя.       Но он идёт на стук. Потому что выбора нет. Потому что надо жить дальше эту самоубийственную жизнь, где каждый день — маленькая смерть.       Опустошённость давит на плечи, когда он делает шаг к двери. Внутри — вакуум. Снаружи — очередной вечер, который его добьёт. Или не добьёт.

***

      Рука ложится на дверную ручку. Пальцы всё ещё дрожат.       Он выходит, плечом толкая такого же пьяного мужика. Тот что-то орёт ему вслед, но не разобрать — мужик еле стоит, а уж его язык на коммуникацию тем более не способен.       За дверью — шум, музыка, чужие голоса, пьяные взгляды и возможность забыться ещё на одну ночь.       Поднимаясь по лестнице, он слышит бит, запинается на ступеньке:       — Бляяя, какая же тварь придумала туалет в подвале!       Он начинает злиться.       Кровь будто разгоняется по венам, но ещё не до степени потери контроля. Просто раздражение.       Вваливаясь в душный и потный зал, он старается лавировать между дёргающимися пьяными телами.       Кривится, когда руки какого-то недотанцора почти облепляют его, и этот кто-то тянется к его уху.       — Потанцуй со мной! — орёт ему пьяная девушка.       Он грубо отталкивает её, ускоряя шаг. Заебали. Все. Каждый, кто тут дышит, двигается, живёт. Заебали.       До барной стойки он доходит уже очень злой.       Почти прыгает на стул, машет рукой спине бармена. Почти рычит, понимая, что этот крашеный блондин его не заметил.       — Блядь, Хван! Давай двигай! — кричит он громко, перекрикивая музыку из колонок. За стойкой даже просыпается какой-то пьяный «труп».       — Минхо, не кричи, — морщится эта белая фурия, медленно оборачиваясь. — Тут всё хорошо слышно.       — Ага, пизди больше, — огрызается он, тыкая пальцем за спину Хёнджина. — Налей мне вот эту поеботу.       — Это дайкири.       — А мне похуй.       Хёнджин больше ничего не говорит. Берёт стакан. Вида не подаёт, что ему есть до чего-либо дело. Уже готовится налить заказанный напиток.       — Платить есть чем?       Минхо молча кидает смятые купюры на стол.       Вот теперь Хёнджин кривится. Мимолётно, но брезгливость явно читается на его лице.       Минхо это бесит.       — Ну и хули ты рожу корчишь?       Хван ничего не отвечает, молча наливая заказанный коктейль.       Минхо это злит. Ещё сильнее. До зубного скрежета.       — Твою мать, Хёнджин, есть что сказать? Так говори!       Он почти рычит. Где-то рядом снова дёргается пьяное тело.       — Не кричи, Ли. Я ничего не хотел сказать.       — Ну конечно, ты же весь из себя такой правильный, — Минхо несёт, но ему уже конкретно так всё равно.       Он смотрит на Хёнджина и видит только безупречную картинку. Чистая белая рубашка. Аккуратные волосы. Спокойные руки, которые протирают бокалы так, будто от этого зависит жизнь. Будто это вообще имеет значение.       А Минхо хочется разбить этот бокал об его голову. Чтобы хоть какая-то эмоция появилась на этом непроницаемом лице. Чтобы Хёнджин хоть раз посмотрел на него не как на грязь под ногами.       — Ты просто кусок говна, Хван, — выплёвывает Минхо, чувствуя, как злость закипает в груди. — Думаешь, ты лучше меня? Думаешь, раз бокалы лучше протираешь, так уже святой?       Хёнджин молчит. Просто ставит перед ним дайкири и забирает купюры со стойки. Аккуратно их расправляет. Потом берёт следующий грязный бокал и начинает протирать.       Взгляд у него абсолютно пустой. Спокойный. Мёртвый.       Минхо смотрит на эти руки, на это лицо без единой эмоции, и его разрывает изнутри.       — Сука, слышишь меня, Хван? — он наклоняется ближе, почти перегибаясь через стойку. — Я тебе говорю: ты просто холодная пустышка. У тебя внутри вообще что-то есть, блядь? Или ты тоже пустой, просто хорошо это прячешь за своей правильной рожей?       Хёнджин переводит на него взгляд. Смотрит долго. Спокойно. Так, что Минхо хочется отвести глаза первым.       — Ты пьян, Минхо, — тихо говорит Хван. — Тебе бы проспаться.       И снова отворачивается.       Лучше бы ему накричали в ответ. Это даже немного отрезвляет.       Потому что Хёнджин прав. А Минхо просто пьяный кусок дерьма, который орёт на единственного человека, который его ещё как-то терпит.       И от этого понимания хочется выть.       — Ты даже не злишься, — тихо, почти про себя говорит Минхо, глядя в спину Хёнджину. — Тебе вообще плевать. На меня. На всё. Ты, блядь, просто существуешь!       Хван не оборачивается.       И Минхо остаётся один. Со своим дайкири. Со своей злостью. Со своей пустотой, которая сейчас разорвёт его изнутри.       Он сжимает стакан так, что чуть затянувшиеся ранки лопаются. Смотрит на своё отражение в зеркальной стене за барной стойкой. И не узнаёт себя.       Кто этот злой, опустошённый человек с бешеными глазами?       И почему он так хочет, чтобы Хёнджин просто посмотрел на него по-настоящему? Хоть раз.       Чтобы хоть кто-то увидел его настоящего, раз он сам себя уже не видит.

***

      Утро встретило его зимним солнцем.       Он, щурясь, подошёл, раздвинул шторы.       Боже!       Как же хуёво.       Голова почти не болела. На фоне ноющего живота вообще не болела.       Он облизал сухие губы. На губах остался мерзкий привкус перегара.       Чистить зубы не хотелось.       Отыскав старую мятную жвачку, он разломал её пополам — на дольше останется.       Сегодня у него смена. Нормальная смена, не включающая грязные танцы и трущихся о бёдра нелюдей.       Клуб, бар, барный клуб?       Место работы открывалось в шесть вечера, значит, у него часа три на всё про всё.       Приняв душ, он принялся искать одежду, наплевав, одел первую попавшуюся — белую рубашка, простые чёрные брюки.       Он немного усмехнулся, вспоминая своего коллегу.       Хёнджин всегда был в светлом, под стать волосам, и, видимо, характеру. Как его занесло в это захолустное место, Минхо не имел понятия. Но, на удивление, этот парень оказался единственным, кто смог сработаться с его чёрным характером, таким же, как волосы, таким же, как всё остальное в его жизни.       Усмешка сошла с лица.       Всё-таки голова гудела. Даже немного мутило. Но не страшно — бывало хуже.       Он оделся, причесался, заметил небольшие ранки на костяшках.       Где-то был пластырь.       Кому он вчера так смачно навалял, Минхо помнил с трудом. Адреналин застил глаза. Он только помнил крики, чьи-то руки, а потом будто провал — и зеркало в туалете.       Он поморщился.       Надо хоть тоналку нанести.       Усевшись за стол с косметикой, он быстро, на ощупь, без зеркала, втирал крем, потом всё-таки накрасил тени, чуть обвёл глаза.       Всё же осмотрев результат в зеркале, он себе кивнул: неплохо — для барной шлюхи самое то.       Накинув куртку, он поспешил на работу — время поджимало.       Спускаясь по лестнице, Минхо поймал себя на мысли, что снова думает о Хёнджине. О его спокойных руках. О мёртвом взгляде. О том, как тот смотрел на него вчера — будто сквозь стекло.       Злость вчерашняя осела где-то под рёбрами холодным камнем. Но рядом с ней — другое. То, что он не хотел в себе признавать.       Хван может и мог нравится ему, но точно не наоборот.

***

      Спустя шесть часов работы он уже на автомате кивал на всё, что говорят пьяные посетители.       За стойкой уже как час спал мужик — постоялец.       Народ чуть схлынул, уходя танцевать.       Биты били по ушам, по мозгам.       От резко меняющегося света болели глаза — всё как обычно.       Он методично вытирал стакан, когда боковым зрением увидел знакомый жест. Свой же жест.       Хёнджин расположился на его вчерашнем стуле.       Минхо сразу отметил контраст и несуразность — сегодня Хван в чёрном, он же сам в белом.       Минхо не видел, что у него на ногах, но ставки делал на кожаные штаны.       Он сглотнул.       Хван крайне редко приходил «потусить», обычно только работать.       Сегодня он выглядел необычно.       Да, блядь.       Он выглядел крышесносно.       Чёрная приталенная рубашка, почти прозрачная. Минхо явно успел заметить соски. Макияж тоже тёмный. Глаза смотрят хитро. И смотрят именно на него. Не сквозь. Впервые — на него.       Он снова сглотнул. В горле пересохло. Хотя за смену выпил достаточно воды.       — Мне дайкири.       Минхо проморгался, вспоминая вчерашний почти безвкусный коктейль:       — Ебать ты вырядился.       Хван слегка поморщился:       — Я нарядился и уже достаточно выпил, чтобы послать тебя на хуй.       Минхо чуть не выронил стакан.       Мат от Хёнджина — это что-то новенькое.       — И давно ты пьёшь? — Минхо поставил стакан на стойку, наливая дайкири. Руки предательски не слушались. Он надеялся, что Хван не заметит.       — Достаточно, чтобы понять: ты в белой рубашке, — Хёнджин обвёл его взглядом. Медленно. Сверху вниз. Задержался на пуговицах. — Редко тебя в таком вижу.       — А ты часто на меня смотришь?       Хёнджин улыбнулся. Чуть-чуть. Уголками губ.       — Чаще, чем ты думаешь.       Минхо поставил коктейль перед ним резче, чем следовало. Жидкость плеснулась через край.       — Хуйню не неси.       — Я не несу, — Хван взял стакан, но не отпил. Смотрел поверх него. Прямо в глаза. — Ты просто редко замечаешь. Слишком занят тем, чтобы ненавидеть себя.       Слова упали тихо. Сквозь музыку. Сквозь гул. Сквозь пустоту внутри.       Минхо замер.       — Ты охерел? — спросил он так же тихо.       — Возможно, — Хёнджин пожал плечом. И наконец отпил дайкири. — Но я не вру.       Минхо смотрел на него и не понимал, что происходит. Этот человек, который вчера смотрел сквозь него с мёртвым спокойствием, сегодня сидит напротив в чёрной прозрачной рубашке и говорит такие вещи.       — Ты еблан? Чего ещё скажешь? — выдохнул Минхо, опираясь руками о стойку.       Хёнджин поставил стакан. Наклонился ближе. Так близко, что Минхо увидел в его глазах отражение мигающих огней.       — А ты чего хочешь, Ли? — прошептал он почти в губы. — Скажи.       Сердце пропустило удар.       Музыка била по ушам, но Минхо слышал только своё дыхание. И тишину между ними. Хёнджин ждал. Смотрел. Не отводил взгляд.       А Минхо не знал, что ответить.       — Ты слишком пьян, — хрипло сказал Минхо, отстраняясь. Руки дрожали.       — Трезвее, чем ты думаешь, — Хёнджин откинулся на стуле. Улыбнулся той же лёгкой улыбкой. — Но если тебе так проще — пусть буду пьян.       Он допил дайкири одним глотком. Встал.       — Белый тебе идёт. — он подмигнул, уходя в толпу. Растворился в дёргающихся телах, в цветных вспышках, в музыке.       Минхо неверяще смотрел, как быстро поток мешанины из тел поглотил Хёнджина.       Совсем ёбнулся.

***

      Долгожданный перерыв, и Минхо почти летит в замызганный туалет. Снова открыта только вчерашняя комната, остальные две сломаны.       На удивление — никого.       Выпитая вода давит на мочевой пузырь. Почти полминуты, и вот она, свобода.       Кто-то настойчиво стучит в дверь.       Идиоты.       — Ли, это я, открой.       Минхо слышит голос Хвана и, непонимающе смотря на дверь, открывает.       И его тут же толкают в грудь.       Пока он пытается удержать равновесие, слышится щелчок замка на двери.       — А вот и я. — Хван, почти с неадекватным видом, резко обнимает его за талию.       Минхо всё ещё переваривает, чувствуя явное возбуждение коллеги.       — Ты, блядь, охерел? — вырывается у него запоздало. Но рот вдруг накрывает рука Хёнджина — крепко, что даже не укусить.       — Тише, Ли, — Хван начинает тереться об него, стимулируя. Одной рукой держит за талию, другой крепко закрывает рот.       Минхо соображает медленно. Даже его член работает быстрее, чем мысли сейчас. Голова пустая. Ватная. Только тело реагирует — на тепло, на давление, на чужое дыхание около уха.       Хёнджин прижимается сильнее. Минхо чувствует — через одежду, через кожу, через этот грёбаный вакуум внутри, который вдруг начинает пульсировать.       Стыдно. Должно быть стыдно. Но внутри — только тёмное любопытство. И пустота, которая хочет, чтобы её заполнили. Любым способом.       — Не дёргайся, — шепчет Хван ему в шею. Губы горячие. Язык проводит по коже, и Минхо вздрагивает. — Ты же хочешь. Я вижу.       Минхо хочет ответить. Послать. Но рука на рту не даёт. А член упирается в ширинку, предательски выдавая всё, что мозг ещё пытается скрыть.       Хёнджин смеётся тихо. Почти беззвучно.       — Молчишь? Хорошо. Так даже лучше.       Он смотрит в глаза. Близко-близко. В тёмных глазах — ни капли того мёртвого спокойствия, что было вчера. Там голод. Там что-то, от чего у Минхо подкашиваются колени.       — Ты всю ночь мне снился, — Хван говорит это буднично, будто о погоде. — С этим своим взглядом — потерянным и злым одновременно.       Рука с лица убирается. Но Минхо не кричит. Не двигается. Стоит, прижатый спиной к стене, и смотрит.       — Ты пьян, — выдыхает он.       — Чуть пьянее, чем за стойкой, — Хван улыбается. Той самой лёгкой улыбкой. Но глаза горят. — А ты? Ты трезв, Минхо? Или уже давно пьян своей жизнью настолько, что не понимаешь, где реальность?       Минхо не отвечает. Ответа нет.       Хёнджин тянется к его ремню. Медленно. Спрашивая взглядом.       Минхо мог бы остановить. Мог бы ударить. Мог бы уйти.       Но внутри — только пустота. И желание хоть что-то почувствовать. Даже это. Даже так.       Даже с ним. Особенно с ним.       Он закрывает глаза и позволяет.       — Умница, — шепчет Хван, расстёгивая ширинку. — Я знал, что ты не оттолкнёшь.       Минхо ненавидит себя за это. За то, что не двигается. За то, что хочет. За то, что впервые за долгое время чувствует не тошноту.       А что-то живое.       Ему нравится.